Смерть с твоим лицом

Когда дело попало в руки майора Щелкунова, он, разумеется, начал с допроса Федора Богданова, главного свидетеля. К этому времени тот сумел прийти в чувство, раны его оказались неопасными, хотя, по словам врачей, он потерял значительное количество крови, и не позови он на помощь и не услышь его старик Феклушин, все могло бы кончиться еще более трагически. Богданов повторил показания, что дал участковому уполномоченному в ночь покушения на него и детей двумя неизвестными. Когда Виталий Викторович заговорил о детях, Богданов едва сдерживался, чтобы не завыть белугой, и был явно на грани потери сознания. Все вроде бы сходилось. Отца, лишившегося малолетних дочерей, было безумно жаль. Но что-то неясное, основанное на интуиции, а отнюдь не на уликах, вызывало у майора Щелкунова серьезные сомнения.

Почему нападение было совершено именно на дом Богданова? Что там имелось ценного? Ведь всей слободе было известно, что Богдановы даже концы с концами не всегда сводят?

Почему никто из жителей слободы не заприметил чужаков? Ведь Ягодная слобода без малого настоящая деревня, а в деревне за версту видно пришлых.

А еще настораживали глаза Федора Богданова: взгляд у него отяжелевший, отсутствующий и одновременно какой-то блуждающий, неспособный даже на пару мгновений сосредоточиться на каком-нибудь предмете. И чем больше Виталий Щелкунов занимался этим страшным преступлением, тем больше возникало неясностей. К примеру, судебно-медицинские эксперты установили, что ножевые ранения девочкам были нанесены уже после их смерти, когда трупы уже начали коченеть.

Зачем это было сделано? С какой целью?

Вскоре отыскался нож, которым наносились посмертные раны девочкам, а еще именно им трижды был ранен Федор Богданов. Только вот почему с его рукоятки были стерты отпечатки пальцев? Преступникам легко было просто положить нож в карман, где он до этого и лежал, а не бросать его близ дома, чтобы его потом отыскали. Получается, что стерли отпечатки не злоумышленники. Тогда невольно возникает следующий вопрос: «Кто именно?» Сделать это мог только единственный человек… Сам Богданов!

В сделанные выводы трудно было поверить. Как же это так?! Ну просто не может такого быть! Все годы войны и два трудных последующих Федор, как и подобает любящему отцу, тащил как мог детей на себе. Почти в буквальном смысле этого слова. Все делал для них, работал и жил на износ, от себя отрывал последний кусок, только чтобы спасти девочек от голодной смерти! А тут такое… Вдруг взял и убил? И инсценировал нападение на детей и на себя с ножом?

Что случилось? Кончились силы? Надорвался? Или, что самое вероятное, тронулся рассудком?

Такое вполне могло произойти – война до сих пор продолжает убивать тех, кому посчастливилось в ней уцелеть. Как будто бы мстит им! Неужели это тот самый случай?

Нанесение ножевых ранений дочерям, уже мертвым, в таком случае вполне объяснимо: в припадке умопомрачения Богданов убил детей, а потом пришел в себя, понял, что совершил ужасное, конечно, испугался. После чего пошел к приятелю в надежде обеспечить себе алиби, а дальше инсценировал нападение на детей и себя, нанеся раны ножом уже мертвым детям и потом себе.

Возникла необходимость получить больше информации о самом Федоре Богданове: что он за человек, чем дышал, как жил с женой, как относился к детям и прочие сведения, которые пролили бы свет на саму его личность. В кратчайшее время нужные сведения добыли лейтенант Зинаида Кац и старший оперуполномоченный капитан Валентин Рожнов. Оказалось, что Федор Богданов, случалось, жену побивал, причем сильно. Об этом поведали соседи, которые слышали из дома Богдановых крики женщины и видели на теле жены Федора синяки. И в том, что она так скоро сошла в могилу, есть и его немалая заслуга. Через месяц после смерти жены он сошелся с женщиной, с которой хотел проживать дальше, но получил от нее категорический отказ. Мол, слишком большое у тебя приданое. Так ответила она, имея в виду его четырех дочерей. Словом, майор Щелкунов перед новым допросом Федора Богданова учел все, что о нем узнал, и все неясности в этом деле решил использовать и непременно о них допрашиваемого расспросить. Однако все же этого было маловато, чтобы припереть преступника к стенке. И тогда Виталий Викторович, уверенный, что Федор Богданов и есть убийца своих дочерей, решил пойти на хитрость. На допросе он заявил, что на найденном орудии преступления – ноже – сохранился один-единственный отпечаток пальца. И что когда у него, Федора Богданова, снимут отпечатки пальцев и сравнят их с найденным на ноже, то отпечатки непременно совпадут. И он, майор полиции Виталий Щелкунов, в этом абсолютно уверен.

