Двадцать два несчастья. Книга 6

Глава 1

Я замер, ошарашенный новостью: Наиль выяснил, кто убил невесту Сереги? Но ответить не успел, потому что раздался сердитый окрик:

— Епиходов! Я с вами разговариваю!

— Перезвоню, — торопливо шепнул я в трубку и отключился.

— Епиходов! — надрывалась Александра Ивановна.

И тут Пивасик, который до этого тихо и благочинно, как примерная институтка, сидел у меня за пазухой, вдруг решил проявить себя во всей красе и поэтому громко и отчетливо вякнул:

— Заткнись, старушка, я в печали!

В кабинете на миг воцарилось ошеломленное молчание. Мужики переглянулись.

Александра Ивановна медленно наливалась багрянцем. Ну, это я, конечно, утрирую, но у нее очевидно начало подниматься давление.

— Вы! Вы! — выпалила она, хватаясь за горло, словно ей не хватало воздуха. — Посмели! Сюда! Эту тварь! После того, что я сказала…

Она явно хотела добавить что-то еще, но задохнулась негодованием в буквальном смысле этого слова и умолкла.

Я подошел к электрочайнику, налил в чашку воды и молча поставил перед главврачихой.

— Пейте!

Видимо, я сказал это таким голосом, что она не посмела возразить. Или же ей действительно поплохело. Как бы там ни было, она схватила чашку и судорожно сделала два больших глотка.

Краснота медленно спадала. Взгляд стал осмысленным.

И тут Ачиков, который прямо цвел майской розой во время всего этого инцидента, вдруг выдал мягким, добреньким голосом:

— Если я не ошибаюсь, Сергей Николаевич планирует поступать в аспирантуру и приехал сюда получить положительную характеристику? Так ведь вы, кажется, говорили нашим журналистам?

Александра Ивановна опять побагровела.

А я стоял и думал, что если сейчас ударю Ачикова, то меня сразу же заметут на пятнадцать суток, и тогда мне не то что характеристики, но даже заработанной за эти нелегкие дни оплаты не получить. Пусть и две копейки, но они мои, потому что трудовые. И Караяннису потом будет довольно непросто отмазать меня от всего этого. Поэтому бить Ачикова в кабинете главврача я воздержался.

— Характеристику, значит, надо?! — взвилась Александра Ивановна. — Карьеру за наш счет хочет сделать! А элементарных правил соблюдать не собирается?! Или вы, Епиходов, думаете, что если мне звонили из министерства, то на вас и управы нету?! Пишите заявление на увольнение! Прямо сейчас! Иначе я соберу свидетелей, и мы вас уволим за грубое нарушение санэпидрежима в ОРИТ! Опозорим на весь Татарстан и Марий Эл! И никто из министерства вам не поможет! Вы меня слышите?!

— Вот листочек. — Ачиков с сочувственной улыбкой заботливо достал из принтера и протянул мне листок бумаги формата А4.

— Благодарю, — сказал я и начал писать заявление на увольнение.

Ну а что мне было делать? Меня действительно застали за должностным преступлением. И главврач вполне может уволить меня по статье о халатности. Имеет полное право. И основания. А у меня, точнее, у Сереги, уже и так резюме еще с Казани… соответствующее.

Поэтому лезть в бутылку я не стал. Что ж…

Ну не вышло. Хоть я и старался. Пытался хорошо и эффективно работать.

Я закончил заявление, поставил подпись и дату и протянул Александре Ивановне.

— Вот.

Она взяла, пробежалась взглядом по строчкам, согласно кивнула, размашисто подписала и протянула Лиде:

— Вот и все! Адью, Епиходов!

— Спасибо, Александра Ивановна, — серьезно сказал я.

Она вскинула на меня удивленный взгляд, а я дополнил:

— Вы вполне могли меня уволить по статье. Но пошли навстречу. Я вам за это благодарен. Можно идти?

— Идите, — процедила Александра Ивановна. — Сегодня же заберите трудовую и остальные документы в отделе кадров, и чтобы я вас здесь больше не видела!

— Хорошо, — кивнул я. — Прощайте!

И тут в кабинет заглянула женщина, с которой я не был знаком, но знал, что она вроде как врач в неотложке. Пару раз видел ее в коридоре и на планерке. Она была взъерошенной и изрядно напуганной. При виде собравшихся врачей женщина выдохнула и сказала:

— Там из Нурумбала сложного пациента привезли. С судорогами и эпилептическим приступом. Кому его? Это срочно.

