Безымянные слуги

Глава 1

Безымянные – это мы: я, Подруга, Приятель и Дружище. И все остальные, с кем я не знаком. Я – Друг. Но это не имя, а обозначение для своих. Таких друзей тут много. И подруг много, и приятелей, и дружищ, и слабаков, и засранцев. Все получили прозвища во время учебы. Сложно совсем без имен. Но мы недостойны даже номера. Мы – нерождённые и безымянные. И для всего мира мы ещё не родились. Имя нам – «Эй ты!» и никак иначе. Слышишь, что кого-то зовут – оборачиваешься на голос. Если зовут тебя – идёшь узнавать, что понадобилось.

Мы живем в сумрачной пещере, где только мы и наши учителя. Нас кормят впроголодь, нам дают спать совсем немного, нас каждый день погружают с головой в «жгучую слизь», после которой кожа чешется и болит. От слизи у нас не растут волосы. Никакие не растут. Я знаю, потому что одежду нам выдали совсем недавно. А раньше не выдавали вообще – мы же ещё не родились. Мы – нерождённые. Нам так часто повторяют это, что никем другим мы себя и не считаем. Но я видел, как люди старались прикрыть срам. И знаю, что все они помнят, что у человека должна быть одежда. Ну или почти все…

Всё оставшееся после сна и еды время нас заставляют заниматься. У учителей есть имена. Мастер Эовар – седобородый старик, вечно недовольный. За каждую провинность наказывает. Мастер Нарани – высокий и поджарый, с колючими глазами и жесткими руками. Многие уже испытали на себе их жесткость. А ещё есть мастер Плок, он – добрый. Он не наказывает. Но говорит, что нерадивых накажет Порка.

Мастер Эовар заставляет нас зубрить устав аори. Ааори – это те, кем мы станем после Порки. Порка – это наше рождение. Порка – это билет во взрослую жизнь. Но во время Порки многие погибнут. Во всяком случае, так говорит мастер Эовар. Все безымянные ненавидят его всей душой, а душа у нас есть. Потому что есть бездушные, которых мудрецы зовут – не-мёртвые. Но нам про них только упомянули. Мастер Эовар сказал, что про них рассказывают ааори. А нам рассказывали про не-живых. Потому что во время Порки мы встретимся с ними.

Но вообще-то в словах мастера Эовара много интересного. Он рассказывает иногда про небо, про солнце, про город на границе мира людей. Здесь, в пещере, легко забыть о том, что где-то есть небо и солнце. Но там, в глубине памяти, скрываясь и таясь, живут воспоминания о них. А ещё мастер рассказывает про ааори и про то, как они могут стать нори. Но больше про ааори. Про то, как надо обращаться к ааори, рожденным, как вести себя с мастерами, как относиться к ааори, получившим номер – номерным. Как выказывать уважение или неуважение. Это всё безумно интересно… и неправильно. Мне так кажется. Я не знаю, почему.

Мастер Нарани учит нас обращаться с колом. Длинная деревяшка с заострённым концом – вот и всё наше оружие. С ним мы начинаем свою жизнь.

– Вы пыль, – мастер Нарани не смотрит на нас. Он смотрит в стену напротив, обращаясь к пустоте, которой нас и считает. – Пыли недоступны подлые луки и дротики, пыли недоступны благородные мечи и топоры сильных, пыли не положено даже копьё. Но если кто-то из вас дойдёт до Порки – он получит своё первое копьё. Но пока у вас есть кол, и этим колом вы должны превратить свои чурбаны в решето!

Мастер Нарани считает, что учить нас изощрённым приемам боя не нужно. Он заставляет нас колоть чурбаны. У каждого безымянного свой чурбан. Путать – нельзя. Как бы ни пытался мастер Нарани изображать презрение и отводить глаза, но он лучше каждого из нас помнит, кому какой чурбан принадлежит. С первого урока, с первого удара он запомнил каждого из нас. Это заставляет нас восхищаться этим человеком. Но он суров, и это узнали на себе те, кто посмел перепутать чурбан на второй день. Одни перепутали по глупости, другие – из врожденной хитрости, но все они после занятия еле передвигали ногами. Мастер лично вызвал каждого в круг, посыпанный песком – каждый получил тупой шест, и каждый не смог продержаться в круге на ногах больше трёх ударов сердца. За это время мастер Нарани успевал сделать два выпада и один размашистый удар уже по лежачему.

