Последнее дитя Аушвица

Глава 4. 13 июля 1942 года. Льеке

Наоми так тряслась, что Льеке испугалась, как бы ее сестра не свалилась в наскоро вырытую могилу вслед за Кристосом, и протянула руку, чтобы ее удержать. Наоми с изумлением глянула на нее, а потом, благодарная, прислонилась к Льеке. Ее личико в форме сердечка было бледным, а глаза – красными от слез. Льеке невыносимо было видеть свою задорную кузину настолько убитой.

Она не одна была такой, потому что, пока их небольшая процессия проходила по еврейскому кладбищу в центре города, им попалось немало других женщин в черном, оплакивавших родных и любимых. После той ужасной субботы, которую в городе окрестили «Черной», на кладбище прибыло новых могил, и каменотесы трудились от зари до темна, выбивая имена погибших на памятниках.

– Мне очень жаль, – сказал Петрос. – Я должен был его защитить.

– Никто не смог бы защитить его от этих чудовищ, – решительно возразила Льеке.

– Даже Хельмут, – добавила Наоми, пожимая сестре руку.

Они слышали, что молодого солдата бросили в тюрьму. Льеке казнила себя за то, что отказывалась говорить с ним, и даже Петрос переживал, что сомневался в его дружбе, хотя у него были собственные трудности. Его зачислили в трудовой батальон – именно туда якобы записывали мужчин на площади, – и на похороны брата он явился в сопровождении охраны, которая сейчас дожидалась, чтобы отвести Петроса на работы.

– Нам всем надо бежать в горы, – прошипел он, когда они вышли за ворота кладбища. – А не надеяться на милость этих зверей.

– Надо, – согласилась Агата. – Мы не можем жить как рабы.

– Но и как дикари мы жить тоже не можем, – заметила Сигрид, прижимая руку к уху.

Льеке озабоченно глянула на мать. Ее ухо воспалялось уже не в первый раз, и сейчас она мучилась от боли.

– Пока все хорошо, – подтвердил ее отец, обнимая жену, – но когда придет зима, сложно будет сказать, кто более жестокий хозяин: природа или нацисты.

Все покачали головами.

Одна тетя Агата возразила:

– Нацисты.

В этот момент, словно в доказательство ее правоты, большая черная машина свернула к кладбищу, и из нее вылезли двое гестаповцев в кожаных плащах.

– Господин Николаус Деметриу?

Теперь уже Льеке пошатнулась, и Наоми придержала ее. Но кузине было не под силу помешать осуществиться злому року.

Отец Льеке сделал шаг вперед.

– Das bin ich, – сказал он на прекрасном немецком. «Это я».

Эсэсовцы удивились, но продолжали:

– Господин Николаус Деметриу, вы и ваша семья должны поехать с нами. У нас ордер на ваш арест.

– Арест? – Слово ударило Льеке, как кулак в живот.

Сигрид притянула к себе ее и Тони, так что Льеке оторвалась от Наоми и встала вместе с семьей перед гестаповцами.

– Только не дети! – взмолилась Сигрид.

Ее австрийский акцент заставил их еще раз сделать паузу – хотя снова ненадолго.

– Дети? – усмехнулся один, с головы до ног окинув Льеке взглядом. – Сколько им?

– Двенадцать и четырнадцать, – без промедления ответил Николаус.

Льеке открыла было рот, чтобы его поправить, но перехватила взгляд отца и осеклась. Всю жизнь ей внушали, что лгать нельзя, но под вражеской оккупацией обычные правила были неприменимы.

– Ладно, дети остаются. Но вот этот, – он схватил Тобиаса за руку, – поедет.

– Он же просто старик! – запротестовала Сигрид.

– Они тоже бывают опасными! – рявкнул гестаповец и затолкал Тобиаса в машину, смахнув красивую тирольскую шляпу с его седой головы.

Сигрид оттолкнула детей в сторону и, подобрав с земли шляпу, ласково надела ее обратно на отца. Льеке с гордостью смотрела на нее, но тут к ней обратился папа.

– Не пугайтесь, мои дорогие, – прошептал он, – это наверняка какая-то ошибка. Мы со всем разберемся и очень скоро вернемся домой. А пока, Льеке, ты за старшую.

Он что-то сунул ей в руку.

Она ощутила холод металла и, поглядев вниз, увидела ключ от дома.

– Папа… – начала было она, но его уже усадили в машину вместе с мамой и дедушкой, а потом дверцы с грохотом захлопнулись, и автомобиль сорвался с места, как будто для рейха важней всего в данный момент было запереть семью Деметриу в тюремной камере.

Льеке, ошеломленная, застыла на месте.

– Все будет хорошо, – сказала она Тоби. Но, господи помоги, она понятия не имела, что с ними станется на самом деле.

Она ощутила на плече теплую ладонь – рядом стояла тетя Агата и смотрела на племянницу необычно ласковыми глазами.

– Лучше вам пойти с нами, детка. Мы за вами присмотрим.