Ачиков побледнел и умоляющим взглядом зыркнул на Александру Ивановну. Та нахмурилась, обвела всех тяжелым взглядом и остановилась на мне:

— А вот Епиходову его и отдайте, — злорадно сказала она. — Он как раз нейрохирург. Вот пусть и занимается. Его направление.

— А я уволен, — со вздохом развел руками я и для убедительности изобразил сожаление.

— С завтрашнего числа, — растянула губы в резиновой усмешке Александра Ивановна.

— Все так. Но до конца рабочего дня осталось восемнадцать минут, — ответил я ей в тон и показал циферблат на часах. — Как раз чтобы успеть дойти до отдела кадров и забрать трудовую книжку. Так что всего доброго, коллеги! Рад был поработать с вами!

С печальной улыбкой развернувшись, я пошел к двери в оглушительной тишине.

— Постойте, Епиходов! — взвизгнула главврач.

Я остановился и посмотрел на нее. Она сидела вся красная, злая.

— Что еще, Александра Ивановна? — спросил я предельно вежливым и подчеркнуто дружелюбным тоном.

— Лида, дай-ка сюда заявление Епиходова! — рыкнула главврач.

Та суетливо отдала ей бумажку. Александра Ивановна пробежалась еще раз по ней глазами и вдруг размашисто дописала пару слов.

— Вот! — злорадно сказала она мне. — Вам таки придется отработать две недели, Епиходов. Все по закону! Трудовое законодательство мы соблюдаем в полном объеме! Так что идите и занимайтесь этим больным. Зинаида вас проводит. Зинаида, проводи Епиходова к эпилептику!

Ачиков сиял, как медный пятак.

А я пожал плечами, ехидно усмехнулся, вышел из кабинета и направился к Зинаиде.

— Все плохо? — на ходу спросил я.

— Очень! Увидите! — откликнулась она, обреченно махнула рукой и устремилась вперед.

А я бежал за ней по коридору и думал не о том, что сейчас случилось в кабинете Александры Ивановны, а о том, успеем ли мы спасти пациента.

Двери распахнулись, и я увидел, как на каталку под лязг металла перекладывают мужчину средних лет в грязной фуфайке. Его трясло: руки и ноги дергались сами по себе, тело то напрягалось, то обмякало, словно мужчину било током. Это были тонико-клонические судороги. Он страшно хрипел, язык запал, дыхание сбивалось, будто человек тонул на суше.

Система мгновенно выдала диагноз:

Диагностика завершена.

Основные показатели: температура 38,1 °C, ЧСС 142, АД 180/105, ЧДД 28.

Обнаружены аномалии:

— Эпилептический статус (длительность ~140 минут).

— Гипоксия церебральная (умеренная).

— Риск отека мозга (высокий).

— Риск аспирационной пневмонии (высокий).

Его тело буквально выгибалось дугой, как у гусеницы, а зубы сжимались так, что казалось, сейчас раскрошатся и эмаль треснет.

Во время перекладывания у него изо рта обильно пошла пена, окрашенная в розовый цвет — явно прикусил язык или губу. Рядом, бледные как алебастр, метались два санитара. Они больше мешали друг другу, зато наводили суету.

Один, пожилой, хрипло бормотал:

— Петрович… как же ты так…

— Давно с ним это? — спросил я санитаров строгим голосом, чтобы пресечь панику.

— Давно, — хрипло ответил тот, что постарше, седой и чуть сгорбленный. — Часа полтора его колбасит точно.

— Если не больше, — добавил второй, помоложе, рыжий. — Может, и все два с половиной.

— Почему же раньше не привезли? — возмутился я, бросившись к пациенту.

— Обычно за пятнадцать минут у него проходит, — виновато ответил пожилой, с усилием удерживая бьющегося в судорогах мужика. — Так-то он смирный. А вот нынче что-то не прекращается… Какая-то дичь, мать ее так!

Петровича опять выгнуло дугой.

— Держите же его! — нервно воскликнула Зинаида, заламывая руки.

Я ее понимал, потому что вид у Петровича был страшный. Даже меня капитально проняло.

Оба санитара навалились на Петровича, но удерживали его еле-еле, с трудом.

Дежурная медсестра, имени которой я не знал, уже бежала навстречу с кислородным баллоном.

Петровича опять выгнуло.

— Время! — сказал я, прерывая суету. — Работаем! Диазепам, десять миллиграммов, внутривенно, медленно, под монитором! Сатурация, давление!

