Эфириум

ПРОЛОГ

Дно никогда не спит.

Оно лишь дышит тяжелее по ночам — когда гасятся лавки, захлопываются ставни и последние честные люди запираются на все засовы. Тогда улицы принадлежат только туману, эфирным испарениям и тем, кому нечего терять.

Сайлас был из последних.

Он сидел на крыше старого склада, там, где кончались ровные булыжники купеческого квартала и начинался хаос трущоб. Внизу дымили трубы, мерцали синие огни эфирных фонарей — тех, что гильдия устанавливала не из заботы о жителях Дна, а чтобы видеть, что происходит в тёмных углах. Сайлас это знал. Он знал много чего, чего лучше бы не знал.

На колене у него лежал потрёпанный блокнот. Левая рука — не из плоти — сжимала его слишком крепко. Бронза и сталь, суставы из полированного камня, в каждом углублении — рунные насечки тоньше волоса. При определённом освещении они светились. Сейчас они молчали.

— Искра, — сказал он тихо.

Что-то зашевелилось у него за спиной. Маленькая фигурка — кошачий силуэт из потемневшего металла — переступила с лапы на лапу и потёрлась о его плечо. Из груди зверька доносилось мерное урчание: работал кристалл — крошечное сердце из эфира, вписанное в руну, которую Сайлас чертил ночи напролет, пока у него не начали неметь пальцы. Те, что ещё могли неметь.

— Всё нормально, — солгал он ей.

Искра посмотрела на него янтарными линзами и мотнула головой.

Где-то внизу упала бутылка. Пьяный смех. Короткий крик. Тишина. Дно жило своей жизнью, не спрашивая разрешения.

На секунду туман внизу застыл — не просто задержался, а именно застыл, как будто задержал дыхание. Сайлас всмотрелся. Ничего. Обычный туман, обычная ночь. Он потёр глаза механической ладонью и списал это на третью бессонную ночь подряд.

Сайлас открыл блокнот на странице, исписанной формулами. В центре листа — схема, которую он рисовал и перерисовывал уже больше двадцати раз. Идеальный стабилизатор. Источник энергии, который не взрывается. Лечение, которое не убивает.

Он мог бы рассказать, почему это важно. Мог бы объяснить про сестру, про отца, про руку — про обугленную плоть, которой больше нет. Но он не любил объяснять. Объяснения — это слова. А слова не лечат эфирную чахотку.

Он закрыл блокнот.

Убрал его в сумку, потрепал Искру за металлическое ухо и посмотрел вниз — туда, где светилось окно таверны «Последний свет». Там его не ждали. Он туда и ходил без дела — сесть где-нибудь с кружкой, смотреть на людей. Просто смотреть.

Сайлас встал.

Протез поймал свет фонаря, вспыхнул рунами на долю секунды — и погас.

Он прыгнул вниз.

Глава 1. Последний свет

«Последний свет» оправдывал своё название — не потому что здесь было светло, а потому что горел. Всегда. В любую погоду, в любое время суток. Когда Дно тонуло в кислотных туманах и эфирные фонари на улице гасли один за другим — над дверью таверны всё равно теплился белый огонёк. Не приглашение. Скорее — обещание. Мол, заходи. Хуже не будет.

Сайлас толкнул дверь.

Внутри было пусто — почти. Поздний час, или слишком ранний: граница стирается, когда не спишь достаточно долго. Эфирные светильники под потолком горели вполнакала, бросая тёплые зелено-жёлтые полосы на деревянные столы. Пахло горьким элем, воском и чем-то травяным.

На сцене в дальнем конце зала кто-то танцевал.

Сайлас остановился у порога.

Галатаэль — эльф с движениями, которые выглядели издевательски легко, как будто кости у него были сделаны из другого материала, — кружился в центре пустой сцены. Плащ летел за ним. Чёрные волосы качались у щёк — короткие, как и всё на нём: доспех из тёмной кожи, портупея, штаны без лишней детали. Ни одной вещи, которая бы мешала. Клан «Танцующий клинок» воспитывал убийц, способных слиться с тенью и нанести удар между ударами сердца. Галатаэль воспринял это слишком буквально и добавил к философии клинка нечто своё: он просто любил танцевать. Везде. Всегда.

Сайлас проследил за ним взглядом секунду и пошёл дальше.

