Из темноты

Наверное, здесь следует чуть-чуть прерваться, чтобы внести ясность и, пожалуй, представиться. Как вы уже догадались, зовут меня Алексей, фамилия моя обычная и вряд ли ее упоминание добавит что-нибудь в наше повествование. Родился я в далеком 1975 году, в небольшом городке со странным названием – Няндома. Вскоре наша семья переехала в Архангельск, где мои родители продолжали работать на железной дороге: папа инженером, а мама специалистом в отделе экономики. Жили мы в маленькой двухкомнатной квартирке, в типичной пятиэтажке на краю города. Лета я проводил в родной Няндоме, гостя у бабушки с дедушкой, и как все советские семьи, иногда мы ездили на юг, в Сочи.

Память моя о том периоде моей жизни весьма отрывчата, наверное, в силу натуральных причин, а может быть и потому, что гораздо более яркие воспоминания юности просто вытеснили из головы картинки периода детства. Я помню, что ребеночком я рос спокойным, рано научился читать и играть в карты. Мне с детства нравилась ловить рыбу – и дедушка и отец часто брали меня с собой на рыбалку. Как и все соседские ребята я катался на велике, гонял во дворе мяч, пропадал на рыбалках и в лесу, собирая грибы и ягоды, а зимой мы катались на санках и коньках, играли в снежки, а став постарше – в хоккей.

Я с детства любил книги. Рано научившись читать, я читал запоем, проглатывая страницу за страницей почти все что попадалось мне под руки. Странным образом, тогда книги были и дефицитом, и фетишем одновременно – их невозможно было купить, но у всех они были. Кроме нас. Отец почему-то скептически относился к идее владения беллетристикой. Наш книжный шкаф был заставлен «полезной» литературой, фолианты типа «Справочник молодого намотчика трансформаторов» или «Классификатор транзисторов на основе кремниевых соединений» нестройными рядами заполняли его полки. К счастью, городская библиотека и домашние собрания родителей моих друзей и знакомых моих родителей, позволяли мне иметь возможность читать постоянно, перемешивая детскую литературу с приключенческими романами, историческими книгами и классическими произведениями.

Семья у нас была дружная. Когда мне было пять лет у меня появился младший брат, а вскоре мы переехали в новую квартиру поближе к центру города. В нашем микрорайоне все было новым или даже еще только строилось. Новая школа, в которую я пошел, была самой новой и самой большой в городе, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Учеба давалась мне легко – помогало умение быстро читать и хорошая память. С одноклассниками отношения у меня складывались нормальные – друзья были, а конфликтов особых не было. Правда, к несчастью, мое увлечение чтением привело к тому, что я стал плохо видеть, и поэтому с третьего класса мне пришлось носить очки.

Между делом, отец обучал меня навыкам, полезным для жизни, ненавязчиво, но постоянно, шлифуя свои собственные знания и передавая по наследству мудрость поколений поморских крестьян. Я чувствовал себя в лесу как дома, никогда не терялся, двигался почти бесшумно, умел даже зимой разжечь костер с одной спички, знал снасти, повадки рыб и зверей, разбирался в грибах и ягодах, умел держать в руках и нож и топор. Вдоволь пришлось и покопаться в земле на огородах. Позже отец обучил меня столярному делу, и мы сами мастерили нехитрую мебель для кухни, я знал и слесарное дело немного. Когда я стал постарше он научил меня основам радиотехники, я мог читать и паять довольно сложные схемы – свой первый компьютер («РК-87») я спаял, когда мне было двенадцать лет. Он правда так никогда и не заработал, но я до сих пор думаю, что, детали мне попались бракованные!

В октябре 1987 года я побывал в пионерском лагере «Артек». Уж не знаю за какие заслуги меня выбрали, наверное, просто на школу пришла разнарядка отправить мальчика 12 лет. Учился я на пятерки, косяков вроде тогда за мной не числилось, наверное, поэтому и выбрали. До этого в пионерлагере я был только один раз и не могу сказать, что мне там понравилось. Но «Артек» это совсем другое дело, думал я, садясь в поезд. Эта поездка если не перевернула мое представления о мире, то по крайней мере заставила о многом задуматься. Уже тогда стали проявляться первые признаки упадка – и не только в виде трещин на монументе дружбы народов, но и в неловком отходе от пропаганды коммунистических догм – того, ради чего этот лагерь, да и все пионерское движение были созданы. Вернувшись, я был назначен председателем совета дружины в нашей школе, и мог в течение года наблюдать процесс разложения пионерской организации, да и всей советской системы в целом.

Вместе с пропагандой терялось и многое хорошее – кружки и секции, возможность ходить в бассейн, турнир кожаный мяч, например. Как-то сразу все вокруг рушилось и ветшало. Может мы просто росли, становились больше, а все вокруг нас мельчало? Жизнь в Архангельске и раньше была не сахар, а тут наступил вообще полный пиздец – я помню, что в 1989 в Няндоме ввели талоны на хлеб. Не было ничего. Народ кормился с лесов, суша грибы и рыбу, заготавливая на зиму картошку и прочую снедь. Когда мне было пятнадцать лет, деньги были не нужны – их просто невозможно было потратить, только на видеосалоны да на отстойные пирожки, которые изредка продавали в столовках.

Все начали воровать – почему-то тот, кто мог хоть что-то украсть, вдруг становился предметом общей зависти. Люди озлобились. Все плевали на милицию и любое проявление власти. Все подъезды обоссали, стекла выбили, выкручивали лампочки в подъездах и гвозди из скамеек в парке. Блядской дачное движение привело к тому, что лучшие ресурсы страны – доктора, инженеры, врачи как рабы копались в говняных торфяниках, пытаясь вырастить мешок картошки, в то время как совхозные поля зарастали сорняками. Не миновало это и нас, правда, в меньшей степени, чем многих моих друзей.

Впервые я устроился работать, когда мне было четырнадцать. Няндомский пищекомбинат нанял нас на прополку свеклы в подшефном совхозе. После двух недель адского труда я гордо держал в кармане 20 рублей, которые потратил на наручные часы. Я работал (или лучше сказать подрабатывал) каждое лето, трудясь в основном на стройках и прочих не требующих большой квалификации работах. В 1990 я провел все лето под Питером, выращивая огурцы и клубнику в совхозе, где моя тетя работала бухгалтером.

Девальвация, инфляция, потеря вкладов, дефицит, очереди… Спасибо моим родителям, не знаю, каким образом в те годы мама доставала продукты, но у нас всегда было достаточно еды в доме. Отдельное спасибо отцу, что он не сломался в те трудные годы, не запил как многие его сверстники, не опустился, воспитал нас с братом нормальными людьми, с не искорёженной моралью, четко объясняя, границы добра и зла и относительность всего нас окружавшего. Его простые, но верные советы, часто помогали мне и в будущем, когда сиюминутность происходящего порой не позволяла увидеть и понять причины событий, и просто приходилось действовать наугад.

К тому моменту, когда я пошел в выпускной класс, учебы превратилась во что-то довольно абстрактное. Некоторые предметы, такие как история, обществоведение и литература практически перестали существовать. Учителя уже не знали, чему нас учить, а мы, чувствуя это, совсем не хотели учиться. Слово дисциплина ни в каком смысле в нашей школе не употреблялось. Более того, это здание уже сложно было назвать школой – после того как один двоечник выбил все стекла на втором этаже, их из-за отсутствия денег просто забили картонными листами. Окна на первом продержались ненамного дольше. Зимой все сидели в куртках и шубах, а при сильных морозах паста в ручках замерзала.

У нас было шесть параллельных классов, и, пытаясь внести хоть какое-то разнообразие в скучную жизнь, ребята устраивали кулачные бои по типу бойцовского клуба: по пять лучших бойцов из каждого класса дрались стенку на стенку в близлежащем садике. Меня, к счастью или сожалению, в команду не брали, были бойцы гораздо лучше меня, но от межрайонных драк даже мне было не отвертеться. Я помню однажды зимой, посреди урока в класс вошел директор школы и трагическим голосом сообщил, что по данным милиции, сегодня в наш район придут хулиганы из соседнего района и будут бить всех, кто попадется под руку. Поэтому, сказал он, все должны сидеть дома и на улицу не высовываться. Через пять минут на перемене, один из школьных хулиганов обстоятельно втолковывал мужской половине класса, что сбор сил для отпора соседским хулиганам будет проводиться на пустыре за строящейся больницей, а уклонисты будут потом сурово наказаны. Нас собралось человек двести и только появление большого числа милиции предотвратило массовое побоище.