Каталку с лязгом и грохотом покатили в реанимационный зал. Судороги не отпускали больного. Его тело так сильно колотилось о жесткий матрас каталки, что санитары еле удерживали, глаза закатились, и были видны только голубоватые белки в алых пятнах от лопнувших капилляров. Не отрывая взгляда от мужика, я быстро нашел вену на руке — тонкую, нитевидную, почти невидимую.

— Придержите! — велел я.

Старший санитар кивнул и навалился на руку всем телом.

Игла вошла с первого раза. Шприц двигался медленно и плавно, дозируя препарат.

— Сатурация падает! Восемьдесят пять! — крикнула дежурная медсестра, приклеивая датчик к пальцу.

— Подайте кислород, маска! Интубационный набор наготове! — скомандовал я.

Пошли секунды, которые показались мне часами.

Лекарство действовало. Но медленно. Слишком медленно.

И тут я заметил, что дикие конвульсии стали реже, затем сменились мелкими нечастыми подергиваниями, тремором, и наконец тело Петровича, облитое холодным потом, обмякло, безвольно раскинувшись на каталке.

Я кинул санитару — отпускай.

Он облегченно выдохнул, разминая затекшие кисти.

Внезапно наступившая тишина была оглушительной. Прервал ее только прерывистый, хриплый вдох пациента.

Но я не расслаблялся. Мои пальцы легли на его шею, ища пульс. Нащупал — пульс был неровный, частый, но уже ощущался отчетливей.

— Давление?

— Поднимается, сто на шестьдесят, — отозвалась дежурная медсестра, и в ее голосе впервые пробилось облегчение.

— Сатурация?

— Девяносто два… девяносто четыре… девяносто шесть…

— Готовьте вальпроат, — сказал я дежурной медсестре. — Если снова пойдет — интубируем.

В райбольнице мы были понемногу всем. Невролога в Морках не имелось уже лет пять, и эпистатус — затяжной, не прекращающийся приступ судорог, опасный для жизни, — автоматически становился моей головной болью.

Я отступил на шаг, позволив себе глубоко выдохнуть. Только теперь ощутил, что ладони влажные, а спина напряжена до боли. Я зыркнул на монитор: ровная, хоть и учащенная, зеленая кривая сердечного ритма прочертила экран.

Система обновила данные:

Диагностика завершена.

Основные показатели: температура 37,6 °C, ЧСС 94, АД 135/88, ЧДД 19.

Обнаружены аномалии:

— Постиктальное состояние.

— Риск рецидива судорог (умеренный, 34% в ближайшие 6 часов).

— Гипоксия церебральная (разрешающаяся).

Жизнь к Петровичу потихоньку возвращалась. И слава богу.

— Ох, — облегченно вздохнула дежурная медсестра.

И тут в полной тишине, где безмолвие нарушал только тоненький писк датчиков, как гром среди ясного неба прозвучал бодрый голос Пивасика у меня из-за пазухи:

— Как быстро, мля, опали листья!

Нужно было видеть глаза медсестры! Шедевральное зрелище!

Через двадцать минут, когда Петровича перевели в палату и подключили к капельнице с противосудорожным, я вышел в коридор.

Там толпились люди. Как я понял, родственники этого мужика из деревни.

— Как он, доктор? — нервно воскликнула женщина средних лет в платке — явно или жена, или какая-то родственница.

— Жить будет, — кивнул я. — Острый приступ купирован. Теперь нужно обследование и правильное лечение. Длительное. Так что готовьтесь. Хорошо, что все-таки привезли. Еще чуть — и было бы поздно. И скажите спасибо нашим санитарам за хорошую работу.

Санитары: и старый, и молодой — при моих словах покраснели и смутились. Но я видел, что им было приятно. Работу младшего медперсонала отмечают редко.

— А что с ним вообще было, доктор? — спросила одна из женщин. — Его же трясло так жутко… Он что, мог умереть?

— У него был эпилептический статус, — сказал я. — Это когда приступ не заканчивается сам, потому что мозг как будто застревает в аварийном режиме и не может из него выйти.

— Что за режим такой? — переспросила она.

— Представьте, что в голове одновременно нажали на газ и тормоз, — пояснил я. — Нервные клетки начинают стрелять хаотично, без остановки. Из-за этого тело дергается, дыхание сбивается, а мозгу не хватает кислорода, и, если это тянется долго, он просто начинает задыхаться.

— Божечки!

— Сердце тоже страдает. Давление скачет, пульс срывается. Плюс человек может захлебнуться собственной слюной или кровью.

Я кивнул в сторону палаты.

— Поэтому такие приступы — это вам не «просто трясет», а самая настоящая угроза жизни.

Женщина вцепилась в рукав стоящего рядом мужика и испуганно спросила:

— А теперь-то что нам делать?

— Теперь главное не допускать повторов, — ответил я. — Противосудорожные препараты постоянно, обследование, контроль. Если снова «перетерпеть», как раньше, в следующий раз можем не успеть.

— Поняла… Раньше вроде нормально все было с Петровичем, потрясет да проходит. А тут, получается, чуть дуба не дал.

— Это не шутки, — сказал я. — Просто раньше везло.

— Доктор, а если у него опять дома начнется — что им делать-то? — спросил рыжий санитар.

Я посмотрел на толпу родственников и заговорил уже для всех сразу.

— Главное, не держать и не пихать ничего в рот. Он язык не проглотит, это миф. А вот сломать ему зубы или задушить можно запросто.

— А как тогда помочь-то? — спросил кто-то сзади.

— Уложить на бок, голову повернуть, чтобы слюна и пена вытекали. Убрать рядом все твердое, обо что можно удариться. И засечь время. Если прошло пять минут, и не отпускает — сразу скорую. Не ждать, не надеяться на «авось пройдет».

— А если вдруг опять дышать перестанет? — тихо спросила женщина в платке.

— Тогда это уже реанимация, — спокойно ответил я. — И счет идет на минуты. Но до такого лучше не доводить.

В коридоре стало тихо.

— Понятно всем? — спросил я.

Люди закивали.

Я коротко попрощался и пошел мыть руки. Пивасик тихо, как паинька, сидел за пазухой и не вякал. Явно понял, что нашкодил уже достаточно.

И только после всего этого я вдруг осознал, что совершенно забыл спросить у Александры Ивановны о Фроловой. А впрочем, может, это и к лучшему. Если бы я сейчас упомянул о ней, то еще неизвестно, что бы Александра Ивановна устроила. А так я отдам ей деньги в сумме премиальных. Не думаю, что там прямо очень много.

С этими мыслями я вошел в ординаторскую, решив забрать свои вещи. Да их тут и немного было, но я еще пару дней назад принес свою чашку, халат и сменную обувь. Вроде мелочи, а оставлять неохота.

Я не обольщался. Александра Ивановна сказала, что нужно отработать две недели. Но это все было перед лицом вероятных сложностей с эпилептиком. А сейчас, когда проблема исчезла, она вполне может переменить свое скоропалительное решение. И мне потом очень бы не хотелось бегать по больнице и впопыхах собираться. А если нужно будет отработать две недели полностью, из которых четыре дня в Чукше, я уж как-нибудь без чашки и тапочек перебьюсь.

Стоило мне войти туда, как на меня дружно набросились Лариса Степановна и Зинаида.

— Так это правда? Сергей Николаевич, вы с ума сошли? Вы что, увольняетесь?! Уже вся больница гудит. В город решили вернуться? Да в этой вашей городской больнице вас никто и не заметит! — Лариса Степановна, медсестра, которая помогала мне на приеме, сейчас стояла, уперев кулаки в бедра. Ее обычная твердость сменилась отчаянной злостью. — И Анатолий в шоке будет! И Геннадию я сегодня же скажу!

Я, не глядя на нее, механически складывал в пакет вещи.

Люди не знали, из-за чего весь сыр-бор. А я не собирался объяснять. Поэтому ответил обтекаемо:

— Лариса Степановна, я все взвесил. Там, в Казани, перспективы, современное оборудование, наконец, нормальная зарплата. Здесь я не прижился. Деревня не для меня. Вот давайте так и будем считать!

Не буду же я ей говорить про косяк с Пивасиком и про то, что главная взъелась на меня с первого дня.

— Какие там перспективы? — ворвалась в разговор возмущенная Зинаида. Она только что закончила сдавать смену и примчалась сюда прямо за мной, сняв халат на бегу. — Сергей Николаевич, вы сами только что видели, что без вас здесь никак! Мы бы этого Петровича сами ни в жизнь не осилили! Ачиков — это же сплошная профанация! Дубинушка стоеросовая! А людям нормальный врач нужен. Подумайте хорошенько! Вас тут уже знают. Вас тут ждут. Баба Маша вон из пятого отделения спрашивает каждый день: «А мой доктор, Сергей Николаевич, когда дежурить будет?» Она после ваших слов реально за здоровьем следить начала! Даже в Йошкар-Олу не поехала. Тут лечится. Чтоб под вашим личным наблюдением быть.