У барной стойки, навалившись на локти, сидел Марвин. Друид был в своей обычной позе — задумчиво уставившись в кружку, как будто там можно было прочитать что-то важное. Напротив него Барлог — полуорк с кожей бледно-зелёной, что переходила в бледно-коричневый ближе к ладоням, и руками, которыми удобнее было бы ломать заборы, чем протирать стаканы, — методично полировал очередной бокал. Разговор у них шёл неспешный, из тех, что начинаются ни о чём и заканчиваются тоже.

Третий звук в помещении был другим.

— Ну давай же, — буркнул Грог. — Давай, я сказал.

Он стоял в углу перед аудиальной машиной — высокий ящик из тёмного дерева и бронзы, с рядом кристаллических слотов вдоль боковой панели. Машина умела извлекать звук из аудиальных кристаллов и воспроизводить его так, что казалось — музыканты где-то рядом. Замечательное устройство. Сейчас оно светилось, жужжало, подмигивало зелёным — и упорно не желало играть то, что Грог от него хотел.

Грог ударил по корпусу ладонью.

Машина мигнула и замолчала.

— Ты её сломаешь, — сказал Барлог, не оборачиваясь.

— Она сама виновата.

— У неё нет вины. Это машина.

— Значит, плохая машина.

Барлог вздохнул. Посмотрел в сторону входа — увидел Сайласа, который как раз снимал с плеча сумку, — и поднял тяжёлую руку. Указал на аудиальную машину в углу. Потом на Сайласа. Коротко, без слов.

Жест был красноречив: сначала туда, потом сюда.

Сайлас посмотрел на Грога. Посмотрел на машину. Обратно на Барлога.

— Нальешь?

— Первая — за починку.

Сайлас подошёл к машине. Грог посторонился — не слишком охотно, но посторонился. Он смотрел на Сайласа так, как смотрят люди, которые не понимают, как именно происходит что-то умное, но ценят результат.

— Чего ты хотел?

— Песню, — сказал Грог. — Ту, про море. Там в начале такой... — он сделал неопределённый жест рукой, — ...такой звук.

— Про море, — повторил Сайлас.

— Ну да.

Сайлас снял заднюю крышку — четыре бронзовых зажима, один немного перекошен, это он заметил ещё в прошлый раз. Внутри машины теснились кристаллические гнёзда, тонкие нити передаточных рун, маленький эфирный преобразователь в центре. Один из кристаллов сидел в гнезде под углом. Контакт терялся при вибрации — при каждом ударе Демьяна пропадал сигнал и машина сбрасывалась на первый трек.

Механическая рука зашла в корпус. Пальцы — которые чувствовали по-другому, не теплом, а давлением и сопротивлением — нашли гнездо, выровняли кристалл, зафиксировали.

Сайлас закрыл крышку.

— Готово.

Машина ожила. Поискала. Нашла. Из бронзовых решёток полился звук — действительно похожий на море, если море было сделано из эфира и струн.

Грог медленно кивнул — с видом человека, чья правота только что подтвердилась.

Сайлас подошёл к стойке и сел рядом с Марвином. Барлог уже тянулся к нужной бутылке — без вопросов, по памяти. Налил.

Некоторое время они молчали. Галатаэль на сцене поменял темп — теперь двигался медленнее, прислушиваясь к новой мелодии. Грог осел на скамейку у стены с видом глубокого удовлетворения. Марвин смотрел в кружку.

— Значит, так, — сказал Барлог.

Тон был другой. Не «спасибо», не «налить ещё?» — другой.

Он поставил локти на стойку и наклонился чуть вперёд. Негромко, но так, чтобы слышали все, кому надо.

— Я знаю вас уже давно. Всех, кто сейчас здесь. И я знаю, что вы держите слово, когда его даёте.

— Поэтому я хочу предложить вам работу. Не совсем честную.

Галатаэль остановился посреди движения. Медленно повернул голову со сцены.

Грог приоткрыл один глаз.

Марвин наконец оторвался от кружки.

Барлог положил на стойку небольшой кожаный мешочек. Завязанный. Тяжёлый — судя по звуку, с которым лёг на дерево.

— У меня есть десять эфирных камней. Необработанных. Мощность — неизвестна. Мне нужно, чтобы их отнесли в Межень.

Он произнёс это название так, как произносят вещи, о которых лучше не говорить вслух лишний раз.

— Там найдёте женщину. Тифлинга. Её зовут Колючка.

Герои переглянулись.

Марвин уже открыл рот — и не успел.

Дверь таверны слетела с петель.

