Теория справедливости. На каких идеях выросли либералы

Есть одно обстоятельство, которое, если бы его можно было утверждать с истиной, освободило бы общественные институты от какой-либо доли ответственности за эти бедствия. Поскольку род человеческий не имеет иных средств к сносному существованию, или к существованию вообще, кроме тех, которые он получает от собственного труда и воздержания, не было бы основания для жалоб на общество, если бы каждый, кто готов нести справедливую долю этого труда и воздержания, мог получить справедливую долю плодов. Но так ли это на деле? Не есть ли это противоположность факту? Награда, вместо того чтобы быть соразмерной труду и воздержанию индивида, находится почти в обратном отношении к ним: те, кто получает наименьше, трудятся и воздерживаются больше всех. Даже праздные, безрассудные и дурно ведущие себя бедняки, те, кого с наибольшим основанием можно винить в своём положении, часто несут гораздо больше и гораздо более тяжёлого труда не только чем те, кто рождён для денежной независимости, но и чем почти кто-либо из более высокооплачиваемых, зарабатывающих себе на жизнь; и даже недостаточное самообладание, проявляемое трудолюбивыми бедняками, стоит им больше жертв и больше усилий, чем почти когда-либо требуется от более привилегированных членов общества.

Рональд Дворкин – продолжатель идей Роулза.

Сама идея распределительной справедливости или какой-либо пропорциональности между успехом и заслугой или между успехом и усилием в нынешнем состоянии общества настолько очевидно химерична, что отослана в область романтических фантазий. Верно, что жребий индивидов не полностью независим от их добродетели и интеллекта; они действительно говорят в их пользу, но гораздо меньше, чем многие другие обстоятельства, в которых вовсе нет заслуги. Самое могущественное из всех определяющих обстоятельств – это рождение. Подавляющее большинство таково, каким родилось. Некоторые рождаются богатыми без труда, другие рождаются в положении, в котором могут разбогатеть трудом, огромное большинство рождается для тяжёлого труда и бедности на всю жизнь, многие – для нужды. Вслед за рождением главной причиной успеха в жизни являются случай и возможность. Когда человек, не рождённый для богатства, преуспевает в его приобретении, его собственное трудолюбие и ловкость обычно способствуют результату; но трудолюбия и ловкости не хватило бы, если бы не было также стечения обстоятельств и шансов, выпадающих на долю лишь немногих. Если людям помогает в их земной карьере их добродетель, то им помогает, и, возможно, столь же часто, их порок: раболепие и подхалимство, чёрствая и скупая эгоистичность, дозволенная ложь и уловки торговли, биржевые спекуляции, а нередко и прямое мошенничество. Энергия и таланты гораздо более способствуют успеху в жизни, чем добродетели; но если один человек преуспевает, употребляя энергию и талант на нечто общеполезное, другой процветает, проявляя те же качества в перехитрении и разорении соперника. Всё, что отваживается утверждать какой-либо моралист, это что при прочих равных условиях честность – лучшая политика и что при равенстве преимуществ честный человек имеет больше шансов, чем плут. Даже это во многих положениях и обстоятельствах жизни сомнительно; что-либо сверх этого совершенно невозможно. Нельзя притворяться, что честность как средство успеха значит столько же, сколько разница в одну единственную ступень на общественной лестнице. Связь между фортуной и поведением состоит главным образом в том, что существует степень дурного поведения, вернее, некоторых видов дурного поведения, которая достаточна, чтобы погубить любое количество удачи; но обратное неверно: в положении большинства людей никакая степень хорошего поведения не может быть расценена как достаточная для возвышения в мире без помощи счастливых случайностей.

