Теория справедливости. На каких идеях выросли либералы

Предварительное замечание

В 1869 году, будучи впечатлён тем, насколько даже в течение последних двадцати лет, когда мир, казалось, был всецело занят иными вопросами, социалистические идеи мыслителей-теоретиков распространились среди рабочих во всех цивилизованных странах, господин Милль задумал написать книгу о социализме. Будучи убеждён, что неизбежные тенденции современного общества будут всё более выдвигать связанные с ним вопросы на первый план, он считал делом огромной практической важности их основательное и беспристрастное рассмотрение и определение путей, посредством которых наилучшие теоретически проверенные концепции могли бы быть применены к существующему порядку вещей – без prolongation страданий, с одной стороны, и без излишних потрясений – с другой. Поэтому он спланировал работу, которая должна была исчерпывающе охватить всю тему, пункт за пунктом; и главы, публикуемые ныне, являются первыми черновыми набросками, заложенными в основание этого труда. Впоследствии, когда работа была бы полностью написана, а затем переписана, согласно привычке автора, эти главы, возможно, не появились бы в нынешнем порядке; они могли быть включены в различные части сочинения. Я не без колебаний уступила настоятельному желанию редактора этого журнала и отдаю эти главы миру; но я выполнила его просьбу, поскольку, помимо того что они, как мне кажется, обладают большой внутренней ценностью и особым отношением к проблемам, ныне властно привлекающим общественное внимание, они, полагаю, не умалят даже чисто литературной репутации их автора, а скорее явят собой пример того терпеливого труда, с которым создаётся добротная работа.

Введение

В великой стране за Атлантикой, которая ныне является едва ли не самой могущественной страной в мире и вскоре станет таковой бесспорно, господствует всеобщее мужское избирательное право. Таков же политический ценз во Франции с 1848 года, и таковым он стал для Германского союза, хотя и не для всех отдельных государств, в него входящих. В Великобритании избирательное право ещё не столь широко распространено, но последний Акт о реформе допустил в так называемую конституционную палату столь многочисленную массу живущих на недельную заработную плату, что как только, и всякий раз, когда они решат действовать сообща как класс и употребят для достижения какой-либо общей цели всю избирательную власть, которую дают им наши нынешние институты, они будут оказывать, хотя и не полное, но весьма значительное влияние на законодательство. А ведь это именно тот класс, который, на языке высших слоёв, не имеет в стране собственнического интереса. Конечно, в действительности они имеют наибольший интерес, ибо их насущный хлеб зависит от её процветания. Но они не связаны (можно сказать, подкуплены) каким-либо особым собственным интересом, поддерживающим собственность как таковую, и уж тем более – поддерживающим неравенство собственности. Насколько простирается их власть ныне или будет простираться впредь, законы о собственности должны будут опираться на соображения публичного свойства, на оценку их способности содействовать общему благу, а не на мотивы сугубо личного характера, действующие на умы тех, кто контролирует правительство.

