Марьяжник

Глава 1

Кокаиновый генерал

Матвей Евграфович аккуратно сложил газету, неопределенно пожал плечами и поднял глаза на сидящую напротив супругу. Огромный черный дог носом ткнулся профессору в правое колено, и тот машинально погладил его.

– Это же невозможно читать, – произнес Матвей Евграфович своим обычным чуть хрипловатым голосом с характерным ударением на последнем слове. – Совершенно невозможно! Куда ни глянь, за границей все прекрасно и замечательно, а у нас… Такое ощущение, будто Россия погрязла в пороках. В какой-то степени так оно и есть, конечно, но надо ли столь открыто писать об этом? Выставлять все недостатки напоказ… Ведь это, – тонкий палец Матвея Евграфовича назидательно ткнулся в сложенную газету, – это читает и молодежь. Студенты. Как же тут не возникнуть брожению в умах? Совершенно определенно, что возникнет!..

Теоретически бывший профессор академии права Матвей Головацкий обращался к жене, но в действительности Ульяна Дмитриевна прекрасно знала и понимала, что в такие минуты ее супругу никакие собеседники не нужны. Монологи Головацкого больше походили на обращения внутрь себя, нежели к окружающим. И за те двенадцать лет, что они прожили вместе, Ульяна Дмитриевна успела привыкнуть к этим монологам. Откровенно говоря, она даже и не пыталась соглашаться с мужем или, напротив, опротестовывать его слова. Она лишь молча сидела и слушала.

Однако Матвей Евграфович на этот раз разглагольствовал недолго. Разочарованно махнув рукой, словно осознавая всю тщетность своих высказываний, он откинулся на спинку кресла и подхватил со столика серебряный колокольчик.

– Довольно, – решительно произнес он и через секунду повторился: – Довольно! Давайте обедать, Ульянушка. Обедать, и больше никаких газет! Ровным счетом никаких!

Головацкий позвонил, и на пороге гостиной немедленно появилась пожилая служанка, жившая в доме ровно столько, сколько себя помнил Матвей Головацкий. Виляя хвостом, дог двинулся ей навстречу. Матвей Евграфович слегка повернул голову:

– Подавайте обед, Глафира Карловна. И унесите вот это.

Он протянул служанке газету.

– Унесите ее с глаз моих долой и никогда не смейте приносить ничего подобного.

– Матвей Евграфович, – женщина покорно забрала газету, но исполнять распоряжения Головацкого относительно обеда не торопилась. Это в немалой степени удивило и даже несколько обескуражило бывшего профессора. – К вам два посетителя.

– Посетителя? – недовольно переспросил Головацкий. – Что это за посетители?

– Господа из департамента полиции.

По лицу Ульяны Дмитриевны пробежала едва заметная гримаса. Ее пальцы впились в подлокотники кресла, и она попыталась перехватить взгляд супруга. Но Матвей Евграфович остался спокоен и невозмутим. В последнее время, особенно с тех пор, как Головацкий завершил свою преподавательскую деятельность в академии, подобные визиты для него стали нормой. А уж если брать в расчет те несколько громких дел, которые Матвею Евграфовичу удалось успешно раскрыть минувшей осенью, практически не выходя из дому, такое внимание со стороны столичного департамента полиции к его персоне и вовсе становилось понятным…

– Ну, что ж, – Головацкий нехотя поднялся и привычным движением одернул англицкий бежевый сюртук. И Ульяна Дмитриевна, и все окружавшие Матвея Евграфовича прекрасно понимали, насколько старомодным выглядел весь гардероб профессора, но самого Головацкого сей факт, кажется, ни в коей мере не смущал. – Негоже заставлять ждать господ из департамента. С обедом придется немного повременить, Глафира Карловна. Да-с… Просите их. А вы идите к себе, душенька, – добавил он, обращаясь к жене.

Ульяна Дмитриевна встала, легко подобрав пышную юбку, поколебалась секунду, словно не желая оставлять супруга наедине со столь важными визитерами, но, повинуясь тяжелому и пристальному взгляду Матвея Евграфовича, грозившему в любую секунду стать раздражительным и гневным, все-таки вышла из комнаты.

