Таежная месть

© Сухов Е., 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

Глава 1

Фотографии на столе

На моем письменном столе, сколоченном из дубовых гладко струганных досок, стояли две любительские фотографии, запечатлевшие небольшие, но весьма яркие сюжеты дикого леса. На первой фотографии в изящной ореховой светло-желтой рамке была заснята колоритная крупная полярная сова, сидевшая на сучковатой еловой ветке и с интересом глядевшая прямо перед собой. Снимок удачный: на птице было видно каждое перышко. Белый цвет чередовался с черным узором, огромные выразительные глаза с желтой радужкой, будто бы две застывшие планеты, выразительно и очень вдумчиво посматривали на каждого, кто хотел полюбоваться птицей. К совам у меня особое отношение. Я люблю этих птиц – и за мистическую тайну взгляда, и за неслышный полет в темноте, мгновениями мелькавший в лунном сиянии.

Фотография совы стала для меня личным домовым, охраняющим очаг и его хозяина. Когда следовало принять какое-то важное решение, я посматривал на сову, как если бы хотел заручиться ее поддержкой.

Другой снимок запечатлел человека и медведя в смертельной схватке. Нужно было отдать должное хладнокровию неизвестного фотографа, сумевшего уловить критический момент. Хотя, быть может, в эту секунду в его руках должна была находиться не любительская фотокамера, а безотказный карабин. Снимок был старый, доставшийся мне от отца, отчаянного охотника-медвежатника.

Снимали где-то в начале апреля, что было видно по тощему телу зверя, совершенно недавно выбравшегося из берлоги и стремившегося побыстрее нагулять жирок. В отдалении можно было рассмотреть высокие ели, спускавшиеся с пологого склона к небольшому ручью. Ранней весной медведь наиболее голоден. В этот период он не брезгует ни случайной полевой мышью, ни насекомыми, выбравшимися из земли на теплое солнышко, голод глушит природный страх даже перед человеком, и зверь может напасть на охотника.

Медведь был огромным, не менее трех с половиной метров. Поднявшись на задние лапы и открыв широко пасть, зверь двигался прямо на человека, бесстрашно стоявшего с оружием на расстоянии двух метров. Следовало отдать должное хладнокровию безымянного охотника – он чуток выставил вперед правую ногу, а ствол карабина направил точно в голову зверя, – держался таким образом, как если бы находился не перед матерым зверем, изготовившимся к смертельной атаке, а в городском тире у неподвижной мишени.

Судьба отважного охотника мне была неизвестна. Шансы не угодить под когтистую лапу хозяина тайги у него были минимальные. Известны случаи, когда зверь, буквально напичканный свинцом, расправлялся с опытными охотниками и потом спокойно умирал рядом с растерзанной жертвой. И в этом случае могло произойти нечто подобное.

Судя по поведению охотника, тот был весьма опытным медвежатником, а потому даже не предпринимал попыток как-то уклониться от встречи с медведем, осознавая, что любое лишнее действие может привести к печальному исходу. И очень хотелось верить, что смелый человек оказался победителем в этом поединке.

В этот раз я просто обязан был посмотреть на обе фотографии: на сову как своеобразный тотем, приносящий мне удачу, и на медведя с открытой оскаленной пастью.

Так уж получилось, что из множества профессий мне досталась профессия егеря. Хотя я не однажды пытался переиначить предначертанное, даже уехал после окончания школы в город, где поступил на биологический факультет. Это была моя первая отчаянная попытка порвать с потомственным ремеслом. Учеба мне давалась легко, студенческая жизнь тоже захватила всецело, так что к родителям в тайгу я наведывался только по большим праздникам. Тогда я всерьез полагал, что прокладываю новую дорожку, по которой, быть может, пойдут мои дети, а то и внуки.

После окончания вуза я некоторое время колебался, чем же мне в итоге заняться: научной работой, которая представлялась мне более интересной, или педагогической. После некоторого внутреннего противоборства выбрал второе. Но, поучительствовав некоторое время, я все же решил вернулся в тайгу, которая, как мне показалось, очень ждала меня все это время.

Мой путь вне тайги больше напоминал трудную дорогу форели, которая три года плавает по морям и океанам, чтобы потом, вспомнив вкус родного ручья, вернуться к истокам и воспроизвести на свет следующее поколение мальков. А затем, исполнив предначертанное, помереть прямо среди отложенной икры. Вот только, в отличие от форели, для меня это был не конец земного пути, а продолжение прежней таежной жизни, о которой я знал все.

Что бы там ни было, но кровь предков оказалась сильнее и сумела взять свое – вернувшись в отчий дом, я тотчас устроился егерем, с твердой уверенностью не причинять зверю вреда.

Вернулся в тайгу я не один, а с молодой красивой женой Надеждой, которая сразу полюбилась моим родителям. С ней мы учились вместе на одном факультете, так что наши дороги пересекались не однажды, потом прогулки по паркам переросли в нечто большее, под названием любовь. На последнем курсе я вдруг понял, что не могу без нее прожить и дня, и предложил выйти замуж. Вот только положительный ответ получил не сразу, а лишь через год, и время ожидания мне показалось невероятно болезненным.

Свое пребывание в тайге Надя воспринимала как часть научной работы, которой успешно занималась еще на факультете. С очного отделения аспирантуры, после того как вышла замуж, она перевелась на заочное и с тех пор посвящала лесу куда больше времени, чем своему мужу. На что я, естественно, не обижался, мне было просто хорошо потому, что Надя была рядом со мной. Удивительно, но сфера ее интересов была в области изучения крупных таежных хищников, в том числе и медведей. И поначалу меня вводил в недоумение ее восторг, когда она всматривалась в огромные следы медведей, как если бы речь шла о плюшевых мишках. Так что благодаря ее помощи я знал, какова популяция медведей во вверенном мне районе, а она, судя по количеству медвежат, неуклонно возрастала. А вот хозяина наших мест мне пришлось определять самому, это был десятилетний медведь, которого я прозвал Лешим, весьма большой любитель малины.

А еще через два года Надя вдруг неожиданно уехала в город, сказав, что ей нужно уладить с родителями все семейные дела и разобраться с научной работой.

Не показав своих переживаний, я лишь ответил:

– Если нужно, езжай!

С нашего расставания прошел уже почти год, а Надя так и не появилась. И с некоторых пор я все чаще стал вспоминать нашу совместную жизнь. Для ее отъезда не было никаких предпосылок: жили мы дружно, дело было тоже общее. Тогда мне казалось, что всю оставшуюся жизнь мы проведем вместе, однако действительность часто оказывается куда суровее, чем нам этого хочется. Прождав месяц, поначалу я хотел написать ей серьезное письмо, чтобы она, наконец, определилась со своим выбором, что для нее важнее: семья или работа. А потом, подумав, решил не торопить события, пусть все складывается эволюционным путем. Никаких революций! Так что все прошедшее время мы лишь иногда баловали друг друга письмами, которые всегда были длинными и очень искренними. И в какой-то момент я сумел убедить себя в том, что в настоящее время мне этого достаточно.

С отъездом жены я всецело посвятил себя работе.

Первые два года я ходил по тайге без ружья, имея с собой только охотничий нож (некий романтический период в моей жизни), что, по мнению моих родственников и друзей, было полнейшим безрассудством. На третий год ситуация резко изменилась: один за другим стали погибать грибники, и их обглоданные тела стали находить даже близ поселка. А это означало одно: в нашем краю появился медведь-людоед. Вот тогда мне пришлось взяться за ружье.

Откуда взялся в наших краях шатун, никто толком сказать не мог. В соседних районах он не давал о себе знать, столкновений с медведем-людоедом также не наблюдалось. Следовательно, он был местный. Бывает, что медведя на людоедство толкает накатывающаяся старость. Обессиленный, истощенный, не способный, как в лучшие годы, догнать и повалить лося, медведь вынужден довольствоваться более доступной добычей: грибником, у которого, кроме лукошка да вот еще небольшого перочинного ножа для резки грибов, вряд ли что отыщется. Отведав однажды человечины, медведь уже более не остановится. Раненый зверь – тоже короткая дорога к людоедству. Обозленный, он начинает мстить всему человечеству сразу и, отведав крови, превращается в опасного людоеда.

На дворе крепчал июнь – время активного спаривания, в этот период медведи наиболее агрессивны. Не исключено, что погибший грибник случайно сделался свидетелем пылкой медвежьей любви, чего обозленные звери ему не простили.

Охотоведы выдвинулись на отстрел шатуна, и в течение последующих суток было убито два медведя, один из которых предположительно был людоедом, а второго, проявившего неожиданную агрессивность, убили на исходе дня.

Но вскоре выяснилось, что жертвы не окончились. Через неделю пропали еще три человека. Если от первых двух, рыбаков, все-таки что-то осталось, от третьего, грибника, нашли только клочья окровавленной одежды и фрагмент черепа. А это означало одно: или охотоведы убили не того медведя, или людоедов было двое и один из них по-прежнему хозяйничает на территории. Так или иначе, следовало быть предельно осторожным. Медведь не успокоится и будет наведываться в окрестности поселка, как на личную кормовую базу.

Такое уже случалось, и не однажды.

До сих пор старожилы рассказывают о том, что произошло лет тридцать тому назад в соседнем районе, в деревне Выселки. Отрезанная от цивилизации тайгой и двумя широкими реками, деревня находилась в полнейшей изоляции от остального мира. Но людям жилось там неплохо, деревенька входила в число перспективных: край богат рыбой и зверьем, в каждом доме были сплошь охотники и рыбаки, а потому молодежь разбегаться не собиралась. В положенный срок обзаводилась семьями и продолжала жить по своим традициям, что были завещаны дедами: закинуть ружьишко за плечо – и в лес! Мясо и шкуры продавали перекупщикам, наведывавшимся в их края раз в неделю. Так что денег хватало, чтобы отдохнуть на «большой земле» и съездить к родне. Но неожиданно в окрестности объявился медведь-людоед и только за один год задрал восемь охотников.

Охотоведы, прибывшие из райцентра на отстрел медведя, разыскать шатуна так и не смогли. Зверь оказался невероятно хитрым, проворным: умело убегал от погони, обходил многочисленные ловушки и засады. Пробовали его ловить на приманку. Притащили как-то из деревни падшую лошадь, положили ее на тропу, где он обычно проходит, и устроили засаду. Но людоед напал на охотников из-за спины и, задрав сразу троих, ушел.

Пытались затравить лайками, обученными охоте на медведей, но шатун, совершенно их не опасаясь, вскоре передавил всю стаю. Медведю-людоеду объявили настоящую войну, решено было загнать его на равнину, где зверь будет просматриваться со всех сторон. Во время загона было уничтожено пять медведей, один из которых, по предположению охотоведов, должен был быть тот самый шатун. Охотоведы уехали как победители, но уже через две недели медведь-людоед вновь объявился в Выселках: разобрав дымоход, он проник в жилую избу, где растерзал древних старика со старухой.

Молодежь, оставшаяся в деревне, установила дежурство, но в ту же ночь медведь задрал двадцатипятилетнего парня, предварительно расколотив его карабин. Вскоре медведь нашел медведицу, с которой неизменно наведывался в деревушку, а когда у них появилось трое медвежат, то в деревню они стали приходить на прокорм целым семейством.

Сговорившись, деревенские собрали нехитрый скарб на телеги и навсегда съехали с проклятого места. С тех самых пор в Выселках никто не жил, и прежде крепкие дома обветшали и осыпались. Если кого и можно было найти в этой деревушке, так это дикое зверье, считавшее теперь эту часть района своим домом.

Так что история знает немало случаев, когда медведь-людоед способен держать в страхе всю округу.

Смеркалось, я вышел на крыльцо.

В вольере, отгороженном от остальной части двора металлическим забором, баловались трое забавных медвежат. Двое, с темно-рыжей лоснящейся шерстью, были одногодками, весьма милые мохнатые создания, каких нередко можно увидеть на новогодних открытках, а третий – пестун. Он был на год постарше, посолиднее, имел чуть более светлый окрас, и я в шутку прозвал его Антошкой. Было в нем что-то от деревенского увальня. Нередко можно было увидеть, как пестун, обремененный обязанностями няньки, дает непоседам за непослушание крепкого шлепка. Так что в воспитании медвежат он меня очень здорово выручал.

Медвежат я нашел в лесу подле убитой браконьерами медведицы. Возможно, столь же незавидная участь постигла бы и ее приплод, если бы я не пришел на выстрелы. Браконьеры, заслышав звук приближающейся машины, оставили тушу медведицы неразделанной и укатили быстро на своем дорогущем внедорожнике. Когда я подъехал, медвежата стояли возле трупа матери и, высоко задрав лохматые головы, тихо поскуливали. Мне их было откровенно жаль. Осиротевших медвежат я забрал к себе на заимку, определив в недавно построенный вольер, понимая, что в дикой природе у них практически нет шансов выжить: если их не раздерут волки, охочие до молодого жирного медвежьего мяса, так непременно полакомится родитель. С тех самых пор они проживали в моем вольере, и теперь я им был и за мамку, и за папку, а еще успевал пожурить, как это делает старший, но справедливый дядька.

С медвежатами у меня сложились весьма теплые взаимоотношения, насколько они могут быть у зверя и человека. Веселые, шаловливые, склонные ко всевозможным играм и суетливой беготне, медвежата вызывали умиление у всякого, кто за ними наблюдал. Я не являлся исключением, а потому баловал их, как мог, угощая сахаром, а то и сгущенкой, до которой они были особенно охочи.

Но особенно нравился мне пестун Антошка. Рос он весьма сообразительным малым и через несколько дней проживания в вольере уже охотно откликался на свою кличку, за что неизменно получал дополнительное вознаграждение. У каждого из медвежат был свой характер: младшие были покладистыми, резвыми, любили играючи задирать друг друга. А пестун выглядел поспокойнее, помудрее что ли, взгляд у него был пристальный, исподлобья. И все-таки в нем прятались какие-то неразгаданные бесы, никогда нельзя было понять, что он выкинет в следующую секунду: не то примется ластиться, выпрашивая кусок сахара, не то играючи захочет вцепиться зубами в сапог. Глаза у него были черные и большие, в них пряталась какая-то невероятная затаенная хитрость.

В этот раз пестун был чем-то встревожен, во всяком случае прежде мне не приходилось слышать столь раскатистые интонации в его рычании. Медвежата, прижавшись к нему боками, тихонько попискивали. Что же могло их так напугать?

Вернувшись в дом, я снял с крючка ружье и вышел на улицу. Ни шороха, ни вскрика, только медвежата с прижатыми ушами забились в угол вольера, как если бы хотели отыскать спасение от какой-то неведомой напасти.

Приблизившись к вольеру, я увидел, что медвежата сильно дрожали, вжавшись в землю. Стараясь не шуметь и взяв ружье на изготовку, я осторожно обошел вольер и увидел у металлических прутьев отпечатки широких медвежьих лап, которые могли принадлежать огромному матерому самцу. Некоторое время косолапый топтался около прутьев, даже вставал на задние лапы, пытаясь рассмотреть запрятавшихся за будку медвежат, а потом попытался обойти вольер. Вряд ли это был чадолюбивый родитель, явившийся в охотничий домик лишь затем, чтобы пустить слезу умиления и поглазеть на своих запропастившихся отпрысков. Скорее всего, это был безжалостный и матерый хищник, решивший полакомиться нежным мясом. И только крепко устроенный вольер и близкое присутствие человека спасло медвежат от погибели.

Я прошел вдоль ограды по шагам медведя еще метров двадцать и увидел глубокую яму: не сумев расшатать металлическую ограду, он попытался сделать под нее подкоп, чтобы добраться до медвежат. Однако его намерениям помешали глубоко врытые металлические колья.

А что если это тот самый медведь-людоед, которого мы ищем? Когда медведь охотится за человеком, под его огромным тяжелым телом не треснет даже сухая ветка и он всегда нападает неожиданно, не оставляя возможности для ответного удара. От дурного предчувствия по спине невольно пробежали мурашки и рассеялись где-то на затылке. Возможно, в эту самую минуту за мной наблюдает матерый зверь, и я невольно обернулся, почувствовав его тяжелый взгляд. Вокруг никого не было, только хвойная тайга, да вот еще попискивали медвежата, напуганные появлением гостя.

Медвежата уже окончательно успокоились и, затеяв свалку, тихо урчали, привлекая к себе внимание.

Прозвучала рация. Нажав на кнопку, ответил:

– Прием. Слушаю тебя, Аркаша.

– Тимофей, – услышал я задорный голос своего приятеля Аркадия, с которым дружил с самого детства. Меня вот как-то судьба успела побросать по России, а он продолжал проживать в поселке безвыездно. И у меня было подозрение, что дальше районного центра он никуда вообще не уезжал. – Ты не забыл?

– Нет, не забыл. Ты уже на месте?

– Да.

– Я подойду где-то через час. Нужно завершить кое-какие дела.

– А что такое? – обеспокоенно спросил Аркадий.

– Похоже, что ко мне гость таежный наведался.

– Это кто же это?

– Медведь…

– Вот как, гость нередкий. И что же ему было нужно?

– Хотел вольер с медвежатами разорить.

– Ну дела!

– Афанасий уже подошел?

– Скоро тоже подойдет, так что мы тебя ждем, давай поторапливайся.

У нас с Аркадием были собственные соображения по поводу медведя-людоеда, он должен был прятаться где-то в дремучей тайге и выходить на промысел с наступлением рассвета. Скорее всего, это был немощный медведь, почти старик. И даже странно, что его не порвал более сильный соперник.

Лежку одного такого медведя мне удалось выследить. Теперь я знал тропы, по которым он передвигается. На одну из них мы притащили падшую корову, миновать которую он не сумеет. Неподалеку в кроне деревьев устроили засаду: так что шатун будет виден нам еще издалека, как на ладони.

Но, несмотря на немощность медведя, приходилось иметь дело с сильным и безжалостным таежным зверем, против которого должно быть серьезное оружие. Возможно, что где-то в средней полосе России на медведя можно пойти с гладкоствольным ружьем – он там поменьше и невероятно пуганный, но здесь, в глухой тайге, подойдет только нарезное. Топтыгин здесь суров, ошибок не прощает, и уж если нажал на спусковой крючок, так должен быть уверен, что пуля попадет точно в двадцатисантиметровый кружок, туда, где у него находится сердце.

Так что от правила, принятого таежными охотниками, я никогда не отходил и использовал двуствольное нарезное ружье, каковых в моем охотничьем хозяйстве было два. Но предпочтение я отдавал болтовому карабину, который в экстремальных условиях всегда понадежнее.

Засыпав проделанный подкоп, я покормил медвежат мясом косули, побаловал спелыми крупными яблоками, после чего потопал в тайгу к месту засады. Вышел загодя, чтобы в сгустившихся сумерках не натолкнуться на медведя, но чем дальше я уходил в лес, тем тяжелее становился мрак. Краски в лесу вскоре поблекли, а трава с цветами, еще какой-то час назад радовавшими взор многоцветьем, как-то вдруг сразу придавленные темнотой, посерели.

Тайга, лишенная указателей, выглядела в темноте абсолютно одинаковой, однако, повинуясь какому-то врожденному чутью, запрятанному глубоко в меня, я шел точно по прямой, к месту засидки, не отклоняясь даже на метр, совершенно не удивляясь собственной прозорливости. Под подошвами похрустывали сухие ветки, едва нарушавшие тишину, а между деревьями, дырявя мрак, порой появлялась злобная огненная искра заходящего солнца. После чего вновь с удвоенной силой наваливалась темень.

К условленному месту я подошел минут через сорок. Длинным неясным бугром недалеко у поваленной сосны просматривалась падшая корова, чей тлетворный запах широко разносился по всей лощине порывами ветра. Медведю против такого соблазна устоять будет сложно. На краю поляны, в широких ветвях могучей липы, где-то на высоте шести метров от земли, был устроен надежный лабаз, с которого приметно просматривалась коровья туша. На засидке, в глубокой тени ветвей, буквально слившейся с черной корой дерева, скрывался Аркадий. Неслышно, лишь слегка прошуршав в траве, к основанию ствола длиннющей змеей скатилась веревочная лестница. Потянув ее на себя, я попробовал на прочность, после чего полез к лабазу.

Аркадий был один, что меня крепко озадачило. Афанасия не было.

– А где Фома? – невольно удивившись, спросил я.

– Я сам у тебя хотел спросить, – отозвался Аркаша. – Мы с ним разделились, он пошел другой дорогой. Капканы на зайцев хотел проверить, а потом сразу сюда должен был подойти. Я подумал, может, он к тебе пошел?

Внутри неприятным червячком шевельнулась тревога.

– Мы с ним не встретились.

– Хм, это на него не похоже, – озадаченно протянул Аркаша.

– Может, он попозже подойдет? Мало ли? Решил немного поплутать, в лесу тоже полно дел!

– Не будем бить тревогу раньше времени. Что с ним будет? Афоня знает тайгу, как собственный двор.

Это было правдой. Выросший в тайге и не любивший город за его суетливость, Афанасий чувствовал себя среди местных луговин и пойм, в залесенных оврагах, глухих вырубках куда более комфортно, чем иной обыватель перед телевизором на мягком кожаном диване с бутылкой пива в руках. Так что Афоня вряд ли заплутал, просто организовал лабаз в другом месте, позабыв нас предупредить об этом.

Через ветви примятой травы виднелась корова, выставив на обозрение раздувшийся белый живот. До нее было не более полусотни метров, вполне достаточное расстояние для убойного выстрела. У зверя не было ни единого шанса на спасение, если палить из двух винтовок, так что оставалось только набраться должного терпения.

Время тянулось мучительно медленно, а налетевшие со всей тайги комары просто не давали спасу. Я уже давно определил нехитрую закономерность: чем крупнее медведь, тем дольше ожидание. Чаще всего хозяин тайги являлся в глухую ночь совершенно неожиданно, будто выросшая из ночи тень, и для охотника, утомленного продолжительным ожиданием, представал внезапно.

Так произошло и в этот раз.

Перед самым рассветом, когда рассеивающаяся мгла дала возможность рассмотреть четкие очертания падшего животного, густой черной тенью на поляну вышел медведь. Задрав высоко хищную морду, он принялся принюхиваться, как если бы хотел почувствовать сразу все запахи леса, а потом осторожно, будто бы пробуя земную твердь на прочность, сделал шаг по направлению к корове. Прошелся вокруг нее, как будто бы примеривался, с какого бока сподручнее рвать тушу, и крепко ударил лапой по вздувшемуся животу.

Медведь стоял боком, весьма удобное положение для смертельного выстрела. Даже медвежий череп вряд ли выдержит тридцатимиллиметровый калибр. У такой пули имеется все необходимое, чтобы поразить наповал самое крупное животное: убойная сила и отличное останавливающее действие. Второго выстрела даже не понадобится.

Аркадий, сняв карабин с предохранителя, изготовился для меткого выстрела. От небытия медведя отделяло только мгновение. В оптический прицел я увидел крупного матерого зверя, каковой не часто балует своим появлением даже такую глухую местность, как наша, изрезанную оврагами и буреломами. Он являлся порождением первобытных моховых болот, лежащих в самом сердце тайги, и приходил из замшелости лишь затем, чтобы подивить бывалого охотника своими впечатляющими размерами.

Неожиданно медведь сделал то, чего от него не ожидали: поднялся на задние лапы, вытянувшись во весь свой гигантский рост, и принялся когтями драть еловую кору, помечая обретенную территорию. Ему здесь понравилось, следовательно, бывший хозяин этих мест или должен убраться подобру-по-здорову, или вступить с гигантом в смертельную схватку. Именно эта непредсказуемость спасла медведя от смертельного выстрела – Аркадий вдруг опустил ружье и принялся с удивлением рассматривать зверя.

До нас доносился скрежет раздираемых древесных волокон. Зверь продолжал раздирать дерево, как если бы издаваемые звуки приносили ему невероятное наслаждение, в какой-то момент медведь даже зажмурился, увлеченный звуками. С его черной морды прямо на мохнатую бурую шерсть длинно стекали слюни.

Встав на четвереньки, медведь сделал пружинистый шаг в сторону туши и одним ударом тяжелой лапы разодрал бок корове. Аркадий уверенно вскинул карабин, и прежде, чем он нажал на курок, я громко свистнул, напугав животное. Медведь в огромном броске прыгнул за деревья, под его лапами громко затрещал валежник, ахнул поваленный сухостой. Запоздало прозвучал выстрел, бухнувший где-то в расщелине, и Аркадий, повернув ко мне презлые, с сибирским прищуром глаза, проговорил: