Второй шанс. Ведун
- -
- 100%
- +
– А не сходить ли нам, уважаемый, в соседнее купе дабы лишить жизни всех его обитателей?
Вы в это верите? Ага, вот и я не верю. Выходит, эта парочка целенаправленно села в вагон, чтобы совершить заранее спланированное и кем-то хорошо оплаченное убийство. Значит, моя биологическая мать и её дети кому-то ну очень сильно мешали. И этот кто-то не пожалел денег для того, чтобы от них избавиться.
Жуть какая-то вырисовывается. Прям теория заговора.
Откровенно говоря, меня мало волнует смерть по сути чужих мне людей. По-человечески мне их, разумеется, жалко, но в том прежнем мире, когда в новостях каждый день сообщалось о десятках и сотнях погибших в катастрофах или от террористических актов, душа огрубела, что ли, и чужая смерть уже не воспринималась как нечто из ряда вон выходящее. А еще фильмы, где убивают едва ли не в каждом кадре грязно с потоками крови, приучили меня воспринимать смерть без должного страха и пиетета, а как некую абстракцию, существующую где-то там далеко не в этой жизни.
Единственным потрясением для меня был уход деда и бабушки. Оба умерли едва ли не в один день, сначала дед от воспаления легких, за ним и бабуля от тоски по любимому человеку. Случилось это давно, когда мне было всего-то шестнадцать лет, но зарубка в душе осталась глубокая. Родители, брат и сестра, слава Богу, живы, а другой родни у нас, вроде как, и не было. Мать сирота воспитывалась с малолетства в детдоме. Впрочем, батя как-то упоминал какого-то то ли троюродного, то ли четвероюродного дядю, проживающего во Франции. Этим только разбередил юношеские мечты о богатом наследстве, полагающемся нашему семейству после смерти заграничного родственника. Откуда только взял, что дядюшка миллионер? Понапридумывал себе невесть что, тьфу, прям вспомнить стыдно.
Во всей этой истории с моим побегом из пассажирского поезда меня интересует лишь один момент – станут ли меня искать те, кто заказал убийство матери и двух детей? С одной стороны, мальчишка от силы лет двенадцати-тринадцати, без теплой одежды и приличной обуви соскакивает с летящего на полном ходу поезда и оказывается в лесу. И это не лес средней полосы моего мира, где все хищное зверье давно повыбито и волка или медведя можно было встретить лишь в специальном заповеднике. Здесь этого добра хватает за глаза, и мне здорово повезло не наткнуться на стаю волков, рысь, росомаху или еще какую зубастую и очень голодную медвежуть. Случись такое, через пару дней никакая комиссия не обнаружила бы даже моих косточек, тем более выпавший снег скрыл бы до весны все следы, а там, если кто-нибудь и обнаружит обрывки детской одежды, вряд ли помчится в полицию докладывать о своей находке. Люди чаще всего бывают равнодушными к чужой беде и предпочитают не связываться с официальными властями. Выходит, исполнителям выгодно доложить заказчику о несомненной гибели мальчишки в лесу.
Ну доложат, а где доказательства? Если целью убийства были все трое, вряд ли заказчика удовлетворит невнятное блеяние о моей практически стопроцентной гибели. Выходит, стоит ожидать появления любопытствующих визитеров, задающих всякие интересные вопросы.
«А не появлялся ли в вашей деревушке пацан вот с такими приметами?», – а может еще и портрет покажут.
Это пока о моем появлении в доме доброй Василисы Егоровны Третьяковой никто из местных не в курсе. Но народ глазастый рано или поздно все прознает и, увидев портрет, непременно похвастается, мол, видел такого, живет у бабки Егоровны приблудыш. Интересно, сколько времени я проживу после этих откровений?
С другой стороны, я здесь уже больше двух месяцев. Все это время в основном находился в лежачем положении. Даже не из-за полученных травм. Просто моя нынешняя бренная оболочка никак не желает принять чужое духовное содержимое. У меня обычно что-то подобное случалось с новой обувью. С кроссовками проблем не было, но с кожаными туфлями наблюдалась одна стандартная заморочка – обувь даже от самых продвинутых изготовителей поначалу натирала ноги до кровавых мозолей. Лишь через какое-то время шузы обнашивались, и переставали причинять дискомфорт. Только последнюю неделю мне худо-бедно и со скрипом удается подниматься с койки. Ненадолго.
