Лейтмотив злодея

эпилог.

Сигналы полицейских машин взорвали тишину кабинета около 9:17 утра. Я писала объяснительную за первой партой, прямо напротив стола преподавателя. Когда сине-красные лампы служебных машин осветили лицо куратора, я подняла на него глаза, отрываясь от бумажки, резко ставшей бесполезной.

Надеюсь, он понял, что я хотела ему сказать своим паническим страхом.

Сквозь стекло я видела, как из колледжа вышла зам директора. Вместе со мной за её шагами следили и из других окон. Одногруппники, сладко спавшие на первой паре, старательно вглядывались в туманное утро вместе со мной и куратором.

– Рейд по курилкам ведь был неделю назад? – забеспокоился куратор. С задней парты ему кто-то ответил нервным смешком.

Я ногой толкнула сумку под парту. Где-то на дне лежал энергетик, запрещенный уставом учебного заведения. Такие мысли возникли не только у меня, и за моей спиной тоже нервно попыталась спрятать открытую жестянку. Куратор сделал вид, что ничего не заметил.

Заместительница тем временем поравнялась с мужчиной, вышедшим навстречу из машины. Он протянул ей бумагу.

– Что вообще могло случиться?

– Кто-нибудь из вас участвовал в митингах? – в воздух спросил куратор.

– Может у кого-то нашли наркотики?

– У кого?

– Миронский наконец-то принес оружие?

– Я вообще-то здесь, – Миронский потянулся на задней парте и зыркнул в сторону окна. – И даже ни в кого не стреляю.

– Мы все умрем?

Есть особая прелесть в том, чтобы знать конец истории. Ты знаешь результат и имеешь большое преимущество перед другими. Пусть итог будет неутешительным, в конце все умрут, но ты предупреждён и, значит, вооружён. Но, к сожалению, когда к моему колледжу подъехали ещё и автозаки, я очень четко осознала, что нахожусь ровно посередине между началом и концом, балансируя на узкой грани. Один шаг – и я полечу вниз, туда, где начало моей истории будет уже не важно, а конец будет длиться чуть меньше Вечности. И дело не в том, что я совершила преступления. Просто очень страшно. Так страшно, что кислорода в легких почти не осталось. Страшно настолько, что вместо слов на бумаге я вижу бесформенные кляксы. Страшно, что мир окрасился слиянием синего и красного в фиолетовый перед моими глазами. Или это из-за недостатка воздуха в кабинете? Или в легких. Я так не люблю фиолетовый. Он кажется искусственно выведенным на фоне других цветов, не настоящим. Как неоновая подсветка в клубе, отдающая в подтоне чем-то наркотическим. Кроме этой фиолетовой пелены перед глазами, я не вижу ничего. Словно лицо прикрыли цветной плёнкой.

В кабинете стоял гул. Я слышала его смазанно сквозь предобморочное состояние. Кажется, меня кто-то толкнул рукой в спину. Но я проигнорировала и не обернулась, потому что чувствовала: каждое моё движение может лишить меня сознания.

Я ничего не видела.

Я ничего не слышала.

И я ничего не скажу.

Зато я буду дышать.

Мне удалось сделать нормальный вдох, не рваный и причиняющий боль легким, когда с третьей парты раздался крик:

– Они заходят!

Следующие сорок минут прошли для меня в мрачном забытье.

В кабинете зам директрисы нашего колледжа на первом курсе я бывала почти каждый день. Отпрашивалась с пар, выслушивала упреки из-за прогулов, впитывала в себя оскорбления, виртуозно закамуфлированные под нотацию. На втором курсе я сходила туда несколько раз и просто перестала подписывать у неё заявления. Пусть меня убивают только на парах. К моральным изнасилованиям от преподавателей мне было легче привыкнуть.

Поэтому оказаться в её кабинете для меня сейчас было сродни сорокалетнему девственнику забрести в бордель: интересно, стыдно и страшно.

Здесь нас было четверо: я, следовательница, мужчина в погонах и его непомерное эго. Последнее «существо» я отчетливо чувствовала кожей, словно на каждое моё слово фыркал не полицейский, а именно его альтер эго. Женщину моё существование раздражало чуть меньше, и вопросы она старалась задавать по делу. Но разговор то и дело сворачивал куда-то ни туда, и мы все это чувствовали.