Мне кажется, что величие этой перемены до сих пор ещё отнюдь не осознано в полной мере ни теми, кто противился нашей последней конституционной реформе, ни теми, кто её осуществил. По правде говоря, восприятие англичанами тенденций политических изменений в последнее время несколько притупилось. Они видели столько осуществлённых перемен, от которых, пока они были лишь в перспективе, ожидали огромных последствий, – как зла, так и добра, – тогда как реальные результаты любого рода оказались далеко не столь значительными, как предсказывалось, что они пришли к ощущению, будто политическим изменениям вообще несвойственно оправдывать ожидания, и впали в привычку полусознательно верить, что такие изменения, когда они происходят без насильственной революции, не слишком или не постоянно нарушают на практике привычный для страны ход вещей. Это, однако, весьма поверхностный взгляд как на прошлое, так и на будущее. Различные реформы последних двух поколений были по меньшей мере столь же плодотворны в своих важных последствиях, как и предсказывалось. Предсказания часто ошибались относительно внезапности эффектов, а иногда и относительно самого рода эффекта. Мы смеёмся над тщетными ожиданиями тех, кто думал, что эмансипация католиков умиротворит Ирландию или примирит её с британским владычеством. В конце первого десятилетия действия Акта о реформе 1832 года лишь немногие продолжали верить и в то, что он устранит каждую важную практическую несправедливость, и в то, что он открыл путь ко всеобщему избирательному праву. Но ещё через двадцать пять лет его действия дали простор для широкого развития его косвенного воздействия, которое гораздо значительнее, чем прямое. Внезапные эффекты в истории обыкновенно поверхностны. Причины, уходящие глубоко в корни грядущих событий, производят наиболее серьёзную часть своих следствий лишь медленно и поэтому успевают стать частью привычного порядка вещей до того, как общее внимание будет привлечено к производимым ими переменам; когда же перемены становятся очевидными, поверхностные наблюдатели часто не видят их особой связи с породившей их причиной. Отдалённые последствия нового политического факта редко понимаются в момент их наступления, если только они не были оценены заранее.

Джон Стюарт Милль.

Такая своевременная оценка особенно легко осуществима в отношении тенденций перемены, внесённой в наши институты Актом о реформе 1867 года. Значительное увеличение избирательной власти, которое этот Акт предоставляет в распоряжение рабочих классов, постоянно. Обстоятельства, заставившие их до сих пор столь ограниченно пользоваться этой властью, по сути своей временны. Даже самым невнимательным известно, что рабочие классы имеют и, по всей вероятности, будут иметь политические цели, касающиеся их именно как рабочих классов, и в отношении этих целей они, правильно или ошибочно, полагают, что интересы и мнения других влиятельных классов противоположны их собственным. Сколь бы ни было замедлено ныне преследование этих целей отсутствием избирательной организации, разногласиями в их среде или тем, что они ещё не облекли свои пожелания в достаточно определённую практическую форму, столь же несомненно, как что-либо вообще может быть несомненным в политике, что они вскоре найдут средства сделать свою совокупную избирательную власть действенным орудием для достижения своих совокупных целей. И когда они это сделают, это будет не тем беспорядочным и неэффективным способом, который свойствен народу, не привыкшему к использованию законного и конституционного механизма, и не под влиянием побуждений простого инстинкта уравнительности. Инструментами станут пресса, публичные собрания и ассоциации, а также избрание в Парламент возможно большего числа лиц, связанных обязательствами отстаивать политические цели рабочих классов. Сами политические цели будут определяться определёнными политическими доктринами; ибо ныне политика научно изучается с точки зрения рабочих классов, и мнения, сложившиеся в особых интересах этих классов, организуются в системы и вероучения, которые претендуют на место на платформе политической философии на том же основании, что и системы, разработанные прежними мыслителями. Чрезвычайно важно, чтобы все мыслящие люди заблаговременно приняли в соображение, каковы, вероятно, будут эти народные политические вероучения, и чтобы каждый отдельный их пункт был подвергнут самому полному свету исследования и обсуждения, дабы, если возможно, когда настанет время, всё верное в них было принято, а всё ложное отвергнуто по общему согласию, и чтобы вместо враждебного конфликта – физического или даже только морального – между старым и новым лучшие части того и другого соединились в обновлённом социальном устройстве. При обычном темпе тех великих социальных перемен, которые совершаются не путём физического насилия, мы имеем впереди промежуток примерно в одно поколение; от надлежащего использования этого промежутка зависит, станет ли приспособление социальных институтов к изменившемуся состоянию человеческого общества делом мудрого предвидения или же борьбой противоположных предрассудков. Будущее человечества окажется под серьёзной угрозой, если великие вопросы будут оставлены на поле битвы между невежественными переменами и невежественным сопротивлением переменам.

Джон Роулз.