Если поисковые работы в окрестностях проводились, никто из местных меня не мог выдать. Вряд ли поиски затянулись надолго. Приехали какие-то важные господа, опросили население какой-нибудь окрестной деревушки, возможно, показали мой портрет. Поимев отрицательный результат, отчалили к следующему населенному пункту по списку. За пару месяцев всяко уложились. Выходит, опасаться кого-либо мне не стоит. А еще за это время мои волосы здорово отросли. Добрая Василиса Егоровна обещает остричь патлы, пожалуй, уж очень укорачивать их не стоит. Под горшок ножницами, и достаточно, стану похож на среднестатистического крестьянского малолетка.
Вообще-то в связи с моим окончательным выздоровлением возникает насущный вопрос: «Как мне быть дальше?». Разговора с Егоровной пока на эту тему не заводил, но не век же мне висеть на её шее. Очухаюсь, глядишь, и попрет со двора, мол, я тебе никто, вали, откедова появился. И отвалю. Вопрос – куда? В ближайший город? Сдаться полиции, мол так и так, напали в поезде, сбежал, потерял память, ищу родню.
А где гарантия, что какой-нибудь служитель закона не подписался за вознаграждение докладывать кое-кому о появлении всяких подозрительных пацанов моего возраста и внешности? Во-во, и я о том же. Донесет, за мной приедут и, как положено по условиям договора, прибьют и прикопают в тихом месте. Я, конечно, знаю, куда попадет моя душа после очередной смерти, но возвращаться обратно во мрак бесконечного Ничто, чтобы в нем раствориться, или потерять память в сияющем Нечто и отправиться на очередной цикл перерождений желания не возникает. Я хоть испытал непередаваемый шок от вселения в тело ребенка, но постепенно осознал все прелести моего нового существования. Впереди целая жизнь. Пусть исторические реалии и условия существования вообще не соответствуют тем стандартам, к которым я привык. Стерпится – слюбится. Жаль, что я не всезнающий Вассерман или какой супер-пупер продвинутый выживальщик типа Баженова, завсегда готовые оказаться где угодно и двинуть прогресс со страшной силой. Однако надеюсь, что и у меня найдется что-нибудь такое, чего не стыдно предложить этому миру. Пока не знаю, что, но надежды не теряю. Вот только достигнуть бы возраста, когда к моим словам начнут прислушиваться взрослые дяди. Может быть, даже автомат Калашникова смогу учудить. Не, пожалуй, не получится, мне знаком только принцип действия, а дьявол, как известно, кроется в деталях, да там еще патрон изобретать… Нет, не стану даже пытаться заниматься ерундой. Придумаю что-нибудь другое. Например, создам новую религию. Расскажу людям о том, что их всех ожидает после смерти. Организую горстку сектантов, буду им втюхивать в воспаленные головы о золотом Чистилище и грядущих перерождениях, а они в благодарность станут меня содержать и одаривать своей любовью, особенно юные девы, ну и от взрослых дам в соку не откажусь. Хе-хе-хе!
Эко, Андрюха тебя занесло, – мысленно укорил сам себя, – хватит ерундой маяться, давай-ка глазки закрывай и спать.
Баранов считать не пришлось. Заснул моментально. Проснулся, как обычно, когда Василиса Егоровна, уже растопила печь и принялась двигать чугуны в печи посредством ухвата и еще греметь чем-то тяжелым.
Поднялся, кряхтя, с постели. Надел выделенные хозяйкой порты из домотканого полотна, рубаху-косоворотку, обмотал ноги портянками, сунул их в валенки и, накинув на плечи полушубок, медленно вышел во двор. Теперь, когда получил возможность передвигаться на собственных ногах, отправлять естественные потребности дома в помойное ведро категорически отказался.
Посетил туалет, подтерся всё тем же сфагнумом. Покинув благословенное место, прогулялся по двору. День обещает быть довольно теплым, но облачным. За ночь снегу нападало сантиметров десять, пожалуй, после завтрака стоит заняться его уборкой. Набрал горсть снега, слепил комок и хотел, было, метнуть его в стоящую неподалеку елку, но, заметив присевшую на забор сороку, решил поменять цель. Разумеется, промазал. Осторожная птица вовремя углядела манипуляции двуногого существа и пулей взвилась в воздух, недовольно стрекоча на лету.