– Каждый из вас думает, что хитёр, быстр и силён, – сказал Нарани, собрав нас после этого показательного избиения. – Каждый из вас считает себя кем-то… Но вы – пыль! И если кому-то из вас суждено заслужить имя, то произойдет это ещё нескоро. Вы будете помнить всё, что необходимо для того, чтобы стать ааори. А кто не запомнит – не доживёт и до Порки.

Мастер Нарани часто говорит через губу, будто бы сплёвывая каждую букву. Его все боятся до дрожи в коленках, но ни разу он не опустился до чрезмерных наказаний, а мы – до чрезмерных проступков. Даже когда двое безымянных – парень и девушка – попытались уединиться ночью в темном коридоре и были пойманы, он был единственным, кто выступал против казни. Двое других мастеров решили иначе. Тогда к нам в пещеры спустились два воина и забили парочку до смерти перед строем.

Есть ещё мастер Плок. Все его считают добрым, но я отлично помню, что он первым потребовал казни той самой парочки. А добрым его считают потому, что на трёх уроках в день у мастера Плока нам надо просто сидеть с закрытыми глазами. Вообще-то нам положено пытаться почувствовать себя, окружающий мир и разлитую в нём мудрость. Но я уже давно выяснил, что почти никто этого не делает. Все просто сидят и расслабляются на его уроках. А ведь мастер Плок сказал ещё на первом уроке, что не будет наказывать никого только потому, что нерадивых накажет Порка. Но кто бы тогда запомнил его слова.

Здесь, в пещерах, нет времени. Только мрак, разгоняемый светом факелов. Я помню, что где-то день сменяется ночью. Иногда в моей голове, когда я пытаюсь уснуть, проносятся воспоминания о голубом небе, пушистых облаках, зеленых травах, сумрачных лесах. Но я прячу эти воспоминания. Мы безымянные – нам запрещено помнить. И следит за этим именно мастер Плок. Он из мудрецов – как тот, первый, с кем я общался в этой своей жизни. В этой жизни, потому что я уверен: у меня была другая жизнь.

Я худой, тощий, уже не подросток – молодой человек. Совершенно лысый, так что даже не знаю, какого цвета у меня волосы. У меня карие глаза, прячущиеся в глубине глазниц. По местным меркам, как нам объяснил мастер Эовар, мы выглядим на 15 сезонов. Но я помню, что это возраст семнадцати-восемнадцати лет. Мои года – они другие. А ещё я помню отражение в зеркале – там я выглядел значительно старше.

Я не знаю, помнит ли кто-нибудь ещё хоть что-то из прошлых жизней. Мы безымянные, и мы должны сами поддерживать порядок. Делиться воспоминаниями здесь не станет никто. Если другой безымянный услышит, что я что-то помню, – то донесёт на меня немедленно. Он получит дополнительную пайку и право получить пузырек целебной мази для Порки. За каждый проступок другого нерождённого можно получить один пузырёк. То же и для тех, кто донесет на безымянных, собравшихся уединиться. То же и для тех, кто расскажет о неуважительном отношении к мастерам. Один парень хвастался, что уже обнаружил с десяток нарушителей правил. Их, этих правил, может, и немного, но нарушать их строжайше запрещено. Нарушил – отправляешься в круг песка против мастера Нарани. Но я помню, что доносить – не очень-то хорошо. Я почему-то уверен, что всё, чему нас учат мастера, отвратительно. Но как же сложно держать это всё в себе и ни с кем не делиться своими мыслями.

Время сна – это такое время, когда мысли мучают тебя сильнее всего, если не удалось сразу уснуть. Мы – безымянные, и мы никогда не высыпаемся. Нам дают спать слишком мало. А напряжение после занятий столь велико, что невозможно сразу расслабиться. А ещё мысли и воспоминания, которые, стоит закрыть глаза, заполняют сознание. Многие безымянные вертятся после того, как ударит гонг, и не могут уснуть. Но постепенно в темноте люди вокруг начинают дышать спокойнее и размереннее. И только я продолжаю пытаться уснуть. Думаю, я всегда засыпаю последним. И короткого периода сна – просто не хватает. Когда звучит утренний гонг, мне кажется, что я только успел сомкнуть глаза. И каждый раз я боюсь уснуть на занятиях мастера Плока…

Гонг.

Встать с утра – тяжелое дело. Особенно, если спал всего несколько часов. Дням уже давно потерян счет, и я готов сорваться и не встать – лишь бы поспать ещё час. Были среди нас и такие, кто не вставал. Чаще срывались мальчики – просто оставались спать после гонга. Когда мы возвращались – их уже не было на своих кроватях, и мы их больше не видели. И почему-то я уверен, что они уже давно мертвы. А я хочу жить. Здесь все хотят жить. Поэтому я заставляю себя открыть глаза и встать, как бы ни хотелось вздремнуть ещё немного.

Я в одной из десяти комнат, где живут нерождённые. В каждой сорок пять трехъярусных кроватей. Пятнадцать кроватей в ряд, три ряда в длинном зале с темными стенами. После каждой побудки я открываю глаза и вижу одну и ту же картину: дежурный поджигает светильники на стенах, обходя комнату. Иногда я сам становлюсь таким дежурным, и тогда с утра я бегу, дрожа от холода, в коридор, чтобы схватить факел у двери. А вечером – тушу факелы при звуке гонга. Забавно, но каждый вечер факела в коридоре нет, а каждое утро – есть. А ещё мои дежурства – это единственный счет дням, который у меня есть. Я дежурил уже шесть раз. И третий круг дежурств уже заканчивается. Значит, я провел в этом месте уже больше девятисот дней. Хотя я про себя называю всё днями, но понимаю, что распорядок может значительно отличаться, и день – не всегда день.

Спрыгнув со второго яруса и привычно увидев красивые ноги Подруги, спавшей прямо надо мной, я иду к умывальникам. Они в комнате напротив: просто несколько труб в стене чуть выше головы, из которых бьёт струя воды. Ледяной воды. От нее сводит руки и перехватывает дыхание. Но где-то в глубине души, на задворках памяти, я откопал правило: умываться нужно каждый день. Вот и умываюсь. Зачерпываю небольшой комок мыльного раствора, тру им лицо, смываю, фыркая от холода и разбрызгивая воду по всему телу. Холодно. Но после такой процедуры холод в коридорах уже не замечаешь. Перетерпеть первые мгновения – и станет тепло.

Рядом появилась Подруга. Приветливо мне улыбнулась. Она тоже приходит умываться каждое утро. Дружище и Приятель – не ходят, смеются над нами и обзывают чистюлями. А мы – умываемся. Это кажется каким-то якорем, который приковывает меня к званию человека, рожденного и настоящего. Почему умывается Подруга – я не знаю. Как не знаю, почему умывается плотный паренек с бледно-серыми глазами. Вот и он. Я ему кивнул, подмечая, что Подруга тоже приветливо ему кивнула. Почти девятьсот дней мы все трое приходим сюда каждое утро.

От умывальников я вышел первым и увидел Дружище и Приятеля. Они стояли в коридоре и ждали. Хмурые, невыспавшиеся, ёжащиеся от сквозняка.

– Идите на завтрак сами. Я догоню, – Подруга выглянула из умывальной и махнула нам.

Она так часто делает в последнее время. Но почему и зачем – мы не спрашиваем. Не принято у нерождённых вопросы задавать. И мы пошли по коридору, куда выливается масса таких же, как мы. Все молодые люди в серых шортах до колен. Девушки – в серых юбках и тонких рубахах. Все тощие, костлявые, лысые. Бррр! Раньше, когда без одежды ходили, ещё хуже было.

Столовая. Длинное помещение. В самом начале в стенах есть окна. Подходишь к такому окну, опускаешь жетон в прорезь – и получаешь миску с похлебкой. Всего жетонов три: можно опустить хоть все сразу, но тогда весь день есть будет нечего. Новые жетоны получаешь вечером. Я, Дружище и Приятель идём вместе. Подмечаю взгляд двоих парней, стоящих у стены. Они все из компании того, с бледными серыми глазами. Всегда стоят и поджидают одиночек – тех, кто себе не подобрал компанию. Отнимают жетоны и получают дополнительную похлебку. Но на двоих-троих уже боятся лезть. И Подругу не трогают – знают, что мы вступимся.

За девятьсот дней мы все остались друг другу чужими. Мы не можем познакомиться, потому что нам нечего про себя рассказывать. Мы не можем чувствовать себя раскованно, потому что все нерождённые должны друг на друга доносить. Только союзы, что сложились с самого начала, держатся в таких условиях, а ещё появляются новые союзы, но уже ради какой-то цели. Похлебку у одиночек отжимать, например.

Кстати о похлебке – это та ещё бурда. Отдает опилками, затхлая и совершенно безвкусная. Попробовав её впервые, я ясно вспомнил, что в «нормальной жизни» к ней даже не притронулся бы. Я не знаю, что такое «нормальная жизнь», но если она есть, то моя нынешняя жизнь – ненормальная точно. И память даже услужливо подсказывает, что я сейчас использовал какую-то «логику». Но именно сейчас я радостно ем свою похлебку, радуясь твердым комочкам – чем их больше, тем сытнее похлебка и тем быстрее перестанет урчать живот.

На еду времени мало. Деревянной ложкой я закидываю в себя похлебку, краем глаза наблюдая, как друзья сероглазого поймали одиночку и оставили без завтрака. А вот и сам сероглазый. Умылся и спешит позавтракать. Почти сразу за ним прибежала Подруга, получила свою порцию и присоединилась к нам. Подмигивает мне и начинает быстро и аккуратно есть. Вот умеют же девушки. Под конец я уже без стеснения отскребаю похлебку со стенок миски. Мне кажется, после меня даже миску мыть не надо – она совсем чистая.

Снова коридор. И снова зал с деревянными чурбанами и заострёнными палками. Посреди зала на возвышении дорожка с высокими корзинами, где набиты колья – старые, новые. Они ломаются, и их меняют. Мастер Нарани всегда восседает на другом конце дорожки – за столом. А по бокам, немного ниже дорожки, земля усыпана толстым слоем песка, в который врыты деревянные чурбаны. Чурбанов 1 350 штук. Именно столько нас было в начале обучения. Большинство уже похожи на обгрызенные поленья. Но есть и те, которые сохраняют почти первоначальный вид. Напоминание о тех, кто не осилил учёбу и пропал.

– Живее, нерождённые, шевелите своими конечностями! – покрикивал на нас Нарани. – Взяли колья и бьём чурбаны. И чтобы сегодня от ваших тренажеров только щепки остались.

Я к этому близок. Я колол и колол свой чурбан, от которого остался жалкий огрызок, по которому уже сложно попадать. Но я не останавливался. Как бы я ни сосредотачивался на этом деле, но в голове проскользнула мысль, что сегодня и мастер какой-то слишком добрый, и пожелание странное. Подозрения укрепились в тот момент, когда два оставшихся мастера вошли в зал и о чем-то начали переговариваться рядом со столом Нарани. Подруга тренируется почти рядом со столом. Вот бы у нее расспросить. Но она не скажет.

В тот день мы кололи чурбаны очень долго. Прошел час, два, три. Удивительно, но нас не понукали, не гнали к мастерам Плоку и Эовару. Мы просто продолжали колоть. Как заведенные. Треск… Какой-то парень хмуро посмотрел на остатки своего чурбана, переломившегося в середине, и растерянно обвел зал взглядом. Нарани подозвал его к себе и указал на стену за своим столом. Снова треск – и новый ученик пошел к стене. Мой чурбан так и не сдался. Он уже превратился в тонкую палку, по которой удавалось попасть один раз из трех – но стойко держался. Как бы ни было обидно, но сломать я его уже не смог. Когда по залу разнесся протяжный удар гонга, у стены стояло около ста человек, а все остальные неудачники оставались на площадке.

– Достаточно! – Нарани остановил тренировку.

Я стоял и смахивал со лба пот. У меня не получилось разбить проклятый чурбан – и это вызывало досаду. Ведь это явно было очень нужно. Вон, даже сероглазый сумел уйти к стене. Я перехватил разочарованный взгляд Подруги – но что случилось, спросить не мог.

– Достаточно, криворукие уроды! – теперь уже мастер Плок. – Время вышло! Те, кто сумел сломать чурбан, завтра поведут вас на Порку. Вы, остальные, отправитесь туда с ними во главе. Идите за нами. Вам выдадут вашу экипировку.

И мы пошли за мастерами. Толпа нерождённых влилась в проход за столом мастера Нарани, в который раньше не входил ни один из нас. Мы шли по длинным коридорам при свете факелов, уже ничего не соображая от усталости. В зале, куда мы попали, стражники раздали всем новую одежду, какие-то мешки, копья с тяжелыми железными наконечникам и маленькие щиты. Каждый ученик получил большую миску с похлебкой. Впервые за последние дни я досыта наелся. Рядом появились Дружище, Приятель и Подруга. Все в одинаковых штанах и рубахах. В голове мелькнуло «из грубой ткани», но я промолчал. Мы не обменивались взглядами и не говорили. Просто ждали.

Всё закончилось быстро и как-то буднично. Нас заставили достать из мешков одеяла – и приказали спать. Я закутался в одеяло и лёг прямо на пол, пытаясь согреться об тела окружающих. И в первый раз за всё время я провалился в сон, только успев закрыть глаза.

Глава 2

Понятия не имею, сколько мы спали, но проснулся я свежим и бодрым. Замёрз, конечно, но