Какое-то время Федор Богданов мрачно молчал. На его поседевшем виске мелко билась тонкая синяя жилка. Потом, глядя мимо майора Щелкунова, он дал признательные показания. «Да, это я убил дочек… Подумал о бабе, которая мне отказала из-за детей, ну и… само как-то получилось. Мало что от этого помню, все было как в тумане. Затмение на меня какое-то нашло. А потом, когда помутнение пропало, то я увидел, что натворил. И стал, как мог, заметать следы…»

Признавался он как-то отрывисто, словно отдавал команды. На его виске продолжала биться синяя жилка, а взгляд по-прежнему блуждал. Кажется, Богданов был не в себе…

– Не верите… – без малейшего намека на вопросительную интонацию произнес Вениамин Демьянович. – Я так и подумал! Психически ненормальным меня считаете, да? Мол, тронулся умом Вениамин Демьянович, чего его тут слушать? Ведь так? – Взгляд свидетеля Огольцова перестал блуждать. – Поэтому и не хотел говорить вам про Казаряна…

– Ну, психически больным вас никто не считает, – вполне искренне сказал Виталий Викторович, тщетно пытаясь поймать его блуждающий взгляд. – Но, согласитесь со мной, то, что вы рассказали про Казаряна, как-то плохо вяжется с реальными событиями и фактами… Не могли бы вы еще раз и более обстоятельно рассказать о своей случайной уличной встрече с потерпевшим Фрунзиком Казаряном, – попросил майор Щелкунов, полагая, что мужчина в полосатой пижаме одумается и даст совсем иные показания, более правдивые, в которых он не станет упоминать убитого Казаряна, обнаруженного на полу в его же квартире. Тогда все встанет на свои места: пропадут неясности, исчезнут загадки, столь сильно мешающие действенной оперативно-разыскной работе.

– Могу, отчего же… Мне это несложно, несмотря на всю парадоксальность ситуации, – промолвил Вениамин Демьянович и, набрав в легкие воздуха, начал говорить: – Сегодня, около двух часов дня, а может, в самом начале третьего, прикупив в гастрономе на Карла Маркса хлеба и колбасы, я возвращался домой. Когда до моего подъезда осталось шагов семь-восемь, гляжу, из подъезда выходит Казарян и направляется мне навстречу. Я ему громко: «Здравствуйте, Фрунзик Рубенович». Он сдержанно кивает и проходит мимо меня как-то бочком, но я все же успеваю его рассмотреть. Вне всякого сомнения, мне повстречался не кто иной, как мой сосед по лестничной площадке Казарян Фрунзик Рубенович. Я захожу в подъезд, поднимаюсь на второй этаж и вижу, что входная дверь в квартиру Казарянов приоткрыта. Я зову хозяйку – только она в это время может находиться дома, – никто не откликается. Я решаю зайти в квартиру, прохожу прихожую – никого. Захожу в зал и вижу опрокинутый стол, комод с выдвинутыми ящиками и… Казаряна. Он лежит в луже крови. Мертвый…

– И вы идете в свою квартиру и оттуда вызываете милицию… – в некоторой задумчивости продолжил майор Щелкунов.

– Совершенно верно, так оно и было…

Начальник отдела по борьбе с бандитизмом городского Управления МВД помолчал. Вспомнился участливый взгляд подполковника Фризина, когда он поручал ему «дело с какой-то подоплекой». Вот она, эта скрытая причина! Как будто он отправлял Виталия Викторовича в дорогу, грозящую одними неприятностями, а возможно, и чем-то похуже. Теперь стало ясно, что Абрам Борисович имел в виду, когда говорил: «Ты сумеешь нам прояснить, что там происходило в действительности».

Примечания