Трудный отпуск

Глава 1. Два убийства за неделю

Итак – отпуск! А что такое отпуск? В первую очередь – это осуществленная мечта, желанное приволье и никакой службы. Сравнительно небольшой, но такой приятный отрезок времени, когда предоставлен только самому себе. В каком-то смысле отпуск – душевный полет и праздник тела, суть которого сводится к одному – абсолютному ничего не деланию! Именно в отпуск можно проваляться в постели, эдак так, часов до девяти. Неспешно позавтракать, подумать о бренности бытия, вспомнить о том, что на нижнем этаже живет хорошенькая незамужняя соседка, которая весьма тепло здоровается при каждой встрече и наверняка открыта для близких отношений. Отпуск – это перспектива какого-то красивого романа, который может вылить во что-то серьёзное. Да мало ли что можно осуществить во время отпуска длинною в пять недель, когда совершенно нет никаких планов. Ну не ехать же в морской круиз за две тысячи баксов!

Можно осуществить желание попроще…. Например, навестить старинного друга, которого лет пять уже не видел (хотя не единожды собирался к нему нагрянуть, да и он неоднократно зазывал к себе), с которым связаны многие вехи и знаменательные этапы собственной и его судьбы. Не так уж много осталось друзей, к которым можно зайти безо всякого предупреждения, длинно позвонив в дверь. И при этом знаешь абсолютно точно, что друг не слепит удивленного лица и окажет тебе самый сердечный прием, в какое бы время суток ты не объявился.

В тридцатипятиградусную жару, что стояла весь июль, особенно никуда не двинешься, – любой выезд ни то что из города, даже из собственного района воспринимается, как событие экстраординарное, – но в последнюю неделю, когда зной значительно спал, я решено ехать. Жизнь – штука скоротечная, неизвестно, когда еще можем сведемся, так чего же откладывать встречу на неопределенное время.

На дорожные сборы угрохал половину дня, хотя ничего особенного я с собой не взял, так, обычный дорожный набор, уместившийся в небольшом чемоданчике. Уже в глубокий вечер, когда город тронула легкая прохлада, я отправился на своей старенькой «Ниве» в славный город со старинным названием Городище.

Городок провинциальный, маленький, каковых в России наберется ни одна сотня, – самая что ни на есть глубинка, – расположен на правом берегу Камы близ впадения в нее тихой речушки Тоймы, заросшей прибрежным кустарником так густо, что зачастую к воде и не подойти. Само же Городище по утверждению историков едва ли не старше Казани с ее более, чем тысячелетней историей. Поскольку, как селение, было выстроено еще в первом веке нашей эры, то есть много раньше наших славных в российской истории городов. Назывался некогда этот город Чертовым Городищем. Поскольку, согласно легенде, в месте на высоком холме близ впадения реки Тоймы в Каму находился некогда большой языческий храм в виде беседки на четырех столбах с жертвенником посередине. Охранял тот храм ужасного вида крылатый змей с рогами, ведающий обо всем, поэтому прозванный местными жителями чертом.

В языческий храм приходили люди из разных мест, зачастую весьма далеких, желавшие узнать будущее свое или своих близких. Возможно, с тем, чтобы попытаться скверное будущее как-то изменить к лучшему или, по крайней мере, если не удастся, то хотя бы подготовиться к худшему. Приходили люди в храм всегда с подношениями, приносили в жертву баранов, коз, гусей и прочую живность. Если жертва приходилась по вкусу крылатому и рогатому змею, который крайне резко показывался людям на глаза, разве уж в глубокую ночь, то пришедший в храм чувствовал легкое дуновение ветра от взмахов крыльев змея и его утробный шепот, сообщающий человеку то, что он желал знать.

Так длилось из века в век, и люди из поколения в поколение передавали весть об этом змее и его способностях знать о каждом человеке всю его светлую и темную стороны. И кто был посмелее, или кого заставляла и направляла большая надобность, шли к этому змею-черту за сведениями, о каковых хотели непременно ведать. Неизвестно, скольким людям змей помог, а скольких обрек на погибель, сообщая им то, что знать им наперед не дозволено. Но однажды черт-змей вдруг запропастился. Поговаривали, что он перелетел в другое, более спокойное место и поселился в пещере холма у Казанки реки близ впадения ее в Волгу. Почему он снялся с насиженного места? Да потому, что рядом с высоким холмом, где находился языческий храм, появился и стал расти и шириться город, прозванный впоследствии в память о крылатом змее Чертовым Городищем.