Меня привели и оставили здесь сразу после пары. Куратора выгнали за дверь, заявив, что я достаточно совершеннолетняя для допроса. Нам на это нечего было возразить, поэтому некоторое время я просидела в кабинете один на один с зам директрисой, сверлившей меня взглядом. Кажется, она заглянула в ведомости и посмотрела на мою тройку по математическому анализу. Неодобрительный прищур только подтверждал мои выводы. Я хоть и не училась хуже всех в своей группе, да и не была на плохом счету у администрации, но одним своим видом вызывала антипатию у старшего поколения. Может дело в табачном амбре, исходящим от моего шарфа. Я его завязала на манер эшафотной петли.

Когда дверь наконец-то открылась, и я с надеждой уставилась в проход, пришлось пожалеть, что шарф только похож на петлю. Куратора ко мне не пустили, зато внутрь вошли те самые индивиды, выдернувшие меня из фиолетово-черного небытия.

Они коротко представились. Женщина пыталась улыбаться, мужчина говорил через зубы, делая одолжение всему женскому роду. Зам директриса наморщила лоб, а затем сослалась на бюрократические заморочки и покинула нашу теплую компанию. Выходя, она хлопнула дверью и что-то недовольно высказала куратору, который продолжал подпирать стену около кабинета.

– Татьяна, – обратился ко мне полицейский, недовольно передернув плечами. Из-за этого движения я сбилась с подсчета звездочек на его погонах. Тройка по математике у меня была вполне заслуженной. – Мы бы хотели обсудить твою терапию.

– Терапию?

– Нам сообщили, что ты посещала кабинет психолога, – следовательница улыбнулась, стараясь сгладить острые углы. – Ничего, что мы на ты?

Я мотнула головой, соглашаясь на любое обращение ко мне. Пусть хоть в мужском роде ко мне обращаются, только объяснят свой интерес к моей персоне.

– Да, посещала. В личном деле должна быть информация, что меня туда направили из-за инцидента в библиотеке.

Они переглянулись.

– Можешь рассказать нам всё сама? – попросила женщина. – С самого начала.

Я рассказала.

автобиография

Я пожалуй опущу библейские подробности сотворения мира, все и так знают, что в начале было слово. О том, что в конце будет то же самое, многие прекрасно знают.

Если хорошо подумать, то всё началось с убийства. Мерзкая ситуация приключилась, особенно для меня. Ведь убийцей была я. Меня поймали прямо на месте с орудием преступления в руке, зависшей над жертвой. Крови практически не было, но мне сильно выкрутили руки и поставили пару синяков, когда держали за запястья. Состояние аффекта отступило практически сразу, как я почувствовала боль и скрип своих костей в чужих руках. Но совершенного уже было не изменить.

Я убила Слово.

В библиотеке колледжа было светло настолько, что каждая пылинка подсвечивалась со всех сторон. Время словно превратилось в засахаренный мёд, где люди похожи на застывших мух. Пыль танцевала в воздухе, оседала на книгах и снова взлетала вверх от малейшего движения рукой. Свет провокационно падал на стеллаж с зарубежной литературой, чуть потрепанной, а местами зачитанными до дыр.

От пыли хотелось чихать, я постоянно тёрла переносицу, пытаясь отделаться от зуда в носу. Карандашом с обломанным стержнем я стучала по столу, выводя этим звуком из себя библиотекаршу. Она прожгла меня взглядом, но я продолжила нарушать благословенную тишину. Лишние звуки раздражали и меня, но для меня было делом принципа дописать статью и выдержать гневный взор Раисы Аркадьевны. Я вяло перелистнула желтые страницы книги и закрыла её. Глаза закрылись следом, и я ненадолго отложила карандаш. До меня донёсся облегчённый вздох со стороны.

Время тянулось так медленно, что секундная стрелка настенных часов передвигалась со скоростью минутной. Я просидела здесь всего лишь шестьдесят одну минуту и около сорока семи секунд. Точно после третьей пары я вошла в библиотеку и заняла стол рядом с окном, открыла книгу, выданную мне преподавательницей литературы, и попыталась написать хвалебную рецензию. Вот только слова выходили сухими, описания сюжета сводились к простому пересказу, а я то и дело ловила себя на том, что хочу закончить каждую фразу непечатным эпитетом. Когда я осознала полную тщетность бытия, то в самом деле попыталась исправить положение и начала писать рецензию заново. Мне не нравились слова, записываемые моей рукой на бумаге. И дело было даже не в почерке, а в буквах, что раздражали меня одним своим видом. Не складывались они в «смелую и отважную», рука сама выводила на полях «нереалистичная и неживая».

Я думала, что хорошо умею врать. В жизни было много ситуаций, где приходилось выкручиваться. Буквально вчера заговорила зубы контролеру в автобусе, что тот не выписал мне штраф за проезд без оплаты. Наверное, я просто действительно была похожа на инвалида, забывшего дома свой проездной. Иногда жалею, что льготу мне могут дать только за моральную инвалидность. Была бы я льготницей, то не впахивала бы на газету колледжа как проклятая, чтобы получить полторы тысячи стипендии. И если бы они мне не были так жизненно необходимы, то даже ноги моей не было бы в редакции. Но студентам коммерции получить стипендию в нашем колледже можно было только одним путём – участвовать во всевозможной внеучебной деятельности.

Утром меня засыпала сообщениями руководительница газеты и потребовала с меня статью для нового номера. Объявленный в сентябре семестр литературы набирал обороты: студенты с художественной кафедры рисовали агитационные плакаты, мои однокурсники организовывали книжный обмен. Я тоже постаралась примкнуть к своим, притащила книги из дома, расставила их по стеллажам и решила, что мое участие в жизни колледжа окончено. Но меня отловили и силой оттащили от стендов на первом этаже. Дали мне стопку классической литературы, установили сроки и оставили меня один на один с прокрастинацией.

В библиотеку заглянули студенты с первого курса, и тишина ненадолго прервалась. Я перелистнула несколько страниц, вдавила карандаш в бумагу и сломала стержень. Пришлось подавить нервный вздох. Я заложила им книгу и оттолкнула от себя ненавистный роман.

Телефон завибрировал в моем кармане ровно в тот момент, когда я потянулась за канцелярским ножом. Пошарив по дну сумки, я нащупала его пластмассовое тело и положила на стол. Доставать телефон не спешила, ощупывая нож рукой. Пластик неприятно отзывался на прикосновения, напоминая о пришедшем сообщении. Я коснулась пальцем экрана, сенсор мгновенно распознал отпечаток. Когда я желала оттянуть время, телефон работал против меня. Сообщение матери открылось в всплывающем окне, я пробежала глазами по строчкам. Ничего нового я там не нашла, мне лишь напомнили про мою неблагодарность и нахальность по отношению к семье.

Я почти отложила телефон обратно в сумку, когда пришло второе сообщение. На этот раз от папы. Он был как всегда краток, писал сухо и только факты:

«Она подала на развод»

Обычно папа ставил точку после каждого предложения. Я много раз старалась объяснить ему, что это можно воспринимать признаком пассивной агрессии в электронном общении. Он присылал мне сухое «ок». И не забывал ставить точку. Сейчас ни точки, ни другого знака препинания он мне не отправил, просто не знал, как иначе преподнести мне этот факт.

Я открыла мамино сообщение целиком. Она ругалась на меня, на отца, на старшего брата, на то, что нам всем нет до нее дела. Я прочитала каждое слово по три раза, пытаясь понять, что действительно ей было от меня нужно. Она никогда не стала бы выплескивать весь свой гнев просто так. Должна быть цель.

Но буквы очень плохо складывались в слова, как совсем недавно слова не собирались в предложения для статьи. Кажется, я разучилась не только писать, но и читать. Смысл ускользал сам собой, как вода сквозь пальцы. Я заблокировала телефон и взяла нож. Лезвие выдвинулось легко, хотя до этого всегда приходилось надавливать из-за ржавчины. Потянулась за карандашом, книга распахнулась. Я взглянула на дурацкий рисунок, на Аксинью, такую всю идеальную, любящую всем сердцем. Нож скрипнул в руке, я слишком сильно сжала его.

А затем я ударила. Ударила прямо в лицо нарисованной женщины, проткнула страницы. Сбоку закричала Раиса, я выдернула нож. Книга упала на пол и закрылась. Золоченые буквы издевательски блеснули, и я снова вонзила лезвие. Хотелось, чтобы кому-то тоже было больно. Пусть этот кто-то и всего лишь книга.

Мне казалось, что я ударила ещё несколько раз, возможно, даже сотен раз. Лезвие проникало все глубже, рука болела. Кажется, я наносила удары до того момента, как мне вывернули руки. Я закричала. Слезы потекли из глаз, обжигая щеки. Меня прижали к чьему-то телу спиной, удерживая на месте, потому что я рвалась обратно к книге.

– Мерзавка! – воскликнули со стороны. Раиса Аркадьевна наконец обрела дар речи и рванула ко мне. Её тоже остановили, поэтому кричать на меня она продолжила со стороны. – Порча ценнейших экземпляров русской литературы карается смертью!

Смерть? Да, сейчас мне точно необходимо умереть от стыда. Я снова дернулась в чьей-то хватке, но меня сжали сильнее. Я наблюдала за тем, как в библиотеке не осталось студентов, на пороге появился куратор моей группы, за которым спешила директриса. Раиса нежно подняла с пола «Тихий Дон» и принялась укачивать его на руках. Изредка бросая на меня взгляды, она вынимала мою душу без анестезии, надеясь убить на расстоянии.

Держащий меня человек задал вопрос:

– Я могу ее отпускать? Она не вырывается.

Куратор посмотрел на меня в упор, я опустила глаза и не увидела, как он кивнул. Потеряв поддержку, я осела и уставилась в паркет. Из-за бело-чёрной ёлочки рисунка пола в глазах зарябило и поплыло.

– Что здесь происходит? – прогрохотала мощным басом директриса. Как же её зовут? Анастасия Васильевна? Александра Витальевна?

– Эта малолетняя преступница! – воскликнула Раиса Аркадьевна и сильнее прижала к себе книгу с торчащим из обложки ножом. Её аккуратно отодвинули к столам, какой-то старшекурсник помог ей сесть и побежал за водой.

Стоявший за моей спиной человек вышел вперед и каким-то чересчур тихим и спокойным голосом описал мои действия. В его речи преобладали глаголы, не знаю, почему я отметила этот факт. Мой слух просто цеплялся за «сидела», «взмахнула», «вонзила» и «заплакала». Я плакала? Рисунок паркета продолжался расплываться, и я наконец осознала, что слёзы застилали обзор.

Мне положили руку на плечо, легонько потрясли, возвращая в реальность. Я подняла голову, попыталась сфокусировать взгляд, но ничего не вышло. Силуэты расплывались неприятными кляксами.

– Я отведу её к психологу, – голос Евгения Сергеевича прозвучал неожиданно. Я забыла, что куратор здесь. Хотя именно он пытался поднять меня секунду назад.

– Ей в детскую комнату милиции надо! – подала голос библиотекарша, но на неё не обратили внимания.

Директриса кивнула. Вернее, пятно, которое я считала директрисой, сделало что-то похожее на кивок.

– Только вы останьтесь, Евгений Сергеевич. Игнат проводит.

На этот раз меня подняли легко, одним движением подхватив за подмышки. Потом Игнат обвил мои плечи и потащил к выходу из библиотеки. Я не пыталась вырываться, но держали меня крепко. Я отстраненно подумала про синяки, болью наливающиеся на запястьях. Кажется, на плечах будут такие же.

Мы миновали треть пути, когда парень чуть ослабил хватку. Я повела лопатками, пытаясь ослабить зуд и дрожь в теле. Мой конвоир ничего не говорил, и молчание раздражало меня. Тишина в коридорах корпуса была гнетущей, напрягала больше, чем любой скрежет мела по доске. Но я понимала, что нам не о чем говорить: он был в роли доблестного рыцаря, спасшего принцессу, а я – дракона. Я улыбнулась. По такой логике, Раису Аркадьевну можно считать главной героиней, прекрасной невестой, сразившего мечом или кулаком злодея.

Игнат не отреагировал на мою усмешку. Но я чувствовала, как он напрягся. К кабинету он практически дотащил меня на буксире. После стука в дверь, он втянул меня внутрь, коротко отчитался о ситуации и поспешил ретироваться.

***

Он быстро выводил ручкой слова на бумаге. Почерк резкий, дерганый, будто его било судорогой прямо во время письма. Скрип стержня наводил меня на мысли о самоубийстве. Мне очень сильно хотелось попросить его перестать давить на ручку и избавить меня от этих страданий. Но я видела среди бессвязного набора букв, которым мне казался его почерк, как появляется моё имя, дата рождения, после которой он поставил дефис. Он нервно дернул рукой и перешёл на другую строку, надеясь, что его ошибку не заметят.

Он постоянно прерывался, чтобы расписать ручку. На листе сбоку появлялись звёзды, проволочки и схематичные цветочки. Я с любопытством следила за его попытками не прерываться и держать ручку под другим наклоном. Он вынимал стержень уже раза два, дул внутрь, продвигая чернила ближе к кончику. Но через минуту в словах снова появлялись проплешины: моя фамилия написана бледно и половина соединений между буквами потерялись среди белизны листа.

Иногда он отрывал взгляд от стола и испытующе смотрел куда-то в середину моего лба. Я невольно ловила себя на мысли, что хочу закатить глаза и тоже посмотреть себе на лоб. Но начинать разговор он не спешил и всё писал что-то на своём листочке. Не думаю, что моя биография из личного дела занимает больше, чем одну треть листа. Но он своим ужасным почерком измарал уже больше половины.

Я провела в этом кабинете уже около двадцати минут, но мне так и не сказали ни слова. Мужчина с самого начала, как Игнат запихнул меня и усадил на стул напротив него, молчал и лишь кивал головой.

Наконец он окончательно отложил в сторону листок и пододвинул к себе книжку, которую недавно положил на стол куратор, зашедший проверить меня. Из середины книги торчал нож, словно кинжал из груди убиенного рыцаря. Наверное, если чуть-чуть покачать лезвие, то из книжной раны бы тоже полилась кровь, только чёрная.

Наши мысли, кажется, пришли к консенсусу, и он, бросив взгляд в мою сторону, аккуратно вытащил нож из обложки. Ни кровь, ни чернила не хлынули из книжной раны.

– Чем вам не угодил Шолохов?

От него я ожидала любого подвоха.

– А вы его фанат? – вопрос сорвался прежде, чем я вспомнила, где нахожусь.

Я в чертовом кабинете чертового психолога моего колледжа.

– Я не поклонник литературы, – признался психолог. – Но ведь «Тихий Дон» включен в школьную программу и, кажется, считается культовой книгой.

– «Муму» – тоже часть школьной программы, – возражение опять сорвалось раньше моих мыслей. – Но это не мешает людям говорить, что настолько травмирующее произведение нельзя давать в пятом классе.

Он пожал плечами:

– Не читал, так что не могу судить.

Я раздраженно вздохнула, думая о том, как такой человек мог получить работу в нашем колледже им. А. П. Чехова. Но психологам, наверное, не требуется хорошее знание классики.

– Поговорим о вас или о Шолохове? – он не хотел от меня отставать. Явно желал отработать свою ставку.

– А есть смысл говорить? По словам Раисы Аркадьевны, – я кивнула головой на дверь, словно там стояла библиотекарша. Она тоже заходила, чтобы охарактеризовать меня психологу в самых нелицеприятных подробностях моей биографии. – Меня следует сдать в «детскую комнату милиции, но прежде оторвать руки».

– Не думаю, что полиция приедет на вызов от Раисы Аркадьевны. Её вызов бы звучал абсурдно. К тому же вы ведь не третий том «Мёртвых душ» сожгли.

– Вы имеете в виду второй? – я уточнила на всякий случай, не надеясь на положительный ответ.

– Возможно, – он раскрыл раненую мной книгу и перелистнул пару страниц. – В любом случае, с вами ничего не сделают, максимум заставят оплатить новый экземпляр для библиотеки.

– Тогда я могу уйти?

Он чересчур выразительно смотрел на меня:

– Где гарантия, что в следующий раз вместо книги не будет человек?

– Клятве поверите?

– Нет, – отрезал психолог и подвинул к себе чистый лист. – Итак, Татьяна, расскажите мне, зачем вы носите нож в колледж? Я же могу называть вас по имени?

Обычно нож лежит на дне моей сумки, недалеко от перцового баллончика. Я всегда считала его за средство самообороны и самоповреждением с его помощью не занималась. Иногда я доставала его, чтобы отрезать скотч или одолжить одногруппнику. Все в группе знали, что у меня есть канцелярский нож, много раз им пользовались и агрессии с моей стороны не опасались. Рассказывать об этом психологу не было смысла, и я лишь поведала про обыкновенное назначение любого ножа – резать.

На его вопрос про имя только кивнула. Не просить же, чтобы он называл меня по имени и отчеству? Звучало бы странно.

– Хорошо. – Он не выглядел раздосадованным моим ответом, хотя развести меня на откровенность ему снова не удалось. – Давайте тогда стандартно по перечню. Видите, у меня тут есть список вопросов для разговоров с трудными подростками. Вам нравится здесь учиться?

– Наверное, – я облегченно выдохнула. Лучше отвечать на стандартные вопросы односложно, чем рассказывать о себе в подробностях. – Всегда мечтала связать свою жизнь с литературой. Хоть моя специальность не совсем в этом, но я всё равно очень много взаимодействую с книгами, – я остановилась, поняв, что начала говорить больше нужного.

– Что вам нравится в книгах? – он сделал вид, что не заметил оборванный конец моей фразы.

– Нереальность.

Он ничего не ответил, не задал уточняющего вопроса. Просто кивнул, чиркнул ручкой звездочку на бумаге. Ручка снова отказалась писать, и чернила заплешивели.

– Подложите под него бумагу, – не выдержала я и сжала под столом руки. Меня не спрашивали, на черта я лезу.

Психолог кивнул, достал чистый лист и снова начал чертить звезды. Не отрывая руки, он нарисовал букву «Л» для основы и повел линию в левый верхний угол. Я оторвала взгляд и выглянула в окно. Хотелось увидеть снег или хотя бы ураган. Что-то, что подходило под мои внутренние ощущения.

– Какова вероятность, что меня отчислят за ответ?

– Практически нулевая. Могу разве что пригрозить постановкой на учёт, если расскажете мне про то, как курите в туалете на перерывах.

– Не я первая, не я последняя, – я пожала плечами, старательно игнорируя вопрос. Мне нравилось в колледже, нравились одногруппники. Но раскрывать душу мне не было смысла.

Психолог никак не отреагировал на мои попытки свернуть с темы. Его поразительное спокойствие начинало меня подбешивать.

– Тогда можем поговорить о вашей семье, Татьяна.

Я напряглась, и он это заметил. Я увидела блеск в его матово-чёрных глазах.

– А долго мне здесь сидеть?

– Столько, сколько потребуется. Будем вместе ждать распоряжений сверху. – Он указал глазами на потолок и усмехнулся. Конечно, ведь кабинет директрисы находился в совершенно другом корпусе и явно на этаж ниже, чем Небесная канцелярия. – Вы ведь обучаетесь уже месяц на втором курсе. У вас начались профильные предметы. Когда у меня среди огромного количества предметов появились пары по высшей математике, то я, честно говоря, обрадовался. Как глоток свежего воздуха среди бесконечных картинок с нейронами и строением мозга.

– Не могу с вами согласиться, – я закатила глаза. – Домашка по экологии занимает слишком много времени.

– Возможно, вам просто не нравится преподаватель.

Я промолчала. Он пожал плечами и не стал развивать тему дальше.

– Тогда вернемся к прежнему вопросу: какие у вас отношения с родителями? Можете не вдаваться в подробности, но для отчёта я должен написать хотя бы пару фраз.

– Нормальные, как во всех семьях, – мой голос приобрел звон металла. Надеюсь, что мне показалось, иначе ложь вышла бы совсем неправдоподобной. – Они живут в Перми. Отец много работает, поэтому не может часто приезжать. Мать на выходные старается приезжать ко мне и брату, – чеканя фразы, я дробила слова на слоги, обдумывая каждую букву.

У меня хорошая семья. Честное слово. Родители меня любили, старший брат вообще предел мечтаний. Когда мы были с ним младше, то нас не душили гиперопекой, предоставляли самим себе. Мы спокойно росли, всё было так, как должно быть в каждой счастливой семье.

Но некоторым людям лучше бы было никогда не встречаться. Отец и мать прекрасно могли дополнять друг друга в роли родителей, но как муж и жена они друг друга не выносили. Мама всегда подозревала отца в изменах, пыталась контролировать каждый его шаг. Он же, будучи от природы независимым и свободным, ненавидел писать ей отчёты о своем состоянии и местонахождении каждый час. Они ссорились каждый вечер, пытаясь не повышать голос, чтобы не мешать детям. Но мамин шепот рано или поздно срывался на крик.