Итак, эти бедствия – великая бедность, и бедность эта весьма мало связана с заслугами – суть первая крупная неудача существующих устройств общества. Второе – человеческое дурное поведение; преступление, порок и глупость со всеми страданиями, которые следуют за ними по пятам. Ибо почти все формы дурного поведения, совершаемого по отношению к себе или к другим, могут быть возведены к одной из трёх причин: бедность и её соблазны у многих; праздность и безделье у немногих, чьи обстоятельства не принуждают их трудиться; дурное воспитание или отсутствие воспитания у тех и других. Первые две, надо признать, суть по меньшей мере неудачи общественных устройств; последняя ныне почти повсеместно признаётся виной этих устройств – можно почти сказать, преступлением. Я говорю нестрого и приблизительно, ибо более тщательный анализ источников недостатков характера и ошибок поведения установил бы гораздо более убедительно ту связь, которая соединяет их с несовершенной организацией общества, хотя также показал бы и взаимную зависимость этого несовершенного состояния общества от отсталого состояния человеческого ума.

На этом месте в перечислении зол общества обычно останавливались простые уравнители прежних времён; но их более дальновидные преемники, нынешние социалисты, идут дальше. В их глазах самая основа человеческой жизни в её нынешнем виде, самый принцип, по которому ныне совершаются производство и распределение всех материальных продуктов, по сути своей порочен и антисоциален. Это принцип индивидуализма, конкуренции, каждый за себя и против всех остальных. Он основан на противоположности интересов, а не на их гармонии, и при нём каждый должен находить своё место в борьбе, оттесняя других назад или будучи оттесняемым ими. Социалисты считают эту систему частной войны (как её можно назвать) каждого против каждого особенно пагубной как в экономическом, так и в нравственном отношении. С нравственной точки зрения её бедствия очевидны. Она порождает зависть, ненависть и всяческое недоброжелательство; она делает каждого естественным врагом всех других, пересекающих его путь, а путь каждого постоянно может быть пересечён. При нынешней системе едва ли кто-либо может выиграть иначе, как за счёт потери или разочарования одного или многих других. В хорошо устроенной общине каждый выигрывал бы от успешных усилий любого другого человека; ныне же мы выигрываем от потери друг друга и проигрываем от выигрыша друг друга, и наши величайшие выигрыши происходят из наихудшего источника – из смерти, смерти тех, кто нам ближе всех и должен быть дороже всех. В чисто экономическом действии принцип индивидуальной конкуренции подвергается столь же безусловному осуждению со стороны социальных реформаторов, как и в нравственном. В конкуренции рабочих они видят причину низкой заработной платы; в конкуренции производителей – причину разорения и банкротства; и оба эти бедствия, утверждают они, имеют постоянную тенденцию усиливаться по мере прогресса населения и богатства; никто, полагают они, не извлекает выгоды, кроме крупных землевладельцев, держателей фиксированных денежных доходов и немногих крупных капиталистов, чьё богатство постепенно даёт им возможность продавать дешевле всех других производителей, поглотить все операции промышленности в свою собственную сферу, вытеснить с рынка всех нанимателей труда, кроме самих себя, и превратить рабочих в своего рода рабов или крепостных, зависящих от них в средствах существования и вынужденных принимать их на таких условиях, какие те пожелают предложить. Общество, короче говоря, движется, согласно этим мыслителям, к новой феодальности – феодальности крупных капиталистов.

Поскольку в последующих главах у меня будет достаточно возможности изложить моё собственное мнение по этим вопросам и по многим другим, с ними связанным и им подчинённым, я теперь, без дальнейших предисловий, представлю взгляды выдающихся социалистов на современные устройства общества в подборке отрывков из их опубликованных сочинений. В настоящий момент я желаю быть рассматриваемым лишь как передатчик мнений других. Впоследствии обнаружится, в какой мере то, что я цитирую, согласуется с моими собственными воззрениями или расходится с ними.

Наиболее ясное, наиболее сжатое и наиболее точное и конкретное изложение дела социалистов вообще против существующего порядка общества в экономической области человеческой деятельности находится в небольшой работе г-на Луи Блана «Организация труда». Посему мои первые выдержки по этой части предмета будут взяты из этого трактата.

«Конкуренция – это для народа система истребления. Является ли бедняк членом общества или его врагом? Мы требуем ответа.

Вокруг себя он всюду находит землю уже занятой. Может ли он возделывать землю для себя? Нет; ибо право первого завладевшего превратилось в право собственности. Может ли он собирать плоды, которые рука Божия взращивает на пути человека? Нет; ибо, подобно земле, плоды были присвоены. Может ли он охотиться или рыбачить? Нет; ибо это право зависит от правительства. Может ли он черпать воду из источника, огороженного в поле? Нет; ибо собственник поля в силу своего права на поле есть собственник источника. Может ли он, умирая от голода и жажды, протянуть руку за милостыней к ближним своим? Нет; ибо есть законы против нищенства. Может ли он, изнемогая от усталости и не находя приюта, лечь спать на мостовой? Нет; ибо есть законы против бродяжничества. Может ли он, умирая с голоду на жестокой родине, где ему во всём отказано, искать средств к жизни вдали от места, где ему была дарована жизнь? Нет; ибо менять отечество дозволяется не иначе как на известных условиях, которых бедняк выполнить не может.

Что же может сделать несчастный? Он скажет: «У меня есть руки для работы, у меня есть разум, у меня есть молодость, у меня есть сила; возьмите всё это и дайте мне взамен кусок хлеба». Это именно и говорят рабочие. Но и тут бедняку могут ответить: «У меня нет для вас работы». Что же ему делать тогда?»

«Что такое конкуренция с точки зрения рабочего? Это работа, выставленная на торги. Подрядчику нужен рабочий: являются трое.

– Сколько просите за вашу работу?

– Полкроны; у меня жена и дети.

– Хорошо; а вы сколько?

– Два шиллинга: у меня детей нет, но есть жена.

– Очень хорошо; а теперь вы сколько?

– Мне довольно одного шиллинга и восьми пенсов; я холост.

– Тогда работу получите вы.

Сделка совершена. А что делать двум другим рабочим? Надо полагать, они спокойно умрут с голоду. Но что, если они примутся воровать? Не бойтесь; у нас есть полиция. А если убивать? У нас есть палач. Что до счастливца, его торжество лишь временно. Пусть явится четвёртый рабочий, достаточно сильный, чтобы поститься через день, и его цена собьётся ещё ниже; тогда будет новый отверженный, а может быть, и новый рекрут для тюрьмы!

Скажут ли, что эти печальные результаты преувеличены; что во всяком случае они возможны лишь тогда, когда для ищущих работы рук недостаёт работы? Но я спрошу в ответ: содержит ли принцип конкуренции случайно в самом себе какой-либо способ избежать этого убийственного несоответствия? Если одна отрасль промышленности нуждается в руках, кто поручится, что в сумятице, создаваемой всеобщей конкуренцией, другая не перенасыщена? И если из тридцати четырёх миллионов людей двадцать действительно вынуждены воровать, чтобы жить, этого довольно, чтобы осудить принцип.

Но кто столь слеп, чтобы не видеть: при системе неограниченной конкуренции непрерывное падение заработной платы – не исключительное обстоятельство, а необходимый и всеобщий факт? Имеет ли население предел, которого не может переступить? Возможно ли нам сказать промышленности – промышленности, предоставленной случайностям индивидуального эгоизма и плодовитой на разорения, – можем ли мы сказать: «Доселе дойдёшь и не прейдёши»? Население постоянно возрастает: велите бедной матери стать бесплодной и хулить Бога, сделавшего её плодовитой, ибо если вы этого не сделаете, списки скоро станут слишком тесны для бойцов. Изобретается машина: прикажите разбить её и прокляните науку, ибо если вы этого не сделаете, тысяча рабочих, лишённых новой машиной труда, постучатся в дверь соседней мастерской и собьют заработную плату своих товарищей. Так систематическое понижение заработной платы, оканчивающееся вытеснением известного числа рабочих, есть неизбежное следствие неограниченной конкуренции. Это промышленная система, посредством которой рабочие классы вынуждены истреблять друг друга».

«Если есть несомненный факт, так это то, что возрастание населения гораздо быстрее среди бедных, чем среди богатых. Согласно статистике европейского народонаселения, рождения в Париже составляют лишь одну тридцать вторую населения в богатых кварталах, тогда как в других они поднимаются до одной двадцать шестой. Эта диспропорция – факт всеобщий, и г-н де Сисмонди в своём труде по политической экономии объяснил её невозможностью для рабочих разумной предусмотрительности. Лишь те, кто чувствует себя обеспеченным в завтрашнем дне, могут соразмерять число своих детей с доходом; кто живёт со дня на день, тот под игом таинственного рока, которому приносит в жертву своих детей, как сам был принесён ему в жертву. Правда, существуют работные дома, угрожающие обществу наводнением нищих – какой же есть способ избежать причины?.. Ясно, что всякое общество, где средства существования возрастают менее быстро, нежели численность населения, есть общество на краю пропасти… Конкуренция порождает нищету; это факт, показываемый статистикой. Нищета страшно плодовита; это показывается статистикой. Плодовитость бедных бросает в общество несчастных созданий, имеющих нужду в работе и не могущих её найти; это показывается статистикой. На сем пункте общество поставлено в необходимость выбирать между убийством бедных или содержанием их даром – между зверством или глупостью».

Столько о бедных. Теперь перейдём к средним классам.

«Согласно политико-экономом школы Адама Смита и Леона Сэ, дешевизна – вот слово, в коем можно резюмировать выгоды неограниченной конкуренции. Но зачем упорно рассматривать действие дешевизны лишь с точки зрения минутной выгоды потребителя? Дешевизна выгодна потребителю ценой внесения семян гибельной анархии среди производителей. Дешевизна есть, так сказать, топор, коим богатые производители сокрушают своих беднейших соперников. Дешевизна есть западня, в кою дерзкие спекулянты заманивают трудолюбивых. Дешевизна есть смертный приговор мелкому производителю, у которого нет денег на покупку машин, легко доступных его богатым соперникам. Дешевизна есть великое орудие в руках монополии; она поглощает мелкого фабриканта, мелкого торговца, мелкого собственника; она есть, одним словом, разрушение средних классов в пользу немногих промышленных олигархов.

Должны ли мы, стало быть, считать дешевизну проклятием? Никто не стал бы поддерживать такую нелепость. Но особенность ложных принципов – обращать добро во зло и развращать все вещи. При системе конкуренции дешевизна есть лишь преимущество временное и обманчивое. Она держится только доколе длится борьба; как только богатые конкуренты вытеснили своих беднейших соперников, цены поднимаются. Конкуренция ведёт к монополии, по той же причине, по какой дешевизна ведёт к высоким ценам. Таким образом, то, что использовалось как оружие в состязании производителей, рано или поздно становится причиной обеднения потребителей. И если к этой причине мы прибавим другие, уже перечисленные нами, из коих на первом месте должно поставить чрезмерное возрастание населения, мы вынуждены будем признать обеднение массы потребителей прямым следствием конкуренции.

Но, с другой стороны, та самая конкуренция, которая стремится иссушить источники спроса, понуждает производство к переполнению рынка. Сумятица, производимая всеобщей борьбой, мешает каждому производителю знать состояние рынка. Он должен работать впотьмах и полагаться на случай в сбыте. К чему ему сдерживать предложение, особенно когда он может переложить любой убыток на рабочего, чья заработная плата столь преимущественно подвержена повышениям и понижениям? Даже когда производство идёт в убыток, фабриканты всё же часто продолжают его, потому что не желают оставлять без дела свои машины и т. д., или рисковать потерей сырья, или терять покупателей; и потому что производительная промышленность, ведомая при системе конкуренции, будучи не чем иным, как азартной игрой, где игрок не захочет потерять свой шанс на счастливый удар.

Томас Нагель – один из важнейших теоретиков левого либерализма.

Таким образом – и мы не можем слишком часто на этом настаивать – конкуренция необходимо стремится увеличить предложение и уменьшить потребление; следовательно, стремление её прямо противоположно тому, чего добивается экономическая наука; посему она не только угнетательна, но и неразумна».

«И во всём этом, дабы не останавливаться на истинах, ставших общими местами и звучащих декламацией именно вследствие своей истинности, мы ничего не сказали об ужасающем нравственном развращении, которое промышленность, организованная или, говоря точнее, дезорганизованная, как ныне, внесла в средние классы. Всё стало продажно, и конкуренция вторгается даже в область мысли.

Фабрика, сокрушающая мастерскую; блестящее заведение, поглощающее скромную лавку; ремесленник, сам себе хозяин, заменённый подёнщиком; обработка плугом, вытесняющая обработку заступом и подвергающая поле бедняка позорной зависимости от ростовщика; банкротства, умножающиеся; обрабатывающая промышленность, превращённая дурно урегулированным расширением кредита в систему азартной игры, где никто, даже плут, не может быть уверен в выигрыше; одним словом, великая смута, способная возбудить зависть, недоверие и ненависть и заглушить мало-помалу все великодушные стремления, всякую веру, самоотвержение и поэзию – такова отвратительная, но слишком верная картина результатов, полученных от применения принципа конкуренции».

Фурьеристы, в лице своего главного органа, г-на Консидерана, перечисляют бедствия нынешней цивилизации в следующем порядке.

Она употребляет огромное количество труда и человеческих сил непроизводительно или на дело разрушения.

«Во-первых, существует армия, которая во Франции, как и во всех других странах, поглощает здоровейших и сильнейших мужчин, большое число самых даровитых и умных людей и значительную часть государственных доходов… Существующее состояние общества развивает в своей нечистой атмосфере бесчисленных отверженцев, труд которых не только непроизводителен, но и прямо разрушителен: авантюристов, проституток, людей без определенных средств к жизни, нищих, каторжников, мошенников, воров и других, число коих скорее стремится возрастать, нежели уменьшаться…

К списку непроизводительного труда, поощряемого нашим состоянием общества, должно прибавить труд судебного сословия и адвокатуры, судов и магистратов, полиции, тюремщиков, палачей и т. д. – функции, необходимые при теперешнем состоянии общества.

Также люди так называемого «хорошего общества»; те, кто проводит жизнь в праздности; бездельники всех рангов.

Также бесчисленные таможенные чиновники, сборщики податей, судебные приставы, акцизные надзиратели; словом, вся та армия людей, которая надзирает, ведёт счёт, отнимает, но ничего не производит.

Также труды софистов, философов, метафизиков, политиков, работающих в ложных направлениях, кои ничего не делают для развития науки и производят лишь смуту и бесплодные прения; пустословие адвокатов, стряпчих, свидетелей и т. д.

И наконец, все операции торговли, от операций банкиров и маклеров до операций бакалейщика за его прилавком».

Во-вторых, они утверждают, что даже те промышленность и силы, которые при нынешней системе посвящены производству, производят не более малой доли того, что могли бы производить, будучи лучше употреблены и направлены:

«Кто с доброй волей и размышлением не увидит, сколь много недостаток связи – беспорядок, недостаток комбинации, раздробление труда и предоставление его всецело индивидуальному действию без какой-либо организации, без каких-либо широких или общих взглядов – суть причины, ограничивающие возможности производства и уничтожающие или по крайней мере расточающие наши средства действия? Разве беспорядок не порождает бедность, как порядок и хорошее управление порождают богатство? Разве недостаток комбинации не есть источник слабости, как комбинация есть источник силы? И кто может сказать, что промышленность, будь то земледельческая, домашняя, обрабатывающая, научная, художественная или торговая, организована в наши дни либо в государстве, либо в муниципалитетах? Кто может сказать, что вся работа, производимая в любой из этих отраслей, исполняется в подчинении каким-либо общим видам, или с предвидением, экономией и порядком? Или, опять же, кто может сказать, что в нашем нынешнем состоянии общества возможно развить, путем хорошего воспитания, все способности, данные природой каждому из его членов; употребить каждого на те функции, которые ему нравятся, к которым он наиболее способен и которые, следовательно, он мог бы исполнять с наибольшей выгодой для себя и для других? Пытались ли когда-либо разрешить проблемы, представляемые различиями характера, дабы урегулировать и гармонизировать разнообразие занятий сообразно естественным склонностям? Увы! Утопия самых пламенных филантропов – научить читать и писать двадцать пять миллионов французов! И при нынешнем состоянии вещей мы можем поставить им в невозможность преуспеть даже в этом!