Головацкий придирчиво осмотрел себя в высоком напольном зеркале. Надо признать, что в свои неполные пятьдесят Матвей Евграфович выглядел значительно старше. Ему вполне можно было бы дать и шестьдесят с хвостиком. Грузный, широкоскулый, с большим двойным подбородком, седыми бакенбардами и такими же седыми закрученными на прусский манер усами, Головацкий после своей вынужденной отставки практически вел затворнический образ жизни. Он редко куда-либо выезжал, редко кого-то принимал у себя, и большую часть времени любил проводить в глубоком удобном кресле, попыхивая сигарой и развлекая себя чтением газет и журналов. Солидно-респектабельный облик Матвея Евграфовича довершал искусственный левый глаз, неподвижно застывший на лице.В силу этого обстоятельства многие из его бывших студентов за глаза звали профессора не иначе как Циклопом. В скором времени прозвище Циклоп стало известно и за пределами академии, хотя, разумеется, никто из знакомых никогда не позволял себе обращаться к нему подобным образом.

Тяжелые шаги заставили Матвея Евграфовича обернуться. Глафира Карловна ввела в гостиную двух визитеров и тут же скрылась за дверью.

– Профессор Головацкий, – один из гостей, тот, что был повыше, шагнул вперед с дежурной и, как показалось Матвею Евграфовичу, несколько неестественной улыбкой. – Я приношу свои искренние извинения за беспокойство, но… Мы к вам по делу, Матвей Евграфович. Я бы даже сказал, по делу чрезвычайной важности.

Они были знакомы. Человек, обращавшийся к Головацкому столь почтительно, был не кем иным, как начальником Третьего отделения департамента полиции Кондратием Ксенофонтовичем Буйчиловым. Головацкому не единожды приходилось оказывать Буйчилову содействие в ходе того или иного расследования, как в свою бытность профессором теории правоведения, так и после выхода в отставку.

Второго гостя, маленького сухонького господина в золоченом пенсне, Матвей Евграфович видел впервые, и Буйчилов не торопился представлять своего спутника.

– Прошу садиться, господа, – Головацкий указал на маленький сафьяновый диванчик. – И я слушаю вас самым внимательнейшим образом.

Сам он вернулся в излюбленное кресло, распечатал сигару, пристроил ее во рту и неторопливо чиркнул спичкой. Дог растянулся у ног Головацкого, подозрительно поглядывая на незнакомых ему мужчин.

– Как я уже сказал, Матвей Евграфович, – Буйчилов положил шляпу себе на колено и невольно понизил голос до полушепота, – дело, по которому мы к вам явились, чрезвычайно важное. Государственно важное, Матвей Евграфович…

Головацкий не торопил сотрудника департамента. Покуривая сигару, он время от времени поглядывал своим единственным глазом на сухонького господина в пенсне. Тот же, в свою очередь, с отсутствующим выражением лица рассматривал собственные ногти.

– Вам известно о смерти генерала Корниевича, Матвей Евграфович? – задал, наконец, первый вопрос Буйчилов.

Головацкий разогнал рукой облако душистого дыма.

– Да, я читал об этом. Очень досадный случай, господа. Насколько мне известно, генерал Корниевич являлся весьма крупной политической фигурой. Особенно в свете нынешних событий, – туманно добавил он. – Потеря такого человека невосполнима для России. Да-с… Но что поделаешь…

– А вам известно, по какой причине последовала кончина Корниевича? – перебил профессора Буйчилов.

– В газете писали о сердечном приступе, но я подозреваю…

– Вы правильно подозреваете, – Буйчилов кивнул, и тут же следом за ним кивнул сухонький господин в пенсне. – И в то же время – неправильно.

– Неправильно?

Буйчилов откашлялся.

– Полагаю, мы можем быть откровенны друг с другом, господин Головацкий. Для вас, равно как и для нас, не секрет, что покойный генерал Корниевич был отъявленным кокаинистом. И официальное заключение о его смерти, которое, разумеется, не попало и не могло попасть в средства массовой информации, – передозировка наркотиков. Кокаина. Но это только официальное заключение…

– А есть еще и неофициальное? – кустистые брови Головацкого сошлись в области переносицы.

– Только предположения, – поспешно вклинился сухонький господин в пенсне.

Матвей Евграфович метнул в его сторону короткий взгляд. Сухонький вроде как стушевался и снова опустил глаза. Головацкий взглянул на Буйчилова. Но начальник Третьего отделения и в этот раз проигнорировал своего спутника. Его личность по-прежнему оставалась для хозяина дома инкогнито.