Я вздохнул и поднялся, взяв пакет.

Опять вступила Лариса Степановна. Голос у нее дрогнул. Видя, что я замедлился, она подхватила, говоря быстро и горячо:

— А Борька? Вы же Борьку спасли! Да вас после этого вся Чукша на руках носить готова! Сергей Николаевич! Здесь вы — личность. Человек. Человечище! А там… там вы будете очередной «сотрудник отделения номер такой-то».

И вот что им сказать? Правду? Но это все звучало бы смешно.

Зинаида подошла и положила свою шершавую руку на мое плечо. Жест был простой и невероятно искренний.

— Останьтесь, Сережа… Сергей Николаевич. Нам без вас будет пусто. Пожалуйста.

В ординаторской повисла тишина, нарушаемая лишь гулом старого холодильника. Я закрыл глаза. Блин, ну вот что я могу?

— Давайте так, — сказал я, пытаясь унять разбушевавшихся дамочек. — В любом случае мне еще две недели тут придется отрабатывать. Так что я на работу ходить буду как штык. А там дальше посмотрим. Если мое мнение изменится, ну, или пациенты за меня попросят главврача — тогда вполне может быть, что я свое заявление и отзову.

Лариса Степановна и Зинаида вынуждены были удовлетвориться хотя бы этим. Надеюсь, намек они поняли.

А я вырвался на волю и выдохнул. Нет, с женщинами спорить — себе дороже. Как в моей прошлой жизни, так и в этой…

День уже близился к концу, поэтому я прямиком отправился домой.

По дороге позвонил Наилю.

Он долго не брал трубку, но наконец ответил. Голос у него был пьяным, а фоном на заднем плане слышалась веселая танцевальная музыка.

— Добрый вечер, Наиль! Так что там о моих жене и сыне?

— Сергей Николаевич, это не телефонный разговор! — заплетающимся языком сказал он. — Приезжайте в Казань, и я все расскажу.

— Пока не могу, — пробормотал я, мучительно раздумывая, что делать и как быть. — Ладно, тогда до связи.

— Погодите! — воскликнул Наиль, и мне показалось, что он чуть протрезвел.

— Слушаю, Наиль.

— Секунду, Сергей Николаевич. Вы уж извиняйте, просто мы тут в бар толпой завалились, у друга день рождения. Музыка шпилит — ничего не слышно. Я щас на улицу выйду.

— Хорошо. — Я терпеливо дождался, пока он дойдет до улицы.

Наконец в трубке стало чуть тише, и Наиль вполне трезвым голосом сказал:

— Есть еще одна новость, Сергей Николаевич. И боюсь, она вас не порадует. Но я таки должен вас предупредить.

— О чем? — не понял я.

— Алиса Олеговна, — кратко сказал Наиль.

— Что «Алиса Олеговна»? — Меня уже начала раздражать эта его привычка крутить фактами. — Говори прямо, Наиль!

— Это капец! — сказал Наиль и, видимо, почуяв мое раздражение, торопливо добавил: — Она помирилась со своим Виталием Аркадьевичем! И теперь гонит на вас!

Глава 2

— О как! — изумленно пробормотал я.

— О как! — синхронно отозвался из-за пазухи Пивасик, причем почему-то склочным женским голосом.

Так как в это время я проходил по улице, встречная старушка в зеленом берете покосилась на меня с подозрением и торопливо перекрестилась. А затем перешла на другую сторону.

— Пивасик, заткнись, — хмуро пригрозил ему я.

— Что сделать? Плохо слышно! — крикнул в трубку Наиль.

— Это я размышляю, — спрыгнул со скользкой темы я. — Так что конкретно она там на меня гонит?

— И это тоже не телефонный разговор, Сергей Николаевич, — отозвался Наиль, тщательно выговаривая слова. — Приезжайте в Казань. Давайте встретимся и поговорим. Мне есть что вам рассказать. Гарантирую, вы будете довольны!

— Да я не планировал на эти выходные, — вздохнул я. — Только пару дней как приехал. Может, на следующие как-нибудь вырвусь.

— Буду ждать. Но лучше бы побыстрее.

— Я сообщу, — сказал я и прервал связь.

Интересно девки пляшут. Чем дальше — тем интереснее.

Да, Наиль всех нюансов не рассказал. Но и того, что он сообщил, уже достаточно, чтобы крепко задуматься. Причем тайна смерти жены предыдущего Сергея волновала меня значительно меньше. Нет, конечно, я чувствовал ответственность за его судьбу, и все враги Сереги рано или поздно будут обязательно наказаны. Как и мои, впрочем.

Но сейчас меня все же больше заинтересовала Алиса Олеговна. Если верить Наилю, она простила-таки непутевого мужа и чета воссоединилась. И сейчас они заняты вопросом возвращения всех акций в семью, а поэтому я для них теперь враг номер один, так как на сегодняшний день являюсь владельцем одиннадцати процентов. По условиям договора, я временно владею этой долей и после развода и улаживания всех юридических формальностей должен вернуть Алисе Олеговне десять процентов. Мне же «за работу» остается один.

Но этот вопрос я тоже пока отложил. Слишком мало вводных. Одно слово Наиля, который тоже был довольно мутным, — это еще не критерий.

Домой я вернулся с твердым намерением отложить все лишнее на потом. Акции, Алиса Олеговна и ее муж, Наташа с ребенком, секреты Наиля — вопросы серьезные, но не горящие. Подождут.

А вот аспирантура ждать не может. Время уходит: нормальные аспиранты уже сдали вступительные или сдают прямо сейчас, а я даже документы до конца не подал. Для этого нужна характеристика, для характеристики — нормальные отношения с руководством, а на работе у меня сейчас, мягко говоря, не блестяще.

Но без аспирантуры никак. Это мой единственный шанс оказаться рядом с Марусей, учиться вместе с ней, стать частью ее жизни. А через нее — наладить отношения и с Сашкой.

Мои дети. Ради них стоит потерпеть и Александру Ивановну, и все остальное.

С этой мыслью я и занялся текущими делами.

Для начала решил сварганить легкий супчик. Переоделся в домашнее, настроился на уютный вечер и тут обнаружил, что картошка закончилась. Значит, нужно одеваться и снова тащиться на холод… Я рассердился на себя: ведь мимо магазина проходил, мог заглянуть. Так меня этими рабочими разговорами и проблемами выбило из колеи.

И в этот момент телефон разразился трелью. Я посмотрел — звонил Серегин отец.

— Алло, — сказал я. — Здравствуй, пап.

— Сережа, сынок… — Голос Николая Семеновича звучал взволнованно и непривычно.

— Отец, что-то случилось?

— Мать заболела, — проговорил он дрожащим голосом, еле-еле сдерживаясь.

— Так, успокойся. Что с ней конкретно? Чем заболела?

— Я не могу, не знаю, что делать! — Он сбился, вконец умолк и не мог выдавить ни слова.

— Еще раз говорю, отец, соберись. Так, послушай меня. Пойди сейчас на кухню, налей себе воды и выпей. Я здесь, на связи, не отключаюсь. Выпей воды спокойно. Иди на кухню, иди, иди. Идешь?

— Иду.

— Налил?

— Да.

— Теперь выпей немного маленькими глоточками. И дыши глубоко. Раз, два, три… — Убедившись, что он задышал медленнее, спросил: — Продышался?

— Да, — сказал Серегин отец.

— Еще воды попей и успокойся. От того, что ты паникуешь, проблема сама не решится. Успокоился?

— Вроде да, — дрожащим голосом сказал Серегин отец, но голос уже был более крепким.

— А теперь спокойно, без эмоций, объясни мне, что случилось с матерью. Она жива?

— Да, конечно. Это… у нее операция должна быть.

— Ну, операция — это хорошо, — сказал я демонстративно бодрым голосом, чтобы не пугать старика. — Раз назначили операцию, значит, есть уверенность, что все будет благополучно. А теперь объясни мне, что за операция и когда она будет?

— З-завтра, — сказал Серегин отец.

— А что за операция? Что с ней, сердце?

— Что? Н-нет… К-катаракта, — выдохнул он.

И я чуть не заржал в трубку, еле-еле сдержавшись в последний момент.

— Катаракта — это не смертельно, — осторожно сказал я.

— Но она так боится ослепнуть! Сережа, ты не представляешь, она так плакала! Хорошо, сейчас ушла к соседке, они там вдвоем сидят, рыдают. Ой, я не знаю, что будет, это же твоя мать, — запричитал Серегин отец.