Возвел очи Горе, вдохнул свежий лесной воздух. Хорошо-то как! На дворе вьюжистый февраль с периодическими оттепелями. Весна неумолимо приближается. По словам Василисы Егоровны, климат тут заметно мягче, нежели в средней полосе России моей реальности. Зима начинается где-то в первой декаде декабря, заканчивается в начале марта. Короткое весеннее межсезонье, и к концу апреля травка зеленеет, солнышко блестит, вишни, яблони, груши зацветают, ласточки и всякие там стрижи прилетают. Короче, лето начинается, пора зерновые сеять, картошку сажать со всеми прочими огурцами и томатами, ну и брюкву с репой. Как же без них? Лето достаточно длинное, поэтому с рассадой и теплицами здесь заморачиваются только особо отмороженные огородники – все и так вызревает, даже дыни с арбузами. До начала октября тут настоящее лето. Осень достаточно теплая, но периодически случаются ночные заморозки.
При заботливом отношении к землице, крестьяне получают приличные урожаи разных культур. Хватает для прокорма семьи, домашней скотины, уплаты налогов и на продажу остается. Случаются, разумеется, неурожайные годы, зальет поля дождями или градом побьет, а также иные напасти. На этот случай крестьянская община имеет определенный запас зерна и других продуктов для своих членов.
Позавтракали с Егоровной блинами со сметаной и вареньем, выпили по кружке ароматного кипрейного чая с медом. Я мёл еду как не в себя. Старушка, глядя на меня, улыбалась счастливо, да приговаривала время от времени:
– Кушай, милок, едой силу не вымотаешь. Как полопашь, так и потопашь. – И еще в этом духе разных народных «мудростев».
Набил брюхо до отказа, поблагодарил хозяйку по-местному канону:
– Спаси Христос тебя, Василиса свет Егоровна!
– И тебе не хворать, Андрюшенька! Меня днесь до вечера не будет, а мобыть возвернусь только к завтрешнему обеду али к вечеру. Ты не волнуйся. Щи, картоха в печи в чугунках. Хлеб, соль, масло сало, мед и прочее, знаешь, где хранятся. Не забудь покормить вечером Сидорку и завтрева по утряне. Много не давай, избалуется, мышей ловить перестанет.
Черная бестия по имени Сидор, едва заслышав свое имя, тут же соскочила с теплой печи на пол и начал яростно тереться о ноги хозяйки, мурча при этом что тот трактор.
– Хорошо, бабушка, всё сделаю, как ты сказала.
Поначалу я обращался к своей спасительнице на «вы», но той было непривычно столь благородное обхождение. Категорически потребовала обращаться к себе на «ты». Было как-то не очень удобно, постепенно привык, хоть иногда и срываюсь на куртуазное обращение.
Егоровна начала готовиться к поездке в уездный Боровеск. По её словам, в полуверсте от избушки расположена деревня с хорошим названием Добролюбово, там у нее знакомый мужик по имени Епифан, владелец санного экипажа, «готовый завсегда угодить баушке за копеечку добрую».
Скорее всего, поездка была заранее запланированной, иначе каким-таким чудесным образом Егоровне удалось сообщить возчику о её намерении прокатиться до уездного города? Хотя кто знает этих загадочных старушек, может быть секрет какой имеется, например, помахать тряпкой на крыльце или кинуть в топку специальных травок, чтобы дым из трубы погуще да почерней шел. Наблюдательный селянин заметит и прискачет к платежеспособной бабусе.
Откуда у Егоровны деньги? Так от благодарных пациентов. В большинстве своем крестьяне оплачивают её услуги харчами, редко медью, еще реже серебром. Впрочем, предприимчивая старушка вовсе не против, большую часть подношений она отвозит в город и сдает по оптовым ценам в одно из тамошних предприятий общественного питания на железнодорожной станции. В результате всегда при деньгах и нос в табаке. Насчет последнего я не шучу. Грешит старушка нюханьем этой отравы. Говорит, дескать, мозги прочищает.
Через полчаса хозяйка укатила на санях, запряженных парой рыжих коней. К сожалению, в лошадиной масти не разбираюсь, поэтому сказать точное название расцветки рысаков не имею возможности.
Я взял в руки деревянную лопату и побрел расчищать двор от снега.
Глава 3
Ну что ты, брат-ведьма,
Пойтить посмотреть бы,
Как в городе наши живут!..