Восемь дварфов вошли так, как входят люди, которым не нужно спрашивать разрешения. Широкие, низкие, в броне цвета белёного камня — с эмблемой Эфириума на нагрудниках. Три мушкета подняты. Остальные — с короткими тесаками наголо. Командир встал в центре дверного проёма и оглядел зал без спешки, как оглядывает человек, уже знающий ответ на вопрос.

— Приказ сто тринадцать, — произнёс он ровно. — Задержать всех, без исключения, находящихся в таверне «Последний свет». При попытке сопротивления — огонь на поражение.

Тишина.

Музыка из аудиальной машины всё ещё играла — про море, — и это было почти смешно.

Время как будто сгустилось. Сайлас почувствовал, как взгляды вокруг него медленно ищут друг друга: Марвин — на него, он — на Грога, Грог — на сцену. Четыре человека, каждый со своей мыслью, и каждая мысль — одна и та же.

Не сегодня.

Первым сорвался Галатаэль.

Он прыгнул со сцены ещё до того, как командир договорил последнее слово — вверх и вперёд, без разбега, без крика. В воздухе его рука нашла небольшой прибор на поясе и щёлкнула переключателем.

Звук появился раньше, чем он приземлился.

Это нельзя было назвать музыкой. Это нельзя было назвать шумом. Что-то среднее между скрипом раздираемого металла и воем, который слышишь не ушами, а где-то за глазами. Галатаэль называл это «Какофонией» — с той теплотой в голосе, с которой называют любимые вещи. Все, кто оказывался рядом, получали её как удар изнутри черепа.

Командир успел сделать полшага назад и поднял руку к голове.

Галатаэль уже стоял за его спиной.

Захват — чёткий, профессиональный, с предплечьем поперёк горла. Командир дёрнулся, попытался достать оружие — рука эльфа перехватила запястье и завела его за спину. Всё это заняло меньше времени, чем нужно, чтобы это описать.

— Тихо, — шепнул Галатаэль ему в ухо почти ласково. — Какофония не любит резких движений.

Грог к этому моменту уже встал. Скамейка опрокинулась за ним. Меч вышел из ножен с тем коротким певучим звуком, который бывает только у хорошо наточенной стали, — и он пошёл на стражников с видом человека, у которого не было никаких сомнений никогда в жизни.

— Марвин.

Барлог говорил тихо и быстро, почти не двигая губами, глазами показывая куда-то за стойку.

— Под печью. Люк. Ведёт в канализацию. Выход — на улицу «тёртый медяк».

Марвин запомнил.

Сайлас не слушал. Он уже снял с пояса маленькую отвёртку и работал с запястьем механической руки — там, где сходились три передаточных узла. Что-то нужно было переключить. Что-то нужно было успеть.

Один из стражников — тот, что стоял у правой стены с мушкетом, — видел всё это. Захват. Командира. Грога, летящего на строй. Рука нажала раньше, чем голова успела что-то решить. Он развернул мушкет к барной стойке.

Выстрел был коротким и очень громким.

Пуля вошла в грудь — чуть правее центра. Звук был такой, что Сайлас почувствовал его раньше, чем услышал. Полуорк сделал шаг назад, опрокинул бутылку, медленно осел спиной вдоль стойки — и сполз на пол, не выпуская из руки тряпку для стаканов.

Мешочек с камнями остался лежать на стойке.

Сайлас опустил отвёртку.

Посмотрел на Барлога.

Посмотрел на стражника, который уже перезаряжал мушкет.

Что-то в механической руке тихо щёлкнуло — не сломалось. Встало на место.

Сайлас посмотрел на Барлога.

На тряпку в его руке. На то, как она медленно темнеет.

Просто уйти уже не получится.

Он нагнулся, не глядя нашёл Искру рукой — та стояла у его ног, прижав уши, янтарные линзы переключились в боевой режим. Он нажал за ушами — одновременно, двумя пальцами. Кошка издала короткий звук, почти вздох, и начала складываться: лапы, хвост, голова — всё убралось внутрь с тихим металлическим шелестом, пока в руке не осталась небольшая бронзовая коробка с клепками и двумя острыми ушами сверху. Он защёлкнул её на ремне.

Развернулся.

Галатаэль поймал его взгляд через зал. Сайлас едва заметно мотнул головой — резко, вбок. Отпусти. Прыгай.

Эльф понял.

Командир получил свободу ровно на столько, сколько ему было нужно, чтобы упасть на колени. Галатаэль уже был в воздухе — далеко, в сторону, за опрокинутые столы.

