Последнее дитя Аушвица

Наоми мерит шагами узкие проходы Блока 24, останавливаясь, когда усиливается боль, чтобы опереться о нары и продышаться. Ей бы хотелось, чтобы страх можно было выдышать из себя, как боль. Она повидала столько женщин, прошедших через это, в ее последний год в Аушвице-Биркенау. И вот теперь ее очередь. Теперь она тоже производит на свет жизнь в лагере смерти.

Боль отступает, и она снова начинает ходить взад-вперед по утоптанному земляному полу под напряженными взглядами женщин, ожидающих своей очереди. Сколько бы нацисты ни старались, жизнь продолжается. Сколь бы низко они ни ценили женщин, которых держат в плену, ценность, которую сами эти женщины придают друг другу, помогает им выживать. Наоми знает, что рядом, наготове, заботливые руки, стремящиеся даровать ей утешение, поддержку и силу. «Ты сможешь, Наоми».

Она сможет, и ей это известно. Ей по силам дать этому ребенку жизнь. Удастся ли ей ее сохранить – другой вопрос, и он пугает гораздо сильнее боли. Наоми обводит взглядом мрачное помещение с голыми нарами в три этажа, на которых лежат беременные женщины, и грязными окнами, сквозь которые видны заборы под током и угрожающие сторожевые вышки.

Это не место для младенца.

Но ему суждено родиться здесь. И очень скоро.

Схватка скручивает тело Наоми, и она сгибается пополам, стараясь не закричать. Все происходит так быстро! Ее ребенку не терпится увидеть мир. Он настоящий грек.

Боль накатывает волнами, и теперь это не родовая схватка, а удар ножом в сердце от мысли, как все должно было произойти на самом деле. Она должна бы лежать в постели в Салониках, мать – сидеть рядом с ней, а ее возлюбленный Кристос нервозно расхаживать по спальне. Ласковое осеннее солнышко блистало бы на поверхности Эгейского моря, а она рассасывала бы кусочки домашней баклавы, которые придали бы ей силы и помогли малышу вступить в мир заботы и любви. Этого нового Деметриу встретила бы шумная и добродушная семья, а не страх и ужас Аушвица-Биркенау.

Однако нет смысла думать, как все должно было бы быть. Воспоминания о прошлом лишь усиливают скорбь, а мысли о будущем – страх. Надо сосредоточиться на настоящем. Наоми кладет ладонь на пульсирующий живот и думает о рождающемся младенце.

Женщина вбегает в барак со скоростью, какую редко увидишь в этой юдоли мучений и голода.

– Новости! – кричит она. – У меня новости. Грецию освободили!

Наоми вскидывает на нее глаза. Боль по-прежнему разрывает ее тело на части, но это не имеет значения.

– Освободили? – повторяет она. – Грецию?

Известие слишком хорошее, чтобы в него поверить, но женщина быстро кивает:

– Да! Сегодня сообщили по секретному радио.

– Освободили… – повторяет она опять.

Слова звучат для нее как древний заговор, шепот надежды. Ее страна свободна. Нацисты ушли из Салоник, их изгнали, одержали над ними верх. Как прекрасно!

Снаружи лает собака, кто-то вскрикивает, гремит выстрел. Наоми испускает стон. Какое значение имеет освобождение ее страны, когда сама она взаперти, за колючей проволокой ненависти? Свобода от нее в полутора тысячах километров, и ей их никак не преодолеть. А прямо сейчас, Господи помоги, она рожает ребенка.

– Тужься! – командует акушерка.

Наоми не хочет выпускать свое драгоценное дитя в грязь и ужас Аушвица, но у нее нет другого выбора, кроме как подчиниться. Она может лишь возносить молитвы да надеяться на те крошечные искорки доброты, за которые они все так отчаянно цепляются. Верить, что очень скоро свобода доберется и до их жуткого лагеря. Пока ее окружает любовь других узниц, Наоми сумеет продержаться и спасти своего малыша.

Салоники, Северная Греция

Глава 1. Март 1942 года. Наоми

Наоми Деметриу скорчилась в тени, с быстро колотящимся сердцем глядя на дыру в заборе синагоги. Нацисты столько всего отняли у греческих евреев, но сегодня ей выдался шанс кое-что вернуть себе. Надо только набраться храбрости.

Она смотрела на ящик овощей, стоящий возле стены, буквально пожирая их глазами. Красные перцы и помидоры казались невероятно яркими среди холодной серости самой суровой зимы, что видели Салоники за долгие годы. Она почти ощущала их свежий аромат, почти чувствовала вкус в пересохшем рту. От голода в желудке заныло. Подумать только, какой суп они могли бы сварить с этим роскошеством! Скольких людей смогли бы накормить!

А нацисты бросят все свиньям.

– Не в этот раз, – решительно прошептала она.

Эсэсовцы отобрали их прекрасную синагогу, чтобы разместить в ней конюшню и, наивысшее оскорбление, свинарник. Двое охранников караулили входные двери; еще один обходил здание по кругу. Священный храм был таких размеров, что на каждый круг требовалось не меньше пяти минут – предостаточно времени. Все, что Наоми следовало сделать, – дождаться, пока горизонт будет чист, пролезть через дыру в заборе, пересечь двор и схватить ящик. Проще простого.

Но если они ее поймают, то, скорее всего, застрелят. И это еще если повезет. Если нет, они забьют ее до смерти, или натравят на нее собак, или отвезут в тюрьму гестапо и будут пытать, пока она не признается в предательстве, или шпионстве, или в чем угодно еще, что придет им в голову, лишь бы прекратились мучения. Наоми поежилась и оглянулась на своего спутника, прятавшегося под козырьком двери.

– Тебе не обязательно это делать, – шепнул Петрос.

Она указала на овощи:

– Но без них мы будем голодать.

Наоми не преувеличивала. Нацисты захватили Грецию в прошлом апреле и присвоили весь урожай, чтобы прокормить свои войска. Грекам выдавали карточки, обеспечивавшие скудный паек, и они едва выживали. Каждое утро на улицах находили мертвые тела, и родные покойных зачастую сами были слишком слабы, чтобы погрузить их на тележку, в то время как нацисты скармливали чудесные спелые овощи своим чертовым свиньям.

– Ты погляди на них! – Наоми дернула Петроса за рукав. – А теперь на нее.

Она указала на женщину, пришедшую к синагоге умирать. Ее пустые глаза смотрели в серое небо. От чего умерла эта бедняжка: от голода или от безнадежности? В Салониках в эту зиму трудно было сказать.

– Так будет и с нами, – слабо произнесла Наоми.

– Давай я заберу ящик, – предложил Петрос.

– Ты не пролезешь.

Дыра в заборе была слишком тесной для его широких плеч; лезть предстояло Наоми. Она сделала шаг вперед и сразу отступила, заслышав стук сапог по мраморным плитам. Ее сердце опять тревожно забилось, и Наоми обрадовалась, что крепкая рука Петроса подхватила ее.

– Я должна пойти, – прошептала она. – Ради Кристоса.

Она услышала, как Петрос тяжело вздохнул, а его подбородок коснулся ее макушки, когда он неохотно кивнул. Кристос был младшим братом Петроса и парнем Наоми. В прошлом году в бою он получил тяжелое ранение, и ему требовалась пища, чтобы набираться сил, – пища в этом самом манящем ящике.

Сапоги остановились, и Наоми, выглянув из укрытия, увидела эсэсовца, стоящего над мертвой женщиной. Он презрительно фыркнул и пнул ее ногой, отчего из рук женщины выпал сверток. Нацист двинулся дальше, но тут взревел мотор, и эсэсовский автомобиль подкатил к главным воротам. Охранник поспешил туда – посмотреть, что за важное начальство к ним пожаловало.

– Сейчас? – спросила Наоми.

Петрос сглотнул.

– Ты уверена? Если…

Но она уже сорвалась с места – чтобы не успеть передумать. Задержав дыхание, Наоми протиснулась в дыру и встала, ничем не защищенная, посреди некогда прекрасного двора величественной синагоги.

– Не покинь меня, Господи, – пробормотала она и бросилась вперед по мраморным плитам.

За эту голодную зиму она сильно исхудала и стала такой легонькой, что ступала совсем неслышно в своих мягких туфлях. Она потянулась к ящику и схватила его. В ноздри хлынули сладкие ароматы перцев и томатов, придавая ей сил, и уже через несколько секунд она передавала неслыханные яства Петросу. Сердце Наоми пело. Она справилась! Осмелилась войти в логово льва и забрать пищу, которую чудовища похитили.

И тут внезапно она услышала это: писк, жалобный и тихий, но не умолкающий. Растерянная, Наоми оглянулась. Звук раздался снова. Это не был окрик охранника или коллаборациониста. Нет, плакал ребенок.

Ее глаза метнулись к свертку на земле, и она увидела, что из любовно завернутого белого одеяльца торчат, подергиваясь, две крохотных ручки. Наоми непроизвольно охнула.

– Наоми, нет!

Петрос попытался схватить ее, но Наоми уже бежала назад к синагоге по опасной плоскости мрамора. Из-за здания доносился шум; там встречали высокого гостя. Эсэсовец мог появиться из-за угла в любую минуту. Если она не заберет ребенка, его затопчут до смерти, а этого она допустить не могла.

Тяжело дыша, она подхватила малютку с камней. Кровь пульсировала у Наоми в голове, но в ее объятиях ребенок затих, и она ощутила его сердцебиение, призывавшее поторопиться. Еще несколько шагов, и она опять протиснулась в дыру, чтобы передать Петросу свою находку.

– Ты рисковала жизнью, Наоми, ты…

– Отчитаешь меня потом, Петрос. Бежим!

Радость пузырилась у нее внутри, когда она держала на руках ребенка. Петрос подхватил ящик с овощами, и вдвоем они помчались по петляющим улочкам Салоник, стремясь оказаться в безопасности. Она справилась! Добыла им овощей, чтобы Кристос снова стал сильным. А еще спасла ребенка бедняжки-матери.

– Ты сумасшедшая, Наоми Деметриу! – воскликнул Петрос, когда они подбежали к входной двери его дома и ворвались внутрь. – Храбрая, но безрассудная. Что ты собираешься делать… с ним?

Одеяльце развернулось, открыв их глазам младенца – мальчика, притом необрезанного. Наверняка его мать была еврейкой, раз пришла искать утешения у стен синагоги, поэтому, вероятно, ей просто не выпало возможности провести церемонию. Все раввины в Салониках были заняты чтением молитв по бессчетным мертвецам.

– Сама не знаю, – призналась Наоми, заворачивая ребенка обратно.

Мать Кристоса вышла им навстречу.

Миссис Арити обняла Наоми, повосхищалась овощами и склонилась над малышом. Все испытывали радость и облегчение. На секунду Наоми представила охранника, пинающего мертвую женщину, и задумалась, что было бы с ней, если бы он ее поймал, но отогнала от себя эту мысль. Она была в безопасности, и сегодня на ужин их ждал сытный суп.

– Где Кристос? – спросила она.

– В постели.

Наоми знала, что ответ будет таким – как обычно. Кристос и Петрос записались в добровольцы, чтобы сражаться с итальянцами, когда те в 1940-м вторглись в их страну, и ушли на фронт, распевая военные песни. О, как Наоми гордилась своим прекрасным возлюбленным в тот момент! Всего шестнадцать лет – а уже такой высокий, и сильный, и готовый «размазать этих макаронников». Как и все они. Греческое радио сообщало об одной победе за другой; все выглядело так, будто греки успешно теснят захватчиков. Никому не победить греческих храбрецов, настаивали в новостях, и это была правда.

Пока не пришли немцы.

Гитлеровские танки пересекли их границу в тот же день, когда Петрос притащил Кристоса домой с поля боя – раненного и белого как смерть. Пуля пробила возлюбленному Наоми легкое, и в полевом госпитале ему сделали операцию. Та прошла успешно, но он ужасно ослабел и нуждался в отдыхе и восстановлении. Мать все устроила для него у них дома, но три дня спустя войска вермахта ворвались в Салоники. Они отняли у местных жителей жилье, их урожай и их лекарства, и почти год спустя Кристос все еще был опасно слаб.

– Этот малыш его развеселит, – решительно сказала Наоми и прошла к нему в спальню.

Ее любимый полусидел в подушках, накрытый одеялом по грудь. Он был бледный и худой, но при виде Наоми на его истощенном лице проступила улыбка.

– У тебя получилось!

Она наклонилась его поцеловать.

– Само собой.

– Я боялся за тебя.

– Со мной все хорошо. Я все сделала быстро. Никто ничего не заметил.

– Теперь-то уж, наверное, заметили.

– О да! Вот они разозлились! Но их жирные свиньи и так проживут, а у тебя будет чудесный наваристый суп, чтобы ты выздоравливал.

Он усадил ее на кровать и перевел взгляд на сверток:

– Это не овощи, Наоми.

– Нет. Его мать умерла, Кристос. Я не могла его бросить.

– Ну конечно, не могла. – Он поцеловал ее. – У тебя слишком мягкое сердце.

– В противном случае ты не любил бы меня.

– Если бы это сохранило тебе жизнь, то да.

Наоми покачала головой:

– Вы с Петросом одинаковые! Я же жива, видишь?

– И это чудесно! – согласился Кристос. Потом посмотрел на ребенка, и его лицо смягчилось. – Можно мне его подержать?

– Держи. – Наоми осторожно передала Кристосу младенца.

Он поглядел на Наоми, и его глаза увлажнились от слез.

– Ты спасла ему жизнь!

– Любой на моем месте поступил бы так же.

– Но все-таки это сделала ты. Значит… теперь он твой? – Кристос сглотнул и поправился: – Наш с тобой?

По спине Наоми побежала дрожь.

– Наш ребенок, Кристос?

– Наш ребенок, которого мы вырастим вместе.

– Только не вздумай вбить себе в голову эти глупости, братик, – перебил его Петрос, входя в комнату с кружкой козьего молока и детским рожком. – Мама говорит, что ребенка можно накормить вот этим, но мы не можем себе позволить еще один рот. Я уже отправил человека в приют, сказать, чтобы его там ждали.

Руки Кристоса крепче сжались вокруг спасенного младенца, и он перевел взгляд на Наоми, ожидая, что та запротестует. Она и хотела, честное слово, но знала, что Петрос прав. Молоко необходимо было беречь для Кристоса. Если они станут кормить им ребенка, ее любимый может умереть. В Салониках в 1942 году приходилось делать непростые выборы.

– Монахини лучше о нем позаботятся, – заверила она Кристоса, гладя мягкую головку малыша. – А у нас скоро будут собственные дети.

– Не очень скоро, – поправил Петрос. – Свобода сейчас важней.

– Но что такое свобода? – спросил Кристос задумчиво. – Она в том, чтобы управлять своей страной или просто своим домом?

Петрос в ужасе вытаращился на него:

– Это одно и то же! Ну же, Кристос! Неужели ты уступишь и позволишь Гитлеру забрать Грецию?

– Он уже ее забрал, Петрос! Так, может, пора перестать волноваться о том, кто всем руководит, и больше заботиться друг о друге?

У Наоми защемило сердце. В словах Кристоса была немалая доля правды, но, лежа в постели, он не видел, что творят с их страной немецкие оккупанты. Сначала они захватили в Салониках власть, потом их улицы, а теперь захватывали и дома – отбирали у людей их деньги и свободу, особенно у евреев. Пока что богомерзкие Нюрнбергские законы, по которым евреи считались «недочеловеками», в Греции еще не действовали, но именно еврейские дома в первую очередь реквизировали для нацистских офицеров, еврейские пайки сокращали, а мужчин-евреев хватали на улицах и заставляли работать на оккупантов. Немцы захватили контроль над рестораном родителей Наоми, в двух кварталах отсюда, поставили туда немецкого шефа и вынудили ее семью обслуживать заносчивую нацистскую клиентуру, почти не платя за это.

– У нас скоро будут собственные дети, – повторила она Кристосу, целуя его, прежде чем перевести взгляд на его старшего брата. – Я сама отнесу малыша в приют, Петрос.

Тот коротко кивнул:

– Хорошо. – Он уже собрался уходить, но на пороге остановился и оглянулся. – Мне очень жаль.

Наоми слабо ему улыбнулась. Петрос был суровым парнем, но в то же время и добрым. Он хотел, чтобы все они присоединились к отрядам андартов – повстанцев, – которые формировались в горах. Отряды вели партизанскую войну против нацистов, защищая деревни, и питались от земли. Жизнь там будет тяжелой, предупреждал Петрос, но свободной. Возможно, он был прав, но Петрос подходил для таких условий, а Кристос – пока нет.

Наоми отогнала эти тревожные мысли, снова взяла ребенка и стала кормить его из рожка.

– Ненавижу войну, – произнесла она печально.

– Я тоже, – согласился Кристос. – Я шел воевать, полагая, что меня ждет почет и слава, но все оказалось не так, Наоми. Война – это ужас, и страх, и… напрасные потери. Растрата денег, ресурсов страны, человеческих жизней. Все, чего я хочу, – жениться на тебе, кормить семью и растить наших детей. Почему мне не позволено сделать это?

Наоми понятия не имела, но знала: если задумается хоть на минуту, то не сможет сдержать ярость. А это никому не принесет добра.

– Они не помешают нам любить друг друга, – пообещала она. – Не помешают быть вместе. Мы не позволим.

Он прижался губами к ее губам, и Наоми растворилась в сладком поцелуе. До шестнадцати ей оставался еще год, и она не была уверена, что продержится столько, не отдавшись этому мужчине. Она прильнула к нему, и он застонал, но тут ребенок протестующе пискнул, и они отстранились, улыбаясь друг другу. В Салониках могло быть уныло, и трудно, и голодно, но кроме тягот там была и любовь, и она помогала им выжить.

Из кухни потянуло божественным ароматом овощного супа.

– Так и не терпится попробовать… – начала было Наоми, но ее прервал стук в дверь. Два удара, резких и коротких.

Она замерла. Первым делом ей пришло в голову, что раскрылось ее воровство, – в нацистской Греции ничто не проходило безнаказанным. Схватив Кристоса в объятия, пока в дверь продолжали стучать, она молилась, чтобы кража не привела к аресту.

Глава 2. Льеке

Льеке Деметриу стучала в двери Арити, торопясь оказаться внутри, пока какой-нибудь солдат не пройдет по улице. Какой-нибудь другой солдат. Она оглянулась на молодого немца, возвышавшегося у нее за спиной, и поежилась.

Хельмут – ее друг, напомнила она себе. Он – сын партнера отца по бизнесу и гостит у них в доме. Ну, в некотором смысле…

Двое эсэсовцев в угрожающих черных формах промаршировали мимо, и Льеке опять постучала.

– Пожалуйста! Впустите меня.

Дверь распахнулась, и миссис Арити охнула при виде нее.

– Льеке?!

– А вы кого ждали?

– Нацистов, – последовал мрачный ответ.

Льеке почувствовала, как Хельмут сжался у нее за спиной, но заставила себя улыбнуться.

– Я принесла кое-что для Кристоса.

Она протянула сверток, перевязанный веревочкой, но тут из дальней комнаты выскочила Наоми.

Естественно, она здесь, подумала Льеке, и ее сердце упало. Ее младшая двоюродная сестра была забавной, но в то же время упрямой, своенравной и до невозможности красивой.

– Это мясо? – восторженно воскликнула Наоми.

– Баранья нога, – подтвердила Льеке.

– Ничего себе! Отличная работа, сестричка. Заходи.

Льеке сглотнула. Петрос Арити показался в коридоре, и теперь они все смотрели на нее. Больше всего на свете Льеке хотелось к ним присоединиться, но…

– Я не одна, – сказала она.

– А кто с тобой?

– Хельмут. – Льеке опять сглотнула; Хельмут выступил вперед и кивнул.

– Хельмут?! – охнула Наоми, и ее лицо скривилось от отвращения при виде юноши в униформе вермахта. – Немец?

– Все не так, как ты думаешь, – торопливо перебила ее Льеке. – Хельмут – наш друг.

Она покосилась на молодого человека, искренне прижавшего руку к груди. Возможно, отцу Льеке порекомендовали – ладно, приказали – принять его в дом, но он знал Хельмута много лет до войны, и тот был добрым, вежливым и веселым. К тому же он часто приносил им угощения вроде баранины, которую она отдала Арити, о чем сейчас уже почти жалела.

– Хельмут – враг, Льеке, – отрезала Наоми.

Петрос толкнул ее плечом, и она зажала рот рукой.

– Скажем так: Хельмут – представитель оккупантов, поэтому… поэтому…

– Я понимаю, – сказал Хельмут на ломаном греческом. – Я уже ухожу.

– Но ты же принес мясо! – запротестовала Льеке.

– И надеюсь, оно вам понравится. Хорошего дня.

Он щелкнул каблуками начищенных сапог и двинулся прочь.

Льеке проводила его глазами, не зная, как поступить. Наоми решила за нее – втащила сестру в дом и захлопнула дверь.

– Ты хоть понимаешь, что делаешь? – рявкнула она.

Льеке ощетинилась. Ее кузина была невыносимой, но с этими огромными зелеными глазами и личиком в форме сердечка всегда выходила сухой из воды – что бы ни натворила. Их отцы были родными братьями, старшими в многочисленной семье, и оба в молодости поездили по Европе. Отец Льеке, Николаус, женился на Сигрид, элегантной студентке из Австрии, а отец Наоми, Исаак, на Агате – дерзкой польке. Оба привезли своих жен в Салоники, но если отец Льеке продолжил заниматься международной торговлей и построил для своей семьи большую виллу на берегу моря, отец Наоми предпочел завести небольшой ресторанчик в оживленном еврейском квартале. Семьи были близки, но их образ жизни кардинально различался.

– Я принесла для Кристоса баранину, – в свою защиту сказала Льеке. – Чтобы он поправлялся. Но если вы против…

– Конечно нет, – перебила Наоми и неловко добавила: – Спасибо тебе.

– На здоровье.

– Но…

– …но о чем ты думала, когда вела к нам нациста? – закончил Петрос за нее – настоящий андарте, каким стремился стать.

Льеке закусила нижнюю губу, твердо решив, что не даст себя запугать. Она знала, что права.

– Хельмут – не нацист. Он обычный германский солдат, делающий свою работу.

– Свою работу по захвату нашего города? Наших домов, и машин, и нашей еды? Не говоря уже о нашей свободе?

– Работу по поддержанию порядка, – парировала Льеке.

Своими зелеными глазами Наоми с осуждением оглядела сестру с головы до пят.

– Ты что, коллаборационистка, Льеке?

Та охнула, потрясенная.

– Нет!

Почему надо все видеть только черно-белым? Ее с детства приучали восхищаться Германией. То была страна Бетховена и Гете, родина знаменитых изобретателей и композиторов. Много лет они с Тоби, младшим братом, каждое лето ездили к родителям матери в чудесный курортный городок Карлсбад, и Льеке не могла поверить, что люди, прогуливавшиеся там в очаровательных платьях и шляпках, не самый цивилизованный народ на свете.

– Хельмут папин друг, – запротестовала она. – Он хороший. И он хочет помочь. Что в этом плохого?

– Повзрослей уже, Льеке! – воскликнул Петрос, такой же неумолимый, как Наоми. – Он враг.

– Тише, – шикнула на них его мать. – Не надо спорить. Этот юноша принес баранину для супа. Так что спасибо ему.

– Но мама…

– Спасибо ему, Петрос.

– Ладно, мам.

Петрос с недовольным видом склонил голову, но Льеке была признательна миссис Арити.

– Возможно, ты захочешь поздороваться с Кристосом? – предложила та. – Раз уж была так любезна и принесла ему вкусной еды.

Вежливость заставила Льеке согласиться, хотя она и чувствовала себя крайне неловко. Ее мама любила Кристоса, который приходил к ней на уроки немецкого, и старалась ему помочь после того ужасного ранения – потому и прислала баранину. Но он был парнем Наоми, и Льеке страшно смущалась, входя в его комнату в сопровождении кузины.

Она ахнула от изумления, увидев младенца у Кристоса на руках.

– Что это такое? – запинаясь, пробормотала она.

– Ребенок, – сухо ответила Наоми.

Льеке зыркнула на нее.

– Я понимаю! Но что он тут делает?

– Наоми стащила его вместе с овощами, – объяснил Кристос.

– Она очень храбрая, – добавил Петрос, заходя в спальню следом за ними.

Льеке постаралась не застонать.

– И что вы собираетесь с ним делать? – напряженно спросила она.

– Отнести в приют, – ответил Петрос.

– Я хотела его оставить, – обратилась к ней Наоми. – Бедняжке нужна мать.

– И отец, – вставил Кристос.

– Но Петрос говорит, мы не сможем прокормить еще один рот, – вздохнула Наоми.

– Не сможем, – подтвердил Петрос сурово. – Тебе пришлось украсть, чтобы прокормить нас, Наоми. Ты отнесешь его в приют.

– Я знаю, – согласилась Наоми, повесив голову. – Я просто не уверена, что смогу.

Льеке предоставлялся шанс ретироваться с достоинством.

– Я могу его забрать, – предложила она.

– Ты?!

Неприязнь в голосе Петроса ее задела.

– Почему нет? Я часто хожу туда помогать монахиням, поэтому хорошо с ними знакома.

– Ты помогаешь в христианском приюте?

– Я помогаю в приюте, да. Разве вероисповедание имеет значение?