В.С. Высоцкий
Василиса Егоровна Третьякова сидела санном возке. Голова её была занята собственными мыслями женщина совершенно не обращала внимания на проплывающие мимо пейзажи. По большому счету, оно и смотреть-то было особо не на что. Унылая дорога, основательно укатанная крестьянскими санями, испещренная темными проталинами, образовавшимися по причине резкого потепления. Мрачный лес в сотне саженей от тракта. Над всем этим тяжелое серое небо, из которого время от времени сыпалась снежная крупа вперемешку с дождем.
Мысли женщины текли в направлении ночного кошмара приблудного мальчишки, проживавшего в её избе вот уже больше двух месяцев. Поначалу привыкшая к одиночеству она была не очень рада откровенной обузе, свалившейся на её плечи. Однако не выгонять же живую душу на лютый мороз. Так или иначе, пришлось ухаживать за неожиданно свалившемся на её бедную голову мальчонкой. Справедливости ради, стоит отметить, что уж очень много хлопот больной ребенок привычной к тяжелому физическому труду женщине не доставлял. Смазать раны целительскими мазями, протереть хилое тельце смоченной в воде тряпицей, убрать набухший изгаженный сфагнум от чресл ребенка и заменить новым, напоить настоем трав, а когда тот стал способен принимать пищу и накормить – не велики труды. Зато в доме появилась живая душа, с которой можно словом перемолвиться. Сама не заметила, как попривыкла к вынужденному постояльцу.
Егоровну немного беспокоило полное незнание мальчишкой элементарных жизненных реалий. Это же надо было так переволноваться, чтобы забыть откуда родом, и кто твои родители. Впрочем, не мудрено, чай верст не менее пяти отмахал, а то и больше по морозу практически без одежки, да зашибся при падениях сильно.
К тому же, Андрей сплошная загадка. Его не по-детски глубокие вопросы обо всем на свете. Временами задумчивый взгляд, да и сам при этом зависает, будто размышляет о чем-то очень важном для себя. А еще его говор странный. Так говорят люди с московских болотин – акают, словно гуси растревоженные и лопочут быстро-быстро, будто куда торопятся. Да и словечки всякие непонятные, будто заграничные то и дело проскальзывают: анриел, дас ист фантастиш, читернул, пипец, ошизеть и еще много всякого эдакого. Такое впечатление, будто пацан долго жил где-то в неметчине, там и понахватался.
Ладно, может что и вспомнит потом, когда в полное сознание придет. Оно ведь до сегодняшнего дня вообще ничего о себе не знал, имени своего не мог назвать и вдруг этот сон. Страшный кровавый, однако проливающий хоть какой-то свет на случившиеся два месяца назад события.
– Эй, Епифан! Притормози-тко! К тебе подсяду на облучок, разговор имеется.
– Счас, Егоровна, – невеликий статями мужичок лет за сорок в тулупе, валенках и меховой ушанке дернул поводья и скомандовал лошадкам: – Тпру-у-у!
После остановки знахарка вышла из возка, уселась рядом с возчиком и тут же завела интересующий её разговор:
– А скажи-ка, Епифан, каково счас в Добролюбово? Как житье-бытье? Не было ли каких событий особенных, аль гостей неожиданных?
На вопросы мужик ответил не сразу. Впрочем, размышлял недолго.
– Дык, приезжал к Новосёловым надысь свояк. – И блаженно зажмурившись продолжил: – Хорошо погуляли тогда считай всем опчеством. Не поскупился Фрол, выставил ведро казенной. Хоша потом и до домашних запасов дошло…
– Ты мне про пьянство не гуторь! – оборвала счастливые воспоминания Епифана старушка. – Ты по делу рассказывай.
– Вообще-то ничего такого и не случилось. У Бурмистровых сарай загорелся, к счастью, на дом не перекинулось, только свин окочурился. Не сгорел, задохнулся. Ну мы его оприходовали, чтоб, значица, добро не пропало. А чё, мясо оно вполне скунсное, хоша и дохлятина, по сути.
– А боле из чужих никто не приезжал?
– Не, Егоровна, никого не было… Ах да, урядник вначале зимы посетил, так сказать. О чем-то со старостой говорили. О чем – нам не сказывали. А так всё тихо-мирно. Блаадать! Делов у людей по зиме токо за скотиной ухаживать, да игрушки резать из липы на весеннюю ярманку в Боровеске. Купцы в последнее время оченно антиресуются, скупают, не торгуясь. Грят, даже в Европах товар сбывают, даже в Китай и Персию возят. А по мне, таки одно баловство…
– Просто руки у тебя кривые Епифан, не приспособлены к тонкой работе с деревом, – одернула мужика Егоровна.