Льеке сжала в ладони ключ от дома. Вспомнила слова отца: Ты за старшую.

– Вы очень добры, – ответила она. – Но, думаю, нам лучше быть дома на случай, если появится какая-то информация.

Агата кивнула, и Льеке поняла, что поступает правильно. В конце концов, ей шестнадцать лет, что бы там ни подумали нацисты. Агата пообещала регулярно заглядывать к ним и помогать, Наоми добавила что-то милое, но слишком уж больно было смотреть на них, стоящих вместе, там, где только что стояли ее родители, поэтому Льеке поблагодарила родных, взяла Тоби за руку и решительно зашагала в сторону дома.

Вставляя в дверь отцовский ключ, она уже не чувствовала себя такой храброй. Хорошо, когда тебе доверяют, но Льеке вовсе не хотелось за все отвечать. Ей хотелось оказаться в безопасности: чтобы о ней заботились, подтыкали одеяло, а родители рядом тихонько переговаривались. Вместо этого она топталась в прихожей пустого дома, а Тоби смотрел на нее, не зная, что делать дальше.

– Нам надо поесть, – сказала она.

Льеке не чувствовала голода, но ужины были священным семейным ритуалом, поэтому она провела Тоби на кухню и заглянула в шкафчик, пожалев, что мать всегда делала больший упор на уроки, нежели на приучение ее к домашним обязанностям. Сигрид училась в Австрии в университете, когда Николаус женился на ней и увез в Салоники, и хотя ей нравилось в новой стране, она не придерживалась традиционного убеждения, что женщинам следует сидеть дома. Она настаивала, чтобы Льеке училась, а не осваивала на кухне рецепты долмадес и папуцакьи, чтобы кормить мужчин. И вот теперь Льеке в растерянности глядела на банки с крупами на полках. Она знала, что фасоль вроде бы нужно замачивать, а что потом?

– Меня мутит, – пожаловался Тоби. И правда, его лицо стало зеленым.

– Давай выйдем на воздух.

Льеке вывела его на террасу; обоих инстинктивно тянуло к бирюзовой воде. Однако сегодня безмятежность моря показалась им противоестественной, а люди, купавшиеся у берега, жестокими и бессердечными. Льеке хотелось закричать: «Вы разве не знаете, что произошло?» – мужчинам, рыбачившим со своих лодок, детям, нырявшим за раковинами, и женщинам, плававшим на мелководье с подушечками на шеях. Но, конечно, она этого не сделала. Трагедия была только их, Тоби и ее.

– Как мы будем жить? – спросил ее брат жалобно.

Льеке понятия не имела. Действительно, как? Их родителей увезли в тюрьму без смены одежды, без еды, даже без лекарств для маминого воспаленного уха, и она была бессильна им помочь. Хотя… Глядя на море, она вспомнила лицо гестаповца в тот момент, когда мама заговорила с ним на своем безупречном немецком. Вспомнила уважение, которое вызвал у нацистов австрийский акцент Сигрид, и некоторое послабление, к которому он привел. Поскольку мама говорила на языке оккупантов, ее усадили в машину как достойную гражданку, а не затолкали как рабыню. И она, Льеке, тоже так сможет.

– Я пойду и поговорю с ними, – заявила она Тоби.

– В гестапо?!

– Да. Я спрошу, где мама, папа и дедушка и можем ли мы как-то им помочь.

– Но Льеке, вдруг они и тебя заберут?

Она сглотнула.

– Не заберут.

Тоби посмотрел на нее, и Льеке увидела в его детских глазах скепсис. Он тянулся вверх и уже почти догнал ее по росту, но все равно оставался ее маленьким братишкой.

– Я обещаю.

Он покачал головой.

– Ты не можешь обещать, – сказал он слабым голоском.

Ее сердце упало. Тоби был прав. Если завтра она пойдет в логово врага, то может как улучшить ситуацию, так и сделать ее гораздо, гораздо хуже.

На следующий день Льеке стояла перед штаб-квартирой гестапо на модной улице Ольга Василис, дрожа всем телом. Штаб-квартира находилась в ста метрах от их дома, в красивом особняке из красного и белого мрамора с остроконечной крышей и элегантными балюстрадами. Казалось, он предназначался лишь для того, чтобы очаровательные дамы распивали в нем коктейли в своих лучших нарядах, но сейчас все ставни там были закрыты, снаружи стояла вооруженная охрана, и роскошное здание так и излучало угрозу.

Ходили слухи, что кабинеты нацистов находятся наверху, а в подвале – тюрьма, чтобы никто не слышал криков оттуда. Не то чтобы нацистов беспокоило, не прознает ли кто про их жестокие методы, нет – скорее всего, узников запирали в подвале, просто чтобы они чувствовали себя еще более беспомощными. При мысли о том, что ее любимые родители сейчас во власти этих людей с ледяными глазами, в груди Льеке вспыхнула ярость, породив нечто вроде отчаянного мужества, и она решительно устремилась вперед.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Узо – греческая анисовая водка.