– Предположения относительно чего, осмелюсь спросить? – Матвей Евграфович вновь пристроил сигару во рту.

– Относительно того, что генерал Корниевич мог быть убит.

– Вот как? Убит? А основания? Основания, господа?

Буйчилов резко поднялся с дивана и, заложив руки за спину, стремительно прошелся по комнате. Его начищенные до зеркального блеска хромовые сапоги поскрипывали при каждом шаге. Головацкий с неудовольствием поморщился. Буйчилов остановился возле окна, чуть отодвинул тяжелую плюшевую портьеру, выглянул зачем-то на улицу и только после этого обернулся к Головацкому.

– Мы надеемся на вашу помощь в этом деле, господин профессор. Но я предупреждаю еще раз…

– Да-да, – нетерпеливо оборвал его Матвей Евграфович. – Я уже понял. Дело государственной важности. Излагайте, Кондратий Ксенофонтович, излагайте.

Но Буйчилов не торопился. Он вновь прошелся по комнате. Замер за спиной своего спутника в золоченом пенсне и вперил пристальный взгляд в Головацкого.

– Видите ли, Матвей Евграфович, – начальник Третьего отделения говорил настолько тихо, что профессору приходилось изрядно напрягать слух, дабы не пропустить из сказанного ни единого слова. – Вам, полагаю, неизвестно одно прелюбопытнейшее обстоятельство. В последнее время генерал Корниевич проходил курс лечения. Он не употреблял наркотиков.

– Так могли думать все, кроме самого генерала, – вставил Головацкий.

Буйчилов наморщил лоб.

– Возможно, – протянул он с явной неохотой. – Но это уже наводит на определенные размышления, Матвей Евграфович, согласитесь.

Головацкий предпочел промолчать. Лишь обстоятельно взвесив все и имея на руках как можно более полную картину происходящего, он позволял себе открыто высказывать собственное мнение. В противном случае Матвей Евграфович держал собственную точку зрения при себе. К настоящему моменту начальник Третьего отделения сказал слишком мало…

– И это еще далеко не все, Матвей Евграфович, – продолжил тем временем Буйчилов. – Вы прекрасно знаете, как в нынешнее время непросто достать кокаин. Его отпускают в аптеках исключительно по рецептам. И то в самых минимальных дозах. Для генерала Корниевича это, конечно, была не проблема. Но мы отработали все возможные источники и каналы, по которым генерал мог достать кокаин, и как вы думаете, что из этого получилось?

– Думаю, что по всем известным вам источникам генерал ничего не приобретал, – без тени каких-либо эмоций на лице заявил Головацкий.

– Верно! – Буйчилов звонко ударил ладонью по спинке дивана. – Верно, Матвей Евграфович! Не приобретал! И это тоже весьма странно. Более чем странно.

Головацкий лишь лениво пожал плечами. Он загасил свою сигару и осторожно положил ее на краешек бронзовой пепельницы, на краю которой словно бы парил бронзовый орел.

– Но и это опять же не все, – продолжил Буйчилов.

– Довольно уже интриговать меня, Кондратий Ксенофонтович, – не выдержал Головацкий. – Если есть что сказать, говорите.

– Извольте, – казалось, в голосе начальника Третьего отделения просквозило нечто вроде обиды. – На шее покойного генерала Корниевича были обнаружены странные следы. Четыре симметричных коротеньких пореза под адамовым яблоком. По словам людей из ближайшего окружения генерала, опрошенных нами, этих порезов накануне гибели у Корниевича не было.

Легкий, почти незаметный для постороннего глаза огонек вспыхнул во взгляде Матвея Евграфовича. Он чуть подался вперед, заставив лежащего на полу дога навострить уши, и заинтересованно спросил:

– Вы можете подробнее описать мне, как выглядят эти порезы, Кондратий Ксенофонтович?

– Ну… – Буйчилов замялся. – Как вам сказать, профессор?.. Два горизонтальных и два вертикальных пореза. Если продлить и соединить их между собой, то в итоге без сомнения мы могли бы наблюдать неровный квадрат…

– Прямоугольник? – уточнил Головацкий.

– Можно и так сказать.

– Занятно, – буркнул себе под нос Матвей Евграфович.

Это коротенькое высказывание еще больше сбило с толку Буйчилова.

– Занятно? – удивленно сморгнул он. – Боюсь, я не совсем понимаю вас, профессор. Что здесь такого занятного?

– Ничего-ничего. Если возникнет такая необходимость, я позже поясню вам свою мысль. Продолжайте, Кондратий Ксенофонтович.

Буйчилов потеребил ус, затем обогнул диван и занял прежнее место рядом с сухоньким господином. Взял в руки шляпу.

– Еще одно странное обстоятельство связано с адъютантом покойного генерала Корниевича. С Василием Симаковым. По сути, Матвей Евграфович, если вы не знали, Симаков был особой, наиболее приближенной к Корниевичу… Его правой рукой, если так можно выразиться.

Головацкий кивнул. Он знал об этом. Или, во всяком случае, слышал. Имя капитана Симакова частенько мелькало рядом с именем самого генерала Корниевича.

– И что не так с этим адъютантом? – настороженно спросил профессор. Его лицо приобрело озадаченное выражение. Сейчас Матвей Евграфович смотрел на посетителей совсем по-другому, нежели в первые минуты их визита. – Что это за странное обстоятельство? Извольте объясниться, Кондратий Ксенофонтович.

– Охотно. Дело в том, что Симаков также погиб.

– Погиб? Когда?

– Вчера вечером. В начале восьмого. Это в некотором роде и послужило причиной нашего немедленного визита к вам, Матвей Евграфович.

– И при каких же обстоятельствах погиб капитан Симаков?

– Он был застрелен на дуэли.

– Кем?

– Поручиком Преображенского полка Игнатом Рытвиненко. Секунданты утверждают, что дуэль происходила по всем правилам… Негласным правилам, разумеется, – поспешно поправился Буйчилов, словно опасался, что его самого примут за злостного дуэлянта. – Однако оружие Симакова не выстрелило. Он стрелял первым, и его пистолет дал осечку. Поручик Рытвиненко стрелял вторым. И убил капитана.

Рука Головацкого машинально потянулась к сигаре. Теперь он понимал, откуда у департамента полиции появились подозрения в неправдоподобности всей этой истории. Маленькие разрозненные странности… Но если все их свести воедино, то вырастал один большой вопрос. Не слишком ли много этих странностей?

– Вы проверили оружие Симакова? – Головацкий закурил.

– Разумеется. Оно оказалось в полном порядке.

– А что говорит по этому поводу поручик Рытвиненко?

Буйчилов криво усмехнулся. Его спутник в золоченом пенсне после своей единственной короткой реплики по-прежнему не проронил больше ни одного слова. Он только слушал и время от времени качал головой в знак согласия.

– Рытвиненко не говорит ничего, – произнес начальник Третьего отделения тоном факира, готового в следующую секунду извлечь из своего цилиндра крупного белого кролика. – Дело в том, что нам не удалось его найти. Поручик Рытвиненко исчез. Исчез сразу же по окончании дуэли. Поручик покинул часть Преображенского полка без каких-либо объяснений.

Брови Головацкого чуть изогнулись, но никаких новых вопросов задавать он не стал. Впрочем, Буйчилов в этом и не нуждался. После небольшой паузы он добавил:

– По словам сослуживцев Игната Рытвиненко, он исчез потому, что испугался возможных последствий в связи с участием в несанкционированной дуэли. Он попьет, покутит где-нибудь, а потом вернется в часть с покаянной головой. Но это, как вы понимаете, Матвей Евграфович, только их точка зрения. Что на уме у самого поручика Рытвиненко, сказать сложно. Во всяком случае, до тех пор мы не можем найти его. Надо отыскать Рытвиненко. С вашей помощью, надеюсь. И при содействии статского советника Михаила Акимовича Лужанского.

При этих словах Буйчилов кивнул на своего спутника, тот мигом поднялся и отвесил Головацкому легкий полупоклон.

– Губернатор, равно как и обер-полицмейстер, лично заинтересованы в том, чтобы по обстоятельствам гибели генерала Корниевича не осталось никаких вопросов. Никаких темных пятен. Вы меня понимаете, Матвей Евграфович?