– Эт точно, – ничуть не обиделся возничий, – с деревяшками не в ладах, зато коняги мои кормят. У всяка свой гешефт.
– Эко ты словечек понахватался, братец.
– Дык недавно ажно целую неделю купчину из жидов возил по окрестностям, да не одного, а с целым ихним кумпанством. Чёй-то оне тут вынюхивали, баушка. А у них что ни слово, так: гешефт, шлимазлы, о вэй и не морочьте мне мозг. Иной раз как начнут тараторить, хрен разберешь, хоша вроде бы и по-русски, а вот как бы и не совсем.
– А чего хотели?
– А бог их знает. Вроде землицы прикупить для разведения свиней, нас гоев кормить. Поначалу с помещиком Заслоновым вроде бы сторговались. Дык селяне во главе с отцом Кондратием как узнали, похватали вилы да косы, явились ко двору и пообещали… это, как его?.. аутодахве устроить, иначе говоря, спалить помещика со всеми его хоромами. Бунт, конечно, полиция приезжала. До стрельбы дело не дошло, но Заслонов спужался знатно, жидам отказал и аванец возвернул. Расстроились купчины, жуть как, мне не доплатили ажно пять рублёв. А я-то тут причем? Возил справно, куды скажут. Вот так, Егоровна, и начинаешь понимать, отчего народ жидов не любит.
– Да ладно, те, – неожиданно возмутилась старуха, – поди срок договорной не отработал, а на людей хулу наводишь!
– Что верно, то верно, – сняв с головы ушанку, крестьянин почесал плешивый лоб, – договаривались на две седмицы, а получилось так, что возил одну.
– Ну вот, а чего же ты хошь?! Аванс не отобрали, скажи спасибо.
Разговор на какое-то время затих. На въезде в город у моста через речку Протву случилась заминка. Две встречные крестьянские повозки не смогли разъехаться на узкой дороге, сцепились оглоблями. Таким образом создался приличный затор из конных экипажей по обе стороны моста. Любопытный Епифан умчался «оказывать помощь». Василиса Егоровна вернулась обратно в возок на пассажирское место.
Город Боровеск, расположенный на правом холмистом берегу реки Протва, ничем особенным знаменит не был. Население порядка пятнадцати тысяч душ, три тысячи дворов с подворьями и огородами широко раскинулись вдоль берега петляющей будто змея реки. Какое-то время основным занятием местного населения было садоводство и огородничество. Боровеские соленые огурчики и маринованные грибы пользовались ажиотажным спросом далеко за пределами Калужской губернии, а моченые в квашеной капусте яблоки подавались к столу самому государю императору и его семейству. Промышленное производство здесь издревле представляют несколько суконных и ткацких фабрик, изготавливающих грубое шерстяное сукно и льняное полотно в основном для армейской надобности. После того, как в двух верстах от города прошла железная дорога, Боровеск начал потихоньку прирастать населением. Продвинутая молодежь из окрестных сел и деревень устремлялась на «чугунку» чтобы освоить новые технические специальности: слесаря-ремонтника, машиниста паровоза, путеобходчика, на худой конец, кочегара, кондуктора и множества других профессий.
Именно к железнодорожной станции для начала направился возок крестьянина Епифана. Если конкретно, к привокзальному трактиру Еремея Силыча Сидорова. Управляемый опытной рукой экипаж лихо въехал на трактирное подворье и остановился прямо у главного входа.
Прибытие Егоровны не осталось без внимания. Сам хозяин трактира, мужчина лет пятидесяти, с седой окладистой бородищей едва ли не до пояса, при этом с практически лишенной растительности головой. Был он человеком очень высоким, ростом едва ли не сажень и соответствующим разворотом широченных плечищ. Комплекции был могучей (по слухам в молодости легко ломал подковы и гривенники пальцами закатывал в трубочку), но с возрастом начал страдать от избытка веса и связанными с данным обстоятельством недугами. Благодаря снадобьям сельской знахарки он не превратился в руину, за что очень уважал старушку и был рад принять её у себя в любое время дня и ночи.
Вылетев на крыльцо, он подскочил к возку и, ухватив пожилую даму за ручку, радостно запричитал:
– Какие гости, Боженьки мои! Уважаемая Василиса Егоровна! Благодетельница наша! Рад, рад тебя видеть! Добро пожаловать в наши палестины!
– И тебе не хворать, Еремеюшка! – Третьякова с царственным видом поприветствовала трактирщика. – Угол, да ложка каши в этом доме, надеюсь, найдутся для пожилой женщины?
– Окстись, Егоровна! – возмущенно воскликнул трактирщик. – Даже если все нумера будут заняты, сам пойду ночевать на сеновал, но тебя привечу по самым наивысшим штандартам!
Спаси тебя Христос, добрый человек! – Василиса Егоровна одарила Сидорова благожелательным взглядом, после чего, повернувшись к вознице, спросила: – Епифан, ты у родни ночевать будешь, али для тебя тут место подыскать?
– Не, Егоровна, у свояка перекантуемся, а счас бы роздыху лошадкам с кормежкой предоставить, а мне щец, да водочки шкалик для сугреву, да чаю индейского с ватрушками. Уж больно выпечка славная у Еремея Силыча.
– Будет тебе всё, что просишь, и лошадкам твоим овес, – усмехнулась женщина, – тока сначала дело. – Переведя взгляд на трактирщика сказала: – Еремей Силыч, ты бы кликнул своих халдеев, чтобы сани разгрузили. Привезла тебе тут от излишков своих.
– Это мы мигом, – Сидоров ощерился парой недостающих зубов, – Егоровна, а как насчет мазей твоих чудесных, да настоев целительных, да пилюль волшебных? У меня запас на исходе.
– Всё есть, Еремей, тока об этом вечером поговорим, когда возвернусь. А пока веди баушку в свои хоромы, устала с дороги, а мне еще полгорода объехать сёдни. А тебе, Епифан, полтора часа на все про все, так что не тяни и будь готов к выезду.
– Слушаюсь, ваш-ство! – по-военному отрапортовал возница, радостный от предвкушения вкусного обеда со шкаликом водки и плюшками под чай за счет доброй Егоровны. Вообще-то в армии ему служить не довелось, но насмотрелся за долгую жизнь на разных служивых, даже перенял кое-какие их маниры и ухватки.
Женщина не обратила внимания на кривляние наемного работника, уцепилась за толстенный бицепс Еремея Силыча и с достоинством боярыни пошагала вверх по довольно крутым ступенькам высокого резного крыльца.
В ресторации трактира было вполне уютно. Хозяин, на дух не переносивший запаха табака категорически запрещал посетителям смолить в общем зале. Для заядлых курильщиков было отведено специальное помещение, на худой конец, можно было выкурить цигарку и во дворе. Иногда на этой почве случались конфликты, кто-то пытался нарушить установленные правила. Но стоило хозяину предстать перед бузотером во всей своей несокрушимой могутности, желание скандалить у бузотера напрочь пропадало. Лица благородного происхождения предпочитали принимать пищу в отдельных кабинетах, там курить разрешалось.
Егоровна отказалась уединяться в кабинете. Ей нравилось наблюдать за людьми. Еремей Силыч галантно усадил старушку за отдельный столик в сторонке от чинно снедающих обывателей и весело гомонящей компании военных, коротающих время за бутылочкой игристого вина перед отправкой своего состава к месту дислокации воинской части. И, оставив на попечение расторопного халдея, удалился по своим делам.
Как только пожилая дама сделала заказ с соседнего столика её окликнул, невысокий мужчина неприметной наружности в гражданском сюртуке и знаками различия в петлицах коллежского секретаря:
– Василиса Егоровна! Какими судьбами?!
Старушка повернула голову и в свою очередь радостно всплеснула ручками. Пожалуй, это именно тот самый человек, способный пролить свет на некоторые интересующие её вопросы – главный почтмейстер при железнодорожной станции Виталий Романович Величко.
– Виталий Романович, рада вас видеть! – Дама поднялась со своего места и, подойдя к столику чиновника, спросила: – Если не возражаете, уважаемый, присоединюсь к вам. Одной за столом как-то не комильфо.
– Ну что вы дрожайшая Василиса Егоровна, – почтмейстер вскочил со стула, подбежал к даме и галантно отодвинул стул, чтобы той было удобно сесть, – лицезреть вас и вкушать пищу в вашем присутствии для меня великая честь. Боренька, сынок и единственный наследник, после ваших процедур, будто заново родился. Я и супружница моя каждый раз при посещении храма ставим свечу перед иконой Николая Угодника за ваше здравие.