И обсуждение, которое теперь требуется, должно дойти до самых первых оснований существующего общества. Основополагающие доктрины, которые прежние поколения считали неоспоримыми, ныне вновь подвергаются испытанию. До нынешнего века институт собственности в той форме, в какой он был унаследован от прошлого, за исключением немногих пишущих теоретиков, не подвергался серьёзному сомнению, поскольку конфликты прошлого всегда были конфликтами между классами, каждый из которых был заинтересован в существующем устройстве собственности. Продолжать в том же духе долее будет невозможно. Когда в обсуждение включаются классы, у которых почти нет своей собственности и которые заинтересованы в институте лишь постольку, поскольку он является общественным благом, они не позволят ничего принимать на веру – уж точно не принцип частной собственности, законность и полезность которого отрицают многие из мыслителей, смотрящих с точки зрения рабочих классов. Эти классы несомненно потребуют, чтобы предмет во всех его частях был пересмотрен с самого основания; чтобы все предложения обойтись без данного института и все способы его видоизменения, которые имеют видимость благоприятствования интересам рабочих классов, получили самое полное рассмотрение и обсуждение, прежде чем будет решено, что предмет должен оставаться в нынешнем виде. Насколько это касается нашей страны, настроения рабочих классов до сих пор проявляли враждебность лишь к некоторым отдельным частям системы собственности. Многие из них желают изъять вопросы заработной платы из сферы свободы договора, что является одной из обычных прерогатив частной собственности. Более устремлённые из них отрицают, что земля является надлежащим предметом частного присвоения, и начали агитацию за её возвращение государству. С этим в речах некоторых агитаторов сочетается обличение того, что они именуют ростовщичеством, но без какого-либо определения того, что они под этим названием подразумевают; и этот клич, кажется, не местного происхождения, а был заимствован из сношений, недавно завязавшихся через Рабочие конгрессы и Интернациональное общество, с континентальными социалистами, которые возражают против всякого процента на деньги и отрицают законность получения дохода в любой форме от собственности, не связанной с трудом. Это учение пока не обнаруживает признаков широкого распространения в Великобритании, но почва хорошо подготовлена для принятия семян такого рода, которые широко разбрасываются из тех иностранных государств, где широкие общие теории и планы с грандиозными обещаниями, вместо того чтобы внушать недоверие, необходимы для популярности дела. Именно во Франции, Германии и Швейцарии антисобственнические доктрины в самом широком смысле привлекли под свои знамёна большие массы рабочих. В этих странах почти все, кто стремится реформировать общество в интересах рабочих классов, называют себя социалистами – обозначение, под которым понимаются и смешиваются планы весьма разнородного характера, но которое подразумевает по меньшей мере переустройство, в целом приближающееся к упразднению института частной собственности. И, вероятно, обнаружилось бы, что даже в Англии наиболее видные и деятельные лидеры рабочих классов обычно в своих личных убеждениях являются социалистами того или иного толка, хотя, подобно большинству английских политиков, лучше сознавая, чем их континентальные собратья, что великие и постоянные перемены в основополагающих идеях человечества не совершаются одним ударом, они направляют свои практические усилия к целям, кажущимся более достижимыми, и довольствуются тем, что удерживают все крайние теории до тех пор, пока не будет накоплен опыт действия тех же принципов в частичном масштабе. Пока таков будет характер английских рабочих классов, как и англичан вообще, они едва ли опрометчиво ринутся в безрассудные крайности некоторых иностранных социалистов, которые даже в здравомыслящей Швейцарии провозглашают себя готовыми начать с простого ниспровержения, предоставив последующее восстановление самому себе; и под ниспровержением они подразумевают не только уничтожение всякого правительства, но и изъятие всякой собственности всех видов из рук владельцев для использования на общее благо; каким именно способом, будет, говорят они, время решить впоследствии.

Роберт Нозик – идеолог правого либерализма и главный оппонент Роулза.

Открытое исповедание этой доктрины публичной газетой, органом ассоциации, является одним из любопытнейших знамений времени. Лидеры английских рабочих – чьи делегаты на конгрессах в Женеве и Базеле внесли наибольшую долю того практического здравого смысла, который там проявился, – едва ли начнут обдуманно с анархии, не составив никакого мнения о том, какая форма общества должна быть установлена взамен старой. Но очевидно, что всё, что бы они ни предложили, может быть правильно оценено, и основания оценки убедительны для общего сознания лишь на основе предварительного обзора двух соперничающих теорий, – теории частной собственности и теории социализма, – одна из которых неизбежно должна дать большую часть посылок в обсуждении. Поэтому, прежде чем мы сможем с пользой обсуждать этот класс вопросов в деталях, будет целесообразно рассмотреть с самых оснований общий вопрос, поднятый социализмом. И это рассмотрение должно быть проведено без враждебного предубеждения. Сколь бы неопровержимыми ни казались аргументы в пользу законов собственности тем, для кого они обладают двойным престижем незапамятного обычая и личного интереса, нет ничего естественнее, чем то, что рабочий человек, начавший размышлять о политике, смотрит на них совсем иначе. Достигнув после долгой борьбы в одних странах и почти достигнув в других той точки, где для них, по крайней мере, нет дальнейшего прогресса в области чисто политических прав, возможно ли, чтобы менее удачливые классы среди «взрослых мужчин» не задались вопросом: должен ли прогресс остановиться здесь? Несмотря на всё сделанное и на всё, что, по-видимому, будет сделано в расширении избирательных прав, немногие рождаются для великих богатств, а многие – для нищеты, делаемой лишь более раздражающей контрастом. Более не порабощённые и не поставленные в зависимость силой закона, огромное большинство находится в таком положении силой бедности; они всё ещё прикованы к месту, к занятию и к подчинению воле работодателя и отлучены случайностью рождения как от удовольствий, так и от умственных и нравственных преимуществ, которые другие наследуют без усилий и независимо от заслуг. Что это зло, равное почти любому из тех, против которых до сих пор боролось человечество, – в этом бедные не ошибаются. Но является ли оно необходимым злом? Им так говорят те, кто его не чувствует, – те, кто выиграл призы в лотерее жизни. Но точно так же говорилось, что рабство, что деспотизм, что все привилегии олигархии необходимы. Все последовательные шаги, сделанные беднейшими классами – частью завоёванные у лучших чувств сильных, частью исторгнутые у их страха, частью купленные за деньги или достигнутые в обмен на поддержку, оказанную одной фракции сильных в её распрях с другой, – встречали сильнейшие предрассудки; но их приобретение было знаком обретённой подчинёнными классами власти, средством для этих классов приобрести ещё больше; следовательно, оно привлекло к этим классам некоторую долю уважения, оказываемого власти, и произвело соответствующее изменение в вероучении общества относительно них; какие бы преимущества им ни удавалось приобрести, начинали считаться им причитающимися, тогда как тех, которых они ещё не достигли, они по-прежнему считались недостойными. Поэтому классы, которые система общества делает подчинёнными, имеют мало оснований доверять какой-либо из максим, которые та же самая система общества могла установить в качестве принципов. Учитывая, что мнения человечества оказались столь удивительно гибкими, всегда стремились освящать существующие факты и объявлять то, чего ещё нет, либо пагубным, либо неосуществимым, – какая уверенность у этих классов, что различие между богатыми и бедными основано на более императивной необходимости, чем те другие древние и давно установившиеся факты, которые, будучи упразднены, ныне осуждаются даже теми, кто прежде извлекал из них выгоду? Это нельзя принимать на слово заинтересованной стороны. Рабочие классы вправе требовать, чтобы всё поле общественных институтов было пересмотрено и каждый вопрос рассматривался так, как если бы он возник впервые; с постоянно присутствующей мыслью, что убеждать надлежит не тех, кто обязан своим довольством и значимостью нынешней системе, а лиц, не имеющих иного интереса в этом деле, кроме абстрактной справедливости и общего блага общины. Целью должно быть установление того, какие институты собственности были бы созданы непредубеждённым законодателем, абсолютно беспристрастным между владельцами собственности и невладельцами; и защищать и оправдывать их следует доводами, которые действительно повлияли бы на такого законодателя, а не такими, которые имеют видимость придуманных для оправдания уже существующего. Такие права или привилегии собственности, которые не выдержат этой проверки, рано или поздно должны будут быть оставлены. Более того, беспристрастное рассмотрение должно быть дано всем возражениям против самой собственности. Все бедствия и неудобства, присущие институту в его наилучшей форме, должны быть откровенно признаны, и должны быть применены наилучшие средства исправления или смягчения, какие только способен изобрести человеческий разум. И все планы, предлагаемые социальными реформаторами, под каким бы наименованием они ни обозначались, с целью достижения благ, на которые направлен институт собственности, без его неудобств, должны рассматриваться с той же беспристрастностью, не предрешая заранее, что они абсурдны или неосуществимы.

Социалистические возражения против современного общественного порядка

Поскольку во всех предложениях о переменах надлежит рассматривать два элемента, – то, что должно быть изменено, и то, на что оно должно быть изменено, – так и в социализме, рассматриваемом в целом и в каждой его разновидности в отдельности, следует различать две части: одну – негативную и критическую, другую – конструктивную. Есть, во-первых, суждение социализма о существующих институтах и обычаях и их результатах; а во-вторых, различные планы, которые он выдвинул для улучшения положения. В первом отношении все различные школы социализма едины. Они почти до тождества согласны в тех недостатках, которые находят в экономическом устройстве существующего общества. До известной точки они также придерживаются одного и того же общего представления о средстве, которое должно быть предоставлено для исправления этих недостатков; но в деталях, несмотря на это общее согласие, существует большое расхождение. При попытке оценить их доктрины будет и естественно, и удобно начать с негативной части, общей для всех них, и отложить всякое упоминание об их различиях до той второй части их предприятия, в которой только они и расходятся серьёзно.

Эта первая часть нашей задачи отнюдь не трудна, поскольку состоит лишь в перечислении существующих зол. В них нет недостатка, и большинство из них отнюдь не являются тёмными или загадочными. Многие из них – самые что ни на есть общие места моралистов, хотя корни даже этих зол лежат глубже, чем моралисты обычно пытаются проникнуть. Они столь разнообразны, что единственная трудность – сколько-нибудь приблизиться к исчерпывающему каталогу. Мы удовольствуемся на данный момент упоминанием нескольких главных. И пусть читатель помнит одно. Когда пункт за пунктом этого перечисления будет проходить перед ним, и он будет находить один факт за другим, которые привык относить к числу естественных необходимостей, выдвигаемых как обвинение против общественных институтов, он не вправе кричать о несправедливости и протестовать, что жалуемые бедствия внутренне присущи Человеку и Обществу и таковы, что никакие устройства не могут их исправить. Утверждать это значило бы предрешать сам спорный вопрос. Никто не готов более социалистов признать, – они, собственно, утверждают это гораздо решительнее, чем оправдывает истина, – что бедствия, на которые они жалуются, неустранимы при нынешнем устройстве общества. Они предлагают рассмотреть, не может ли быть измышлена какая-либо иная форма общества, которая не была бы подвержена этим бедствиям или была бы подвержена им в гораздо меньшей степени. Те, кто возражает против современного порядка общества, рассматриваемого в целом, и кто принимает как альтернативу возможность полной перемены, имеют право включить все бедствия, ныне существующие в обществе, в обоснование своей позиции, независимо от того, приписываются ли они явно общественным устройствам или нет, при условии, что они не проистекают из физических законов, противодействовать которым человеческая сила не в состоянии или человеческое знание ещё не научилось. Моральные бедствия и такие физические бедствия, которые были бы устранены, если бы все поступали как должно, по праву вменяются в вину состоянию общества, которое их допускает; и они служат действительными аргументами до тех пор, пока не будет показано, что любое другое состояние общества повлекло бы за собой равное или большее количество таких бедствий. По мнению социалистов, нынешние устройства общества в отношении Собственности, Производства и Распределения Богатства являются, как средства для общего блага, полной неудачей. Они говорят, что существует огромная масса зла, которую эти устройства не в состоянии предотвратить; что благо, будь то нравственное или физическое, которое они осуществляют, до жалкости мало по сравнению с количеством затрачиваемых усилий, и что даже это малое количество блага достигается средствами, полными пагубных последствий, нравственных и физических.

Первым среди существующих общественных зол следует назвать зло Бедности. Институт Собственности поддерживается и восхваляется главным образом как средство, коим труд и бережливость обеспечиваются своей наградой, а человечеству даётся возможность выйти из нужды. Возможно, так оно и есть; большинство социалистов признают, что так было в более ранние периоды истории. Но если институт не может сделать в этом отношении ничего больше или лучше, чем он сделал до сих пор, то возможности его, утверждают они, весьма незначительны. Какая доля населения в наиболее цивилизованных странах Европы пользуется лично для себя хоть сколько-нибудь заслуживающими упоминания благами собственности? Можно сказать, что без собственности в руках их нанимателей они остались бы без насущного хлеба; но, даже если это допустить, по крайней мере насущный хлеб – это всё, что у них есть; и часто в недостаточном количестве; почти всегда низкого качества; и без какой-либо уверенности в том, что они вообще будут его иметь постоянно; огромная доля трудящихся классов в тот или иной период своей жизни (и все подвержены риску) становится зависимой, по крайней мере временно, от законной или добровольной благотворительности. Любая попытка изобразить бедствия нужды или оценить долю человечества, которая в наиболее передовых странах привычно отдана в течение всего своего существования физическим и нравственным страданиям, была бы здесь излишней. Это можно предоставить филантропам, которые изобразили эти бедствия достаточно яркими красками. Довольно сказать, что положение множества людей в цивилизованной Европе, и даже в Англии и Франции, более плачевно, чем у большинства известных нам племён дикарей.

Могут сказать, что на эту тяжёлую долю никто не имеет оснований жаловаться, ибо она постигает лишь тех, кто оказался позади других из-за недостатка энергии или благоразумия. Это, даже будь оно правдой, было бы весьма малым облегчением зла. Если бы какой-нибудь Нерон или Домициан заставил сотню людей бежать наперегонки за свою жизнь, с условием, что пятьдесят или двадцать, пришедшие последними, будут преданы смерти, это ничуть не уменьшило бы несправедливости от того, что сильнейшие или проворнейшие, если не случится какого-либо несчастья, наверняка спасутся. Бедствие и преступление заключались бы в том, что их вообще предают смерти. Так и в экономике общества; если есть кто-либо, кто страдает от физической нужды или нравственного унижения, чьи телесные потребности либо не удовлетворены, либо удовлетворены способом, которым могут довольствоваться только скотоподобные существа, это, хотя и не обязательно преступление общества, есть pro tanto неудача общественного устройства. И утверждать в смягчение зла, что страдающие так суть более слабые члены общины, нравственно или физически, значит добавлять оскорбление к несчастью. Разве слабость есть оправдание страдания? Не является ли она, напротив, неотразимым притязанием к каждому человеческому существу на защиту от страдания? Если бы умы и чувства преуспевающих были в надлежащем состоянии, разве принимали бы они своё преуспеяние, если бы ради него хотя бы один человек рядом с ними, по какой-либо иной причине, кроме добровольной вины, был исключён из возможности достойного существования?