– Очень хорошо понимаю, – Головацкий пыхнул сигарой. Люди, прекрасно знавшие Матвея Евграфовича, без труда заметили бы, что в эту секунду мозг профессора приступил к анализу ситуации. Головацкий уже начал работать. – Ничего обещать не буду, Кондратий Ксенофонтович, сами понимаете. Но постараюсь помочь вам и господину статскому советнику. Откровенно говоря, мне и самому стало интересно. Да-с… Кстати, как вы помните, Кондратий Ксенофонтович, у меня есть двое помощников. По части сбора информации и все такое… Милые во всех отношениях ребята. Мои бывшие студенты. Егор Михайлов и Тимофей Орлов…

– Как же, как же, – заулыбался Буйчилов. – Помню, Матвей Евграфович. Очень хорошо помню ваших студентов. По нашим с вами, так сказать, былым расследованиям.

Головацкий перекатил сигару из одного уголка рта в другой. Зажал ее зубами.

– В таком случае я надеюсь, что им и впредь будет оказываться всяческое содействие в работе, ежели возникнет такая необходимость.

– Ну, разумеется. Мы чрезвычайно рассчитываем на вас и ваших помощников, профессор.

Начальник Третьего отделения встал первым и немедленно нахлобучил на голову шляпу. За ним последовал и Михаил Лужанский. Последним поднялся большой черный дог, потянулся, широко зевнул и засеменил к двери, опередив визитеров. Головацкий остался сидеть. Он лишь позвонил в колокольчик и попросил служанку проводить гостей до выхода. Неторопливо докурил сигару.

– Прикажете обедать подавать, Матвей Евграфович?

– Подавайте, Глафира Карловна, подавайте. Я пока побуду у себя в кабинете.

Головацкий, находясь во власти собственных мыслей, тяжело поднялся на ноги, сунул в рот сигару и степенным шагом прошествовал в смежную комнату. Сел за стол, выдвинул ящик и, порывшись в нем, извлек нужную папочку с золотым тиснением.

Ничего нового о покойном генерале Корниевиче из своей личной картотеки Головацкому почерпнуть не удалось. Генерал был действительно крупной политической фигурой, героем кавказской войны, и, на первый взгляд, все его возможные контакты лежали на поверхности. Матвей Евграфович не сомневался, что департамент полиции не обошел вниманием ни одного из возможных свидетелей. А те каналы, по которым Корниевич мог приобретать кокаин, минуя аптечные сети, были известны и самому Головацкому. Их можно было пересчитать по пальцам. А что если генерал приобретал кокаин не сам, а через кого-то из доверенных лиц? Через того же Симакова, например? Или, вообще, через третьи руки? Этот вариант также не стоило сбрасывать со счетов. Найдется непосредственный покупатель – глядишь, найдется и ключик к разгадке. Или, как минимум, к одному из неразрешенных на данный момент вопросов. Матвей Евграфович знал нужного человека, через которого можно будет раздобыть информацию на эту тему. Связи и круг знакомых бывшего профессора академии права были довольно широки.

Закончив с записями по личности Корниевича, Головацкий уделил немало внимания и погибшему вчера вечером капитану Симакову. Интересный факт относительно генеральского адъютанта бросался в глаза практически с первых строк. Симаков слыл завзятым дуэлянтом и не единожды прибегал к столь радикальным методам разрешения спорных вопросов. Однако, насколько мог судить Матвей Евграфович, Симаков за всю свою жизнь не проиграл ни одной дуэли. Даже незначительных ранений не получал. Он был словно заговоренным. А тут… Такое фатальное невезение! Осечка… Головацкий нахмурился, поскреб указательным пальцем кончик носа и с явным неудовольствием покачал головой. Чем больше он думал о произошедших событиях, берущих начало с трагической смерти генерала Корниевича, тем меньше они ему нравились. Прав был Буйчилов. Дело тут явно нечисто…

Мягкий предупредительный стук в дверь нарушил тишину кабинета.

– Да-да!

В дверном проеме появилась голова служанки с седыми, забранными под белоснежный чепец волосами. Головацкий обернулся через плечо.

– Обед подан, Матвей Евграфович.

– А Ульяна Дмитриевна пришла?

– Уже за столом. Вас дожидаются.

– Хорошо. Я иду.

Профессор убрал папочку обратно в стол и запер ящик на ключ. Не то чтобы Головацкий не доверял кому-то из прислуги. Боже упаси! Скорее, сработала выработанная годами привычка. Раз он взялся за расследование очередного дела, все непременно должно было находиться в рамках строжайшей секретности…

А двумя часами позже, когда обед в обществе супруги был завершен и Матвей Евграфович даже позволил себе пропустить два бокальчика красного полусладкого для улучшения мозговой деятельности, он снова вернулся в свой кабинет, куда пожаловали по его личному приглашению и два бывших студента – Михайлов с Орловым.

Они были очень разными. Высокий и нескладный Егор Михайлов с растрепанной соломенной шевелюрой и в длиннополом сером пальто, стиль которого ни в коей мере не мог одобрить Матвей Евграфович, являл собой полную противоположность Тимофею Орлову. Последний, напротив, был невысок, коренаст и чрезвычайно гордился своими черными, как вороново крыло, аккуратно зачесанными на косой пробор волосами. Одевался Тимофей под стать Головацкому, который в силу своего недюжинного авторитета был для бывшего студента бесспорным примером для подражания.

– Ну, что ж, господа, – Матвей Евграфович нередко обращался к своим студентам как к равным. – Нам, а вернее, вам, господа, предстоит определенная работенка. Да-с… Дело, собственно, вот в чем…

Головацкий неторопливо, в привычной для себя манере, мусоля сигару и обволакивая кабинет непроницаемой дымовой завесой, поведал своим помощникам о своем недавнем разговоре с начальником Третьего отделения департамента полиции. Оба молодых человека слушали профессора, не перебивая. Только один раз Михайлов предпринял попытку задать какой-то наводящий вопрос, но был безжалостно остановлен взмахом руки Матвея Евграфовича.

По завершении повествования Головацкий дал молодым людям просмотреть и содержимое папочки с золотым тиснением. Михайлов ознакомился первым и только после этого передал бумаги Орлову.

– Так Корниевич был кокаинистом? – задал он, наконец, тревоживший его на протяжении последних десяти минут вопрос. – Я правильно понял, Матвей Евграфович?

– Совершенно верно, Егор, – к потолку всплыло очередное облако дыма. – Только это строго между нами. Да-с… Я хочу, чтобы вы оба сегодня же отправились на место гибели генерала Корниевича. Дом не опечатан, потому как вследствие естественных причин кончины генерала официальное расследование не назначено. Пока не назначено. Вас будет сопровождать сотрудник департамента полиции. Буйчилов об этом всенепременно позаботится. Так что с проникновением в дом покойного проблем не должно возникнуть…

Орлов завершил чтение, аккуратно закрыл папку и положил на край стола.

– Что мы должны искать, Матвей Евграфович? – по-деловому осведомился он.

Головацкий улыбнулся:

– Боюсь, что я и сам пока этого не знаю, любезный. Но меня интересует все, что вы сумеете найти или подметить. Важной может оказаться любая незначительная деталь. Разболтавшийся шпингалет, огарок свечи, длинный белый волосок на ворсистом ковре… Да-с… И, разумеется, будет не лишним пообщаться с прислугой и адъютантами покойного. Подробности дуэли капитана Симакова интересуют меня не меньше, чем гибель самого генерала Корниевича. Постарайтесь узнать, что послужило причиной размолвки между Симаковым и поручиком Рытвиненко. Судя по всему, у департамента нет никакой информации на этот счет. Иначе Буйчилов непременно бы сообщил мне об этом. Оно и понятно. Подобные вещи в офицерском кругу разглашать не принято. Но всегда найдется кто-то, кто готов поделиться предположением, сплетней… Постарайтесь разговорить тех, кто был причастен к дуэли. Ну, а в остальном… – Головацкий развел руками, отчего зажатая меж его пальцев сигара вспыхнула, и на брюки профессору просыпалось немного пепла. – Не мне вас учить, господа. Здесь важна любая мелочь. Чем занимался в последнее время Корниевич, с кем общался, какие-то оставшиеся незавершенные дела… Записи покойного…

– А что касаемо этих отметин на шее генерала, Матвей Евграфович? – вновь подал голос Михайлов.

Головацкий положил сигару на край пепельницы.

– Отметины – самое главное, Егор, – серьезно произнес он, сверкнув единственным зрячим глазом. – У меня есть предположения, как и от чего они могли появиться. Но мне нужны снимки. Снимки тела покойного генерала Корниевича. Недостаточно описать отметины, о которых говорил Кондратий Ксенофонтович. Я хочу видеть их. А также всю шею и грудь Корниевича.