Взрослея в культуре апокалиптического анархизма, мы не могли не замечать все пороки общества. Но, наверное, пионерское детство несколько притормозило нашу деградацию. Токсикомания, алкоголизм, наркотики становились частью окружающей нас жизни, но мы с друзьями продолжали играть в футбол, просто сидеть во дворе, играя в дурака или травя истории. В глубине души каждый из нас мечтал, что жизнь наладится, может быть не для всех, но для него точно. Надежда угасала медленно, но верно. В какой-то степени всеобщий уровень разрухи сделал легкие пороки труднодоступными – невозможно было купить сигарет ни за какие деньги, выпивка была столь отвратительного качества, что, попробовав ее раз, тяга к алкоголю пропадала надолго. Но не навсегда… Постепенно курили почти поголовно (я начал когда мне исполнилось шестнадцать), пьянки регулярно устраивались летом, когда не было проблем с помещениями, а зимой мы большинство времени либо сидели в подъездах, играя в карты, либо лазали по подвалам, пока их окончательно не засрали бомжи.

Недостаток пространства сказывался и на отношениях с нежным полом. Мало у кого из моих друзей были подруги. Любовь во время чумы, странна – живя моментом и не рискую мечтнуть, сложно удержаться вместе посреди засасывающей жижи бытового отстоя и морального декаданса. Я, во всяком случае, если и испытывал некие романтические чувства, то их воплощения были смешны. На дискотеку тогда ходили подраться, да и не было никаких дискотек. Те несколько дней рождений, которые отмечались в смешанных компаниях, можно было пересчитать по пальцам, и все это было по-детски нелепо.

Тогда в моей жизни появилась музыка. Для начала я два года уламывал родителей купить домой магнитофон. После того как «Маяк-232» был приобретен, я столкнулся с нереальной проблемой отсутствия кассет. Сначала их просто невозможно было купить, потом в продаже они появились, но по таким ценам, что на свою зарплату, мама могла купить пять, максимум шесть кассет. Поэтому первые годы моя коллекция музыки умещалась на трех шестидесятиминутных кассетах. После очередного лета в Няндоме, где единственной «музыкой» на протяжение всего лета были двенадцать альбомов группы «Ласковый Май» и один, но очень хороший, альбом группы «Мальчишник», я решил поэкспериментировать. Так в моей жизни появился хэви-метал. Начав, с Accept и Iron Maiden, я быстро дошел до Металлики. Когда в своем очередном выпуске журнал «Ровесник» на последней странице напечатал текст “Master of Puppets”, я был окончательно обращен в новую веру. Вместе с моим школьным приятелем мы погрузились в тогда еще полуандеграундный мир металла. Обменивались записями, текстами, фотографиями, откуда-то доставали новые альбомы, брали у кого-то послушать пластинки и даже начали выпускать в классе стенгазету «Кое-что о хэви-металл» неся в массы железные чувства.

Мой приятель довольно скоро научился неплохо играть на гитаре (помогли три года занятий в музыкальной школе по классу баяна). А у меня, хоть убей, ничего не получалось. И это при том, что мой папа был супергитаристом, говорят, он в молодости даже играл в какой-то группе, выступая с каверами битлов и роллингов… Во всяком случае, любую мелодию он мог наиграть всего лишь один раз прослушав оригинал. А мне как будто медведь на ухо наступил! Но я старался. Потом мы перешли на следующий уровень – где-то нашли старые электрогитары и, самостоятельно доведя их до ума, спаяв примочки и переделав усилители, мы уже могли извергать довольно громогласные звуки, правда больше напоминавшие зубовный скрежет, нежели музыку. Вообще, Север всегда располагал к тяжелым музыкальным формам, а в то время петь о любви и дружбе, стоя по пояс в гное полуразложившегося социального организма, выглядело бы верхом цинизма. Я никогда не забуду один из концертов, который проходил в зале клуба общества глухих. Хэдлайнером был самый популярный тогда у нас коллектив под ёмким названием «Гитлер», но мне больше нравились ребята из «Аскариды» особенно их песня, положенная на битловскую “Back in the USSR”. Не знаю, кто был автором, по-моему, гитарист Дизель, но вот этот текст, который вполне отражает наши мысли тех лет:

На стенке лысый пидорас в рамке золотой висит

Исподлобья смотрит паразит, козлиной бородой шуршит

Fucking USSR, you know how fucked up you’re boy

Fucking US, fucking US, fucking USSR

Свято верил мальчик в коммунизм, умен не по годам он был

Бумаги кучу исписал и к счастью путь нам показал

Fucking USSR, you know how fucked up you’re boy

Fucking US, fucking US, fucking USSR

В тюрьме в дерьме полжизни он провел и Маркса сочинения читал

Потом всех лихо наебал, и власть к своим рукам забрал

Fucking USSR, you know how fucked up you’re boy

Fucking US, fucking US, fucking USSR

На смену ему другой ебун пришел

С обосранною лысою башкой

Без бумажки пару слов он прочитал

Всех предыдущих круто обосрал

Басни о пиздатой жизни распевал

В говно воткнул нас головой

Fucking USSR…

Окончательно в неизбежном конце мира я убедился, когда я, мама и мой двоюродный брат поехали из Няндомы через Москву в Ленинград. По плану, мы просто должны были погулять по столице и отбыть вечерним рейсом, но, судьба распорядилась иначе – в путь мы отправились 18 августа 1991 года. На следующий день, прибыв рано утром на Красную площадь, мы обнаружили ее окруженной военной техникой и какими-то толстыми мужиками в военной форме. Я язвительно поинтересовался у одного в фуражке, под каким флагом выступают товарищи. В воздухе явно пахло чем-то несвежим, народ кучковался у объявлений неизвестно кого неизвестно о чем, машины не ездили, каждый танк был окружен кучей теток, дававшим солдатам еду и сигареты.

Погода стояла пригожая, греясь на солнышке, мы отстояли километровую очередь в Макдональдс, и где я впервые прикоснулся к настоящей американской культуре. Затем, погуляв еще по центру и дойдя до Нового Арбата, мы уселись в кафе и наблюдали, как какие-то бронемашины легко раскидывают по сторонам троллейбусы, которыми кто-то перегородил движение по проспекту. Мама отправилась к Белому Дому посмотреть, что там происходит, а мы с кузеном пошли в магазин «Мелодия» напротив. Там я приобрел новую пластинку «Коррозии Металла» и, удовлетворенный отправился на встречу с мамой. По дороге мы с братом даже успели посидеть на танке Таманской дивизии, перешедшие, судя по энтузиазму окружавшей их толпы, на сторону Ельцина. Из-за этого мы чуть не опоздали на встречу с моей мамой, которая только теперь, мельком взглянув на баррикады вокруг здания правительства, людей с оружием и наслушавшись сплетен о грядущем штурме, поняла серьезность происходящего и сразу же потащила нас на вокзал, в надежде поскорее добраться до безопасного места. Так или иначе, мы уехали до того, как появились слухи о первых убитых. В Питере путч прошел без происшествий, кто-то перевернул вагончики реставраторов, устроив что-то типа баррикад на Исаакиевской площади. Погостив немного у родственников, мы вернулись в Архангельск, обнаружив, что живем уже в другой стране. Такой же убогой как и Советский Союз, но уже свободной от коммунизма, закона и совести.

Тогда было сложно быть кем-то, еще сложнее было хотеть кем-то быть. Готовясь к предстоящему плаванию в большую жизнь, я не знал ничего, что хотя бы теоретически могло мне в этом помочь. Не было ни одного указателя или маяка, даже легенд о том, что кто-то добрался хоть куда-нибудь. Единственное что я знал, это то, что надо валить из Архангельска. И если мои одноклассники хотели поступить в институт чтобы закосить от армии, я просто хотел сбежать. Но, будучи юношей рассудительным, я постарался сделать это эффектно и эффективно. Решив поступать в экономический универ в Питере, я начал готовиться к экзаменам самостоятельно, не надеясь на школьных учителей. Учился я по-прежнему хорошо, и, хотя в моем аттестате было всего четыре пятерки, знал я гораздо больше. Выиграв в девятом классе областную олимпиаду по экономической географии, я обеспечил себе место на геофаке местного пединститута. Странное мероприятие под названием УПК привело меня в мир компьютеров – пройдя нехилый предварительный отбор я попал в класс прикладной информатики, получив возможность обучиться основам программирования и вдоволь наиграться на мегапродвинутых (на тот день) компьютерах типа «Ямаха». Архангельский ЛТИ проводил в мае предварительные экзамены по физике и математике, которые я сдал на высшие баллы и теоретически мог поступить на самый престижный механический факультет в группу робототехники. Мог, но не хотел.

Родители поддержали мое намерение учиться в Питере. Оставалась самая малость – поступить. Блата никакого не было и в помине. Я записался на заочные подготовительные курсы, скорее для уверенности, чем для знаний. В приемной комиссии я долго мучился вопросом о том, на какой факультет подавать заявление. К счастью, выяснилось, что можно вписать сразу три, а потом принять решение, исходя из набранных на экзаменах баллов. Когда пришла пора, я уверенно сдал немецкий на пятерку, получил трояк по русскому (объясняет все ошибки в этом тексте!), легко проскочил историю и решил все задачи по математике за десять минут. Вдоволь насмотревшись на сострадальцев-абитуриентов, я уже тогда понял, что восемнадцати баллов мне по-любому хватит, чтобы поступить. Так оно и оказалось – вскоре я стал студентом факультета управления, выбрав его, в принципе, наугад, может быть просто после беседы с кем-то из таких же счастливчиков как я. Никогда не забуду ту мелодию из песни Шевчука, которая звучала у меня в голове, когда я смотрел на списки зачисленных в университет: «Я получил эту роль, мне выпал счастливый билет…» Снова и снова эти строчки прокручивались у меня в голове, наполняя молодую кровь пьянящим адреналином – я сделал это, я прорвался – мне выпал счастливый билет…

Потом была поездка в колхоз, заселение в общежитие студгородка, где мы втроем ютились в маленькой комнате на десятом этаже. Учеба, первые сессии, новые знакомства и первые успехи у женского пола. Много чего было интересного в первые годы моего студенчества – все те истории несомненно заслуживают отдельной книги, которую, может быть, я когда-нибудь напишу, а пока, для продолжения нашей истории, надо вспомнить тот день, когда я познакомился с профессором Кругловым, заведовавшим тогда отделом по международным связям в нашем универе.

Весной 1993 года, будучи студентом-отличником первого курса относительно престижного университета в Питере, я, как и подавляющее большинство моих сокурсников, жил на стипендию размером примерно в три доллара и редкие небольшие переводы денег от моих родителей. Если кто помнит, инфляция тогда была процентов двадцать-тридцать в месяц, и денег хватало на проездной, немного еды (в основном питались картошкой и припасами, привезенными из дома), и пачку-другую дешевых сигарет. По праздникам, пили спирт «Рояль», разводя литровую бутылку водой, так, что получалось пять бутылок, как-бы водки. Жили бедно, но весело, особенно, когда кому-нибудь удавалось срубить где-нибудь немного бабла, которое сразу же пропивались, чтобы спасти от инфляции. И все-таки, хотелось чего-то большего. Поэтому, когда однажды на доске объявлении появилось сообщение, что немецкая служба академического обмена начинает конкурс, победители которого получат возможность учиться в Германии, мы с Гошей и Русланом, тут же решили в нем поучаствовать.

Большинство студентов в нашем универе изучали английский, поэтому мы здраво полагали, что шансы есть. Для участия требовалось заполнить анкету и предъявить медицинскую справку. И если с анкетой все было в порядке, то со справкой мы намучились. Увидев бумагу на нерусском языке, докторша в нашей поликлинике тут же пошла в отказ – я, типа, ничего подписывать не буду. Я до сих пор не знаю, зачем была нужна эта справка, но, списав это на немецкую основательность, мы твердо решили ее получить. Переведя каждое слово и распечатав полученный результат на русском языке, мы отправились на кафедру немецкого языка, чтобы заверить перевод. Там нас послали в интердеканат, где нас просто послали, сказав, что подобной хуйней они заниматься не будут. Подобный расклад мы, в принципе, ожидали, поэтому никуда не ушли, а просто начали давить на психику, пока какая-то секретарша не сказала нам, что единственный человек, который в руководстве универа хоть что-то понимает по-немецки, это проректор по международным связям профессор Круглов, и если мы действительно этого хотим, то нам надо идти к нему.

На следующий день, сидя в приемной проректора, мы смеялись над справкой – среди прочего, там требовалось указать размеры черепа: от бровей до подбородка и от уха до уха.

«Ты явно не проканаешь!» – смеялись мы с Гошей над татарином Русланом, – Только арийская раса! Sieg Heil!

«На себя посмотрите, Untermenschen!» – широко улыбаясь, отвечал тот.

Вскоре, зайдя в кабинет и представившись, мы объяснили цель нашего визита проректору, который сначала ничего не понял, а потом, разобравшись в ситуации, одобрительно оценил наше рвение и, поразмыслив, начертал резолюцию на русском переводе и сказал, что надо поставить печать у его секретарши. Ободренные его словами и размазанной печатью, мы отправились вынимать мозг докторше в университетской поликлинике. Скорее, чтобы отвязаться от нас, она, нехотя, переписала туда данные из наших карточек и, пожелав нам удачи голосом медузы Горгоны, отправила нас на все четыре стороны. С чувством выполненного долга, мы отправили наши заявки в немецкую службы академического обмена и больше никогда о них ничего не слышали.

Но ведь все что ни делается, все к лучшему – вскоре оказалось, что наше мимолетной знакомство с профессором Кругловым, окажется именно тем мгновением, которые переворачивают жизнь человека с ног на голову. Уже на втором курсе, перепробовав множество сравнительно честных способов зарабатывания денег и в очередной раз оставшись без копейки, Гоша и я, сидя в его комнате в общаге, решили вновь разыграть немецкую карту. На этот раз план предусматривал устройство на работу в «Дрезденер Банк», который недавно, с помпой открыл свой филиал в Питере. Найдя в «Желтых страницах» телефон и точный адрес этой почтенной организации, мы, выйдя из общаги удивительно солнечным февральским утром, доехали на метро до Сенной площади, и уже были в ста метрах от парадного входа в банк, когда мне в голову неожиданно пришла в голову гениальная идея:

«Слушай, а может попросим у Круглова рекомендательное письмо?» – остановившись как вкопанный, громко сказал я.

«А он даст?» – мгновенно уловил мою мысль Гоша.

«Пойдем спросим», – буднично сказал я.

Мы развернулись и пошли в направлении университета. Добравшись до кабинета Круглова, мы обнаружили, что попали как раз в приемные часы. «Хороший знак», – пронеслось у меня в голове. Посидев немного на скрипучем диване в приемной, мы дождались момента, когда, дверь в кабинет открылась и оттуда вышел профессор Круглов, любезно провожая какого-то, видимо очень важного, посетителя. Распрощавшись с ним, он внимательно посмотрел на нас и тут же пригласил войти. Усевшись за свой стол, он вдруг начал громко и быстро говорить, как будто кто-то отключил кнопку паузы, прервавшей его речь на полуслове.

«Молодцы ребята, что зашли! Я даже уже хотел вас найти сам, но тут столько дел, что ничего не успеваешь. Как у вас дела? Надеюсь, все хорошо! Как сессию сдали? Кто у вас там декан?»

«Станислав Леонидович Белгородский», – несмело произнес я.

«Ах да, вы же с факультета управления!» – выразительно сказал хозяин кабинета.

Я готов был на что угодно поспорить, что он этого никогда не знал! Но также было очевидно, что он нас узнал. «Хоть какая-то польза от того, что одну и ту же одежду годами носишь», – язвительно подумал я.

«Тут такое дело», – продолжал профессор, – «Вы ведь немецкий изучаете? Так ведь?! Хотите поехать учиться в Германию?»

Это было несколько неожиданно, если не сказать больше. Жаль, я не мог видеть выражение своего лица – та палитра чувств, отображенная на физиономии моего товарища, могла бы вдохновить Джима Керри на новые роли. Неужели, мы выиграли в прошлогоднем конкурсе?!

«А где в Германии?» – поинтересовался Гоша, выдержав небольшую паузу, чтобы прийти в себя.