Грог уже несся к строю — спиной к Сайласу, между ним и стражниками оставалось шага три. Крикнуть? Не услышит в этом грохоте. Махнуть рукой? Не увидит.

Сайлас поднял руку. Не ту, что из плоти. Ту, что из металла и рун — и пистолет вместе с ней: рунные насечки вдоль всего ствола, от рукояти до дула. Не волшебная палочка. Не мушкет. Что-то, чему ещё не придумали названия — и чему не нужны были патроны. Где-то в груди — не в механизме, а глубже — что-то резко сжалось. Не страх. Злость. Чистая, как эфирный ожог.

Он взглянул на Барлога, сидящего на полу без признаков жизни.

И сквозь него — как сквозь стекло — он вдруг увидел другое.

Он вышел всего на минуту.

Когда вернулся, в щели под дверью горел свет. Заглянул в окно — отец стоял у дальней стены, спиной к нему, склонившись над механизмом на столе. Работал. Как всегда работал. Протез царапнул раму — два медных пальца, холодных, грубых, — когда Сайлас потянулся к ручке двери.

Потом всё стало белым.

Когда свет рассеялся, дома почти не было. Стены — наружу. Что-то ещё горело. Он шёл по обломкам, не чувствуя, как они режут ноги, пока не остановился.

Три силуэта на полу. Выжженные. Как тени без людей.

И рядом — маленький камень. Ярко-зелёный. Почти нетронутый среди всего этого.

Конец воспоминания.

Он нажал на курок.

Свет повёл себя странно.

Он не вырвался наружу — он начал падать внутрь. Из воздуха, из эфирных ламп под потолком, из самого пространства между вещами — тонкие нити потянулись к дулу, как будто что-то очень большое и очень тихое делало первый вдох. Абсолютно беззвучно.

Из ствола вышел шар.

С медяк размером, красный — как солнце, когда оно почти ушло за горизонт. Он не летел как пуля. Он разгонялся. Медленно, потом быстрее, потом ещё — и сжимался на ходу. К середине зала — уже меньше. У строя стражников — почти ничего, едва заметная точка. Ни звука. Ни вибрации. Чистая, немая энергия.

Потом он пропал.

Полсекунды тишины.

От стражников почти не осталось следа. Ботинки. Несколько металлических деталей. Стена за ними вылетела на улицу целиком.

Взрыв был не громкий — он был объёмный. Не хлопок, а толчок изнутри, как будто само здание чихнуло. Камень, балки, штукатурка — всё это вылетело наружу аккуратным веером и осыпалось на мостовую. Бочки с «огневухой» лопнули разом, жидкость разлетелось и загорелось.

Грога снесло взрывной волной. Он пролетел над тремя столами и остановился о четвёртый. Полежал секунду. Сел. Потряс головой.

— Нормально, — сообщил он в никуда.

Барлог дышал — коротко, с хрипом, но дышал. Кровь на рубашке успела потемнеть по краям. Сайлас подхватил его под мышку, кивнул Марвину — тот уже отодвигал печь, успел, пока всё горело.

Люк был там, где Барлог и говорил.

— Быстро, — сказал Марвин.

Галатаэль появился из ниоткуда, подхватил полуорка со второй стороны. Лестница уходила в темноту — длинная, железная, с запахом снизу таким, что Галатаэль немедленно зажал нос свободной рукой.

— Я вниз не пойду.

— Придется, — сказал Сайлас.

Пошёл.

Спускались молча, в темноте, только металл лестницы под руками и звук капель откуда-то снизу. Барлог не стонал — это было или хорошим знаком, или плохим. Марвин считал ступени шёпотом. Галатаэль держался в стороне от стены, чтобы не испачкаться.

Последним шёл Грог.

Он был тяжёлым всегда. Полез последним, потянулся закрыть люк — и на второй ступени оступился. Руки ушли. Все остальные были ниже.

Он упал со всем своим весом — прямо вниз, на всех, кто стоял под ним.

Звук был такой, что птицы, наверное, снялись с крыш по всей улице «Тертого медяка».

Потом была тишина.

Потом — медленно — из темноты донёсся голос Галатаэля. Очень тихий. Очень ровный.

— Грог.

— Да?

— Я тебя убью.

— Руки соскользнули.

— Это не меняет моего решения.

Сайлас сидел по пояс в том, о чём лучше не думать, держал на руках бессознательного полуорка и смотрел вверх — туда, где в щели люка мигало оранжевое. Таверна горела.

Мешочек с камнями успел схватить Марвин.

Сайлас закрыл глаза.

Десять эфирных камней. Межень. Женщина по имени Колючка.

Течение несло их медленно, без спроса.

Сайлас держал Барлога на весу — тот дышал, хрипло, через раз. Рана в груди не выглядела лучше от темноты. Просто темнее.

Марвин подплыл ближе. Достал из-за пазухи мешочек — каким-то образом сухой, — высыпал на ладонь горсть трав и без предисловий сунул их в рану большим пальцем. Методично. Глубоко.

— Это поможет? — спросил Сайлас.

— Задержит. — Марвин не отрывал взгляда от раны. — Здесь ему нельзя кровоточить.

Это был медицинский факт. Это также было единственным, что шестисотлетний друид мог сделать в темноте, по пояс в том, о чём лучше не думать, с горстью сушёных трав и одним большим пальцем.

Он вдавил чуть глубже. Барлог застонал.

— Живой, — сказал Марвин. Это тоже прозвучало как медицинский факт.

Где-то за спиной Грог отплёвывался. Галатаэль плыл молча, с видом существа, которое приняло все решения сразу и больше не намерено их обсуждать.

Шум нарастал.

Никто не понял откуда — просто впереди что-то гудело, низко, равномерно. Галатаэль прислушался. Марвин нахмурился. Грог сплюнул.

Потом под ногами не стало дна.

За те секунды пока они летели вниз, Сайлас уже шарил рукой в сумке — глубоко, не глядя. Выхватил горсть чего-то плоского, размером с десяток монет, и резким размашистым броском швырнул их в стороны.

Падение замедлилось.

Не остановилось — замедлилось. Как будто воздух вдруг стал гуще. Над каждым раскрылось что-то маленькое и круглое, почти игрушечное.

— Что это?! — крикнул Галатаэль.

Никто не ответил. Некогда.

В темноте внизу обозначились две трубы. Одна уходила на север, другая — на восток. Широкие. Выбора не было — только направление и секунда на решение.

Сайлас оттолкнул Марвина с Барлогом в сторону восточной. Грог ушёл следом — не потому что понял, а потому что так получилось.

Сайлас по инерции влетел в северную.

Темнота сомкнулась. В восточной трубе Грог что-то прокричал — слова уже не разобрать.

Команда разделилась.

Идти можно было только вперёд. Сайлас шёл.

Через какое-то время он почувствовал взгляд.

Не услышал — почувствовал. Сзади. Он остановился, присел, развернулся. Потёр пальцем руну на запястье — протез отозвался тусклым холодным светом.

В нескольких шагах за ним сидело что-то.

То ли собака. То ли куча земли и глины, которая однажды решила стать собакой и остановилась на полпути. Глаза у неё были отчётливые. Очертание рта — тоже. Всё остальное — вопрос.

Оно не двигалось. Не издавало звука. Просто смотрело.

Сайлас повернулся и сделал шаг.

Обернулся. Существо тоже сделало шаг. Замерло.

Он сделал ещё один. Оно — тоже.

Сайлас остановился и подумал, что это, вероятно, не к добру.

Поворачиваться спиной больше не хотелось. Он присел, медленно вытянул руку вперёд — раскрытую, ладонью вниз. Так делают с собаками. Дают обнюхать. Проявляют уважение.

Существо цапнуло его за пальцы.

Не до крови. Не сильно. Но достаточно резко, чтобы почувствовать боль.

Он убрал руку. Посмотрел на неё. Посмотрел на существо. Существо смотрело в ответ. Оружие он доставать не стал — труба вокруг была узкая, каменная, и идея взрыва в замкнутом пространстве его не вдохновляла. Да и существо больше не нападало. Просто ждало.

Прошло несколько минут.

Оно приблизилось первым — медленно, бочком. Сайлас присел. Существо ткнулось мордой ему в лицо и провело языком по правой щеке.

Запах был такой, что у него едва не закрылись глаза.

Он поднялся. Провёл рукой по щеке. Повернулся.

Ну и ладно, — подумал он. — Бывает.

Он сделал шаг вперёд.

Резкое движение сзади. Рывок ткани.

Сайлас обернулся. В темноте коллектора угасал слабый плеск. Существа не было. Штанов — тоже. На поясе одиноко висел ремень.

Трубы сходились. Голоса впереди становились всё отчётливее.

Сайлас вышел к остальным с сумкой на бёдрах, двумя прорезанными отверстиями под ноги и ремнём поверх всего этого.

Галатаэль посмотрел на него.