Со временем первое слово в названии города как-то отпало – кому ж понравится проживать в месте, именуемом одной из самых значимых темных сил. Эдак ни городу, ни его насельникам никоей удачи в веках не видать. И город стал зваться местными жителями просто Городищем, что и было закреплено указом императрицы Екатерины Великой в одна тысяча семьсот восьмидесятом году. С тех пор Городище сделался уездным городком, каковым, по сути, является и по сей день…

Двести с небольших километров до Городища я преодолел где-то за три часа без четверти: кое-где на федеральной трассе М7 до сих пор велись ремонтные работы, затеянные еще пару лет назад. Въехав в город и оставив поворот на Набережные Челны по левую руку, я повернул к центру Городища, а потом стал забирать на северо-восток, проехал по благоустроенной улице Чапаева и повернул на улицу Чернышевского. Проехав по ней два квартала, я повернул на улицу Бехтерева, проехал еще квартал и встал возле двухэтажного каменного купеческого дома времен конца позапрошлого века, каковыми Городище и по сей день гордится и, похоже, не собирается сносить. Здесь, в двухквартирном доме с двумя отдельными парадными всю свою сознательную и бессознательную жизнь – поскольку в этом доме и родился – проживал мой друг и некогда сокурсник по Казанскому университету Размолов Евгений Николаевич. Он был коренным жителем Городища, поскольку его отец, дед, прадед и даже прапрадед – а дальше он свою историю не прослеживал – проживали в этом городе. Причем прапрадед Евгения Николаевича, Размолов Евстафий Ефимович служил в конце первой половины девятнадцатого века секретарем городской управы в то время, когда городским головой был купец-хлеботорговец Иван Васильевич Шишкин. Отец известного художника Шишкина, автора всем известного художественного полотна под названием «Утро в сосновом лесу».

Это был мой не первый приезд в город на реке Каме, носивший старинное название Городище. Первый раз я приехал к своему другу в этот город, когда тот служил в органах милиции простым следователем в звании лейтенанта юстиции. В следующий мой приезд я застал его капитаном. А потом мои визиты стади почаще, но всякий раз я сваливался Жене Размолову, буквально, как снег на голову. Конечно, если бы я добирался поездом, то, непременно, позвонил бы Женьке, и тот меня бы встретил, даже если у меня из багажа у меня была бы только шариковая ручка. Но я прибыл на своем видавшим виды авто и набрал телефонный номер Размолова, практически находясь у дверей его дома. Был уже вечер выходного дня, однако Женька долго не отвечал. Наконец, я услышал знакомый голос в трубке:

– Привет. Ты где?

Похоже, он то ли знал, то ли почувствовал, что я могу к нему приехать. А может, это я в телефонном разговоре как-то проговорился ему про отпуск и свое намерение приехать к нему. Словом, неожиданного сюрприза у меня, увы, не получилось…

– Я возле твоего дома, – ответил я тоном, каким мальчишки-школьники сообщают своим родителям о полученной двойке.

– Максим, меня дома нет, я сейчас в Управлении, – как показалось мне, думая о чем-то своем, произнес Женя Размолов. – И вообще… ты очень вовремя сюда приехал…

– Что-нибудь произошло?

– Не нагружайся. Все при встрече, – пообещал Размолов.

– Сейчас подъеду к Управлению, – ответил я, не совсем понимая, что значит это Женькино «ты очень вовремя приехал». Надо полагать, он растолкует все при встрече. В том числе и то, почему он – весьма значительное лицо местной полиции – в выходной день, да еще поздним вечером находится на государевой службе. Он что, до сих пор не исчерпал своего лейтенантского рвения к службе, дабы зарекомендовать себя перед начальством в качестве дельного и инициативного работника? Или у него на службе приключилось нечто такое, чему мой приезд может помочь?

Гадать я не стал. А просто сел и поехал в Управление.