— Весенняя коллекция? — спросил он наконец.

— Меня ограбили.

— В канализации.

— Да.

Галатаэль перевёл взгляд на правую щеку Сайласа, где темнел широкий влажный след. Потом решил не уточнять.

Марвин мельком взглянул на укус. Потом на то, что их окружало. Потом снова на Сайласа.

— «Гов_ед», подумал он. Осадочный падальщик, — он произнес. — Ты для него пах как ужин.

— Понятно, — сказал Сайлас.

Галатаэль достал из-за спины свёрнутые штаны и протянул молча.

— Откуда у тебя запасные? — спросил Сайлас.

— Профессиональная привычка.

— Танцоры носят запасные штаны?

— Танцоры носят всё, что может понадобиться, — сказал Галатаэль тоном человека, закрывающего тему.

Грог посмотрел на штаны. Потом на Галатаэля. Потом снова на штаны.

— Подождите, — сказал он. — Он что, всегда ходит с двумя штанами?

Никто не ответил.

— Это же странно, — добавил Грог.

Шахта расходилась в стороны — широкая, каменная, с нишей у восточной стены, откуда уходила вверх ржавая лестница.

Они остановились здесь.

Барлог пришёл в себя тихо. Сначала — хрип. Потом — попытка сесть. Марвин положил руку ему на плечо.

— Лежи.

Барлог лёг. Уставился в потолок. Потом осмотрел всех по очереди — мокрых, вонючих, с травами, торчащими у него из раны. Взгляд остановился на том, что было надето на Сайласе. Барлог открыл рот.

Закрыл.

Не время.

— Слушайте, — сказал он. Голос хрипел, но держался. — В городе есть схрон. Отсюда недалеко. Через этот люк выйдете — разберётесь.

— Твой? — спросил Сайлас.

— Мой. Доставьте меня туда. Там лягу, приду в себя. А вы...

Он снова окинул их взглядом.

— ...помоетесь.

Галатаэль закрыл глаза. Открыл. И произнёс с чувством, которого не испытывал уже несколько часов:

— Веди.

Носилки собирали молча — доски от ящиков у стены, ремни, меч Грога поперёк для жёсткости, посох Марвина вдоль. Барлог наблюдал за процессом с видом человека, которому всё это не нравится, но сил возражать нет.

Подняли. Почти аккуратно.

Наверху пахло городом — сыростью, дымом, чем-то жареным где-то вдалеке. После канализации это казалось почти роскошью.

Барлог указал подбородком на дверь в конце переулка. На ней был выжжен знак — две кружки, чокающиеся над чертой.

— Ударьте один раз, — сказал он. — Сильно.

— Это пароль? — спросил Сайлас.

— Это пароль.

Грог постучал. Дверь вздрогнула в петлях.

Засов отошёл. Обе створки распахнулись разом.

На пороге стоял кот.

Точнее — табакси. Рыжий, в расстёгнутой жилетке, с остановившимся взглядом и тихим урчанием, которое он, судя по всему, сам не замечал. В лапе — небольшой мешочек. В воздухе плавал сладковатый запах, не имевший никакого отношения к алкоголю.

Рядом стоял полурослик. Ростом — чуть выше пояса. Лицом — совершенный ребёнок: круглые щёки, курносый нос, большие глаза. Если бы не взгляд, которым он сейчас смотрел на вошедших, его можно было бы принять за потерявшегося мальчика.

Грог осмотрел обоих.

— Подождите, — сказал он. — Нам поможет кот и ребёнок?

Полурослик посмотрел на него.

Мгновение.

Грог сидел на земле и хлопал глазами. Не больно. Просто — только что стоял, и вот уже сидит. Он посмотрел на полурослика. Потом на кота, кот ухмыльнулся и поднес мешочек к лицу.

Не понял. Подумал Грог. Они занесли Барлога внутрь.

Тот лёг на широкую лавку у стены, закрыл глаза и долго молчал. Потом сказал — тихо, не открывая глаз:

— Я остаюсь здесь. Пока не заживёт. — Пауза. — Если всё ещё хотите заработать — найдите Колючку.

Глава 2. Бойцовые ямы

Ночь отступила неохотно.

Не как уходит ночь наверху — где первые лучи уже касаются черепицы, пока внизу ещё темно. На Дне ночь просто... переставала давить. Фонари горели всегда. Туман не рассеивался никогда. В какой-то момент становилось просто ясно, что уже утро.

Они вышли из схрона за час до того, как город окончательно проснулся.