* * *

Управление внутренних дел по Городищенскому району, где мой друг Размолов служил в должности начальника следственного отдела и, соответственно, являлся вторым заместителем начальника Управления, находилось на улице Алексея Пешкова. Отъехав от дома Размолова, я поехал по улице Бехтерева, забирая на восток, повернул на улицу Гафури и, проехав пару кварталов, свернул на улицу начдива Азина. Снова забирая на восток, доехал до Городищенской улицы, бывшей когда-то, надо полагать, центром города, повернул налево и по мосту через речку Ела попал сначала на Большой Гласный переулок, в затем и на улицу Алексея Пешкова.

Доехав до длинного трехэтажного здания полицейского Управления, я вышел из машины и позвонил Женьке. Впрочем, по его званию – подполковник юстиции – и весьма значительной должности в Управлении внутренних дел, его теперь надлежало звать не иначе как Евгением Николаевичем.

– Аврал у нас тут, – вышел на мой телефонный звонок с озабоченным видом подполковник юстиции Размолов и крепко пожал мне руку. – Давай пройдем ко мне. Что нам тут, как двум тополям на Плющихе, отсвечивать…

Настроение у моего друга, как я успел заметил, было не веселое. В потухшем взгляде сквозила озабоченность; движение беспокойные, нервные. Состояние знакомое, такое бывает, когда дело не залаживается, не видать концов, за которые можно было бы потянуть, чтобы распутать весь клубок. Выход в такой ситуации существует: нужно постараться успокоиться, хотя это бывает очень непросто, и начать работать, по возможности, более продуктивно. Имеется и второй вариант: следует попросить помощи у человека, которому доверяешь, умеющего взглянуть на создавшуюся ситуацию беспристрастным взглядом.

Мы прошли мимо дежурного, поднялись на второй этаж и вошли в кабинет Евгения Николаевича. Он был небольшим, но уютным. Было видно, что хозяин кабинета проводит в нем значительную часть своего времени, если не сказать жизни.

– Что за аврал? – поинтересовался я, усаживаясь за стол против моего старого друга. – И что значат твои слова, что я, мол, очень вовремя приехал? Тебе требуется моя помощь?

– Ты, наверное, устал с дороги. А я тебя тут нагружаю своими проблемами… – с легкими извиняющими нотками слегка провинившегося человека произнес начальник следственного отдела Управления внутренних дел.

– Перестань. Ничего ты меня не грузишь, – посмотрел я на него с появившимся у меня недоумением.

Сказанное очень не походило на моего старинного товарища, поскольку Женя Размолов никогда не отличался деликатностью, да и характер у него был далеко не мягкий. Что же на него нашло такое? Очевидно, этот «аврал» или чего там у них приключилось, достало его так крепко, что он был вынужден изменить своей природе. Надеюсь, всего лишь на какое-то время. А то это будет уже другой Женька, то есть Евгений Николаевич, к которому мне придется привыкать заново, чего делать мне бы очень не хотелось. Представляете ситуацию: едете вы к одному человеку, которого знаете целую вечность, а приезжаете к совершенно другому, – с другим характером, с другой линией поведения, даже разговаривает он иначе, – хотя и пребывает в прежнем обличии. Форма не поменялась. Поменялось содержание… Что ж, тем более интересно будет узнать, что такого у них в Городище приключилось, отчего подполковник юстиции Размолов так размяк, что сделался сам на себя не похож…

– Да и не устал я, наотдыхался в отпуске, – добавил я бодро, всем своим видом демонстрируя другу, что приготовился внимательно его слушать и при возможности помочь.

– Хорошо, – поерзал в своем кресле Евгений Николаевич. – Твоя помощь мне не помешает… Слушай… – Какое-то время он собирался с мыслями, затем неторопливо начал: – В городе за последнюю неполную неделю произошло два странных убийства. Первое было совершено ровно неделю назад: в своей квартире был убит бывший председатель исполкома Городищенского муниципального района, а ныне пенсионер Зиннур Мансурович Хеснияров. Кто-то шарахнул его по лбу каким-то тупым тяжелым предметом, отчего наш бывший председатель исполкома скончался на месте. Второе убийство было совершено…

– Погоди, друг, погоди, – перебил я Женю Размолова. – То, что ты мне сейчас рассказываешь, звучит слишком сухо и уж очень как-то обще. Мне же нужны малейшие подробности, детали, нюансы, а иначе я не смогу увидеть картинку целиком и в полном объеме… А без этого я вряд ли сумею тебе помочь. Ты же следак, сам ведь знаешь: все эти мелочи в нашем деле порой являются определяющими и дают понимание того, что произошло в действительности.

– Понимаю, бес прячется в деталях… Что ты хочешь знать? – поинтересовался Евгений Николаевич.

– Все, – ответил я, как само собой разумеющееся и ничуть не сомневаясь, что в деле о двух убийствах начальник следствия подполковник Размолов знает все от начала и до конца. – Начнем с орудия убийства…. «Тупой тяжелый предмет» – что это за предмет предположительно? Обух топора, обрезок трубы или что-то иное? – начал я перечислять вопросы, что меня интересовали. – Какие предположения вами выдвигались, и что об этом говорит эксперт? Кто открыл двери в квартиру бывшего председателя исполкома: сам он или замок был все-таки взломан? А может, его открыли отмычкой? Что говорят эксперты: умышленное это убийство или совершенное спонтанно? Какие детали свидетельствуют о том, что убийство было умышленным или спонтанным. И есть ли такие делали вообще? Каково время совершения убийства? Что говорят опрашиваемые соседи, есть ли свидетели? Имеются ли такие очевидцы, которые что-то видели или может быть хотя бы что-то слышали? И еще, – продолжил я перечислять интересующие меня вопросы, – что конкретно пропало в квартире бывшего председателя исполкома, и пропало ли вообще? Что собой представлял этот Хуснуяров, как личность? Его характер, слабости, привычки? Манера вести себя с окружающими. Его привязанности? Может быть какая-то женщина…. Имеются ли у него родственники. Если имеются, тогда кто они такие? Чем занимаются? Где работают или служат? Его отношение к ним? Мне бы хотелось получить как можно больше информации об этом Хусниярове…

– Хесниярове, – тактично поправил меня мой друг.

– Ну, пусть Хесниярова, – согласился я с поправкой подполковника юстиции Размолова – Сути моих вопросов это не меняет…

– Не меняет, – в некоторой задумчивости произнес Евгений Николаевич. – Итак: начну по порядку… Мы единственно убеждены, что убийство бывшего председателя исполкома Хесниярова было совершено тяжелым тупым предметом. Без прочих предположений. Орудие убийства так и не было найдено. Вполне возможно, что это мог быть обух топора, обрезок трубы или, скажем, молоток…

– Второе убийство тоже совершено тяжелым тупым предметом? – решил я забежать вперед.

– Так точно, – по-военному ответил подполковник юстиции Размолов. – Раны идентичны первому убийству и по заключению медиков, нанесены одним и тем же или аналогичным предметом.

– Металлизация ран выявлена? – спросил я. – Наличие металла в ране, может какие-то осколки или его частички. А если оно присутствует, тогда какое его качество?

– Ну, знаешь, Макс, – посмотрел на меня с некоторой укоризной мой старый друг. – Это там у вас в столицах сделать подобный электрографический или гальванографический анализ все равно, что два пальца об асфальт. А у нас нет ни помещений под все эти процедуры, ни специалистов соответствующей квалификации, ни нужного оборудования и инструментария. Да и не всегда при подобных поранениях в ранах остаются на коже или в теле частички металла, которые можно вот так взять и обнаружить…

В словах Евгения Николаевича имелся свой довод, поэтому я решил оставить эту тему:

– Хорошо, продолжай.

– Дверной замок входной двери в квартиру не имеет никаких повреждений, стало быть, он не взламывался. На его поверхности отсутствуют также и царапины, указывающих на то, что замок открывался не родным ключом. Из этого можно сделать вывод, что отмычкой замок тоже не вскрывался. Получается, что своему убийце пенсионер Хеснияров открыл дверь самостоятельно и никак иначе.

– То есть, жертва была хороша знакома со своим убийцей, – с едва заметной вопросительной интонацией спросил я.

– Зная характер Зиннура Мансуровича, а человек он был очень непростой, даже где-то недоверчивый, скорее всего – да, – довольно уверенно произнес Размолов.

– А что у не был за характер? Можно поподробнее? – посмотрел я на старого друга, поскольку не сомневался, что он владеет и этой информацией.

– Давай перед этим я сначала отвечу на другие интересующие тебя вопросы, – предложил Евгений Николаевич. И, не дожидаясь моего согласия, продолжил: – Значит, так: касательно предумышленного или непредумышленного убийства… Следствие не располагает какими-либо данными, проясняющими этот вопрос. Криминалист тоже не может ответить на этот вопрос, – нет пока никаких зацепок. Может, если ты, конечно, возьмешься нам помочь, – тут Размолов сделал небольшую паузу (словно ожидал моего «конечно помогу», однако я скромно промолчал) – тебе удастся разрешить этот вопрос… Время убийства определено более или менее точно – от десяти до одиннадцати часов вечера. Касательно свидетелей… Таковых не имеется, несмотря на поквартирный обход, совершенный и нашими операми, и участковым уполномоченным. Никто из жильцов дома не видел постороннего мужчину или женщину, входящих в подъезд в указанное время и выходящих из подъезда.

– А если ли камеры, выходящие на подъезд дома, где проживал убитый?

– К сожалению, таких камер не имеется. Так что и тут зацепиться не за что. Соседи Хесниярова по лестничной площадке и по подъезду тоже ничего не видели и не слышали.

– Может они просто не хотят связываться с полицией и поэтому молчат? – предположил я.

– Не похоже на них, – не согласился Евгений. – Люди уже в возрасте, живут в этом доме давно, все прекрасно знают друг друга. Искренне хотели помочь следствию.

– А дом какой постройки, сталинской?

– В том-то и оно, что сталинской. Стены толстые, кирпичи первосортные, здание построено добротно, сейчас так не делают. Это не новые здания – панельные или кирпичные, где слышно, как соседи писают в унитаз, поют песни под душем или занимаются любовью. Ну, и последнее: в квартире бывшего председателя исполкома ничего не пропало. Это подтвердила соседка по лестничной площадке Руфия Немедзянова, которая время от времени приходила убираться в квартире Зиннура Мансуровича. Он ведь жил один. И был не очень здоров…

– А что такое? – поинтересовался я.

– Силлогомания. Страсть к собиранию вещей или патологическое накопительство. Кстати, по православным традициям оно считается грехом, – пояснил мне старый друг. –Рука не поднимается что-либо выбросить, и многое, найденное на улице и даже на помойках, кажется нужным и способным пригодиться. Все найденное или полученное каким-то иным способом несется домой, складируется и остается лежать навечно, так ни разу и не пригодившись.

– Хм, интересно… Никогда даже не слышал о такой болезни.

– Иногда эту болезнь шутливо называют «синдром Плюшкина». Случается, комнаты забиваются таким барахлом так, что и пройти невозможно. У стариков после шестидесяти пяти такое частенько бывает. Так что квартира Зиннура Мансуровича была захламлена всяким барахлом, а взять в ней особо было и нечего…

– А сколько ему лет было? – поинтересовался я.

– Шестьдесят семь, – ответил Евгений Николаевич.

– Вроде бы еще и не старый.

– И тем не менее… Так вот, что касается самого потерпевшего… – Здесь мой друг сделал небольшую паузу, словно раздумывал, с чего бы начать. И начал с анкетных данных. – Хеснияров Зиннур Мансурович.... Шестьдесят семь лет. Разведен. Жена ушла, когда его попросили с должности председателя исполкома в две тысячи одиннадцатом году: став рядовым гражданином, он перестал ее устраивать. Впрочем, здесь нет ничего удивительного, – глубокомысленно изрек подполковник юстиции Размолов, незаметно, как ему думалось, вздохнул, что от меня не ускользнуло, и продолжил по-деловому: – А почему его попросили с должности, у нас есть две версии, тут мы пробили по своим каналам. Первая, потому что каким-то образом он проштрафился перед главой администрации. А вторая, с должности его попросили потому что, как это частенько случается, – вздохнул уже по другому поводу начальник следственного отдела, – освобождали место для другого, более управляемого… Хеснияров, он из местных. Его здесь знают практически все: отец его был начальником местной тюрьмы, а дед вместе с борцом за пролетарскую диктатуру большевиком Сергеем Николаевичем Гассаром, первым председателем Городищенского уездного Совета депутатов, устанавливал и укреплял в Городище советскую власть. Сам Зиннур Мансурович, можно сказать, поднялся с самых низов. Начинал простым оператором по добыче нефти и газа. Затем после окончания вуза сделался инженером нефтегазодобывающего управления «Горнефть». Потом пошел по общественной линии и получил пост заведующего сектором по закупкам Городищенского исполкома. Затем стал заместителем руководителя исполкома по экономике и, наконец, вполне заслуженно занял должность руководителя исполкома Городищенского муниципального района.

Евгений Николаевич поднялся со своего места, подошел к письменному столу и, открыв один из ящиков, достал пачку сигарет. Щелкнув зажигалкой, прикурил и с наслаждением сделал пару глубоких затяжек. Три года назад мне удалось бросить курить, и я с удовольствием втянул в себя запах дыма. Это был тот максимум, который я позволял себе, отказавшись от сей пагубной привычки. Что же касается обыкновения доставать из пачки сигарету, разминать ее и картинно нюхать, чем нередко занимаются кинематографичные персонажи в детективных сериалах, годами пытающие бросить курить, то такая вещь в жизни не проходит. Сигарета, это ведь не французский парфюм, чтобы его нюхать, не женщина, источающая природный аромат. Сигарета в первую очередь дым, который столь необходим курильщику.

– Последние года три Хеснияров жил бобылем-отшельником в полнейшем смысле этого слова. Одиночество, по всей видимости, его совершенно не тяготило. Из своей квартиры он выходил крайне редко, разве что куда-нибудь в магазин за продуктами. Сам тоже ни к кому не наведывался. Никого к себе тоже не приглашал. Либо не желал общения, либо опасался, как бы гости чего-нибудь у него не сперли! Ведь эти газеты и журналы, различное тряпье, всякие железки, обрезки досок и прочее барахло, что он постоянно приносил с улицы, совершенно искренне считал ценнейшим добром, на которое может кто-то позариться… Так что постороннему человеку, – снова сел напротив меня Размолов, – Зиннур Мансурович дверь попросту бы не открыл.

– Он что, жил на одну пенсию? – спросил я, воспользовавшись новой возникшей паузой.

– Представь себе, да, – искренне подивился мой старый университетский друг. – Мы прорабатывали это вопрос, никаких дополнительным заработков или каких-то источников, нами обнаружено не было. Говорят, он не брал взяток и не имел каких-либо выгод, которые могла бы ему принести его должность. Сейчас, наверное, в это трудно поверить, но, судя по тому, как он жил, так оно на самом деле и было.

– Может быть, Зиннура Мансуровича поэтому и подвинули с должности, что он не соблюдал правил, принятых чиновниками и старался жить по совести. Ведь в черной вороньей стае белой вороне не ужиться – заклюют… А на одну пенсию прожить – сам понимаешь, как надо извернуться.

– Все так…. Высокие коммунальные услуги, дорогостоящие лекарства, без которых пожилому человеку приходится очень не легко… На еду остается всего ничего. Случается, не остается вовсе, коли приболел, а на дворе зима и коммунальные платежи в районе девяти-десяти тысяч, а иногда и поболее. Если бы не его зять, муж его сестры, Зиннуру Мансуровичу было бы попросту не выжить…

– Зять что, помогал ему деньгами? – предположил я.

– Да. Через жену, – ответил Евгений Николаевич. – Та иногда заходила к брату навестить его. И то пять тысяч ему оставит, а то и десятку… Деньги не свои, конечно. Она-то сама практически всю жизнь не работала, и деньги, что у нее имелись, были не ее, а мужа. Вот за эту помощь Хеснияров своего зятя терпеть не мог.

– Почему? – задал я вопрос, на который и сам бы мог ответить.

– Наверное, не хотел считать себя обязанным ему, – чуть подумав, промолвил подполковник юстиции Размолов. На мой взгляд, в своем размышлении он попал в самую точку. И добавил: – Но все-таки чувствовать себя обязанным шурину Зиннуру Мансуровичу приходилось. Когда что-то кому-то должен, сам знаешь, это угнетает. А у совестливых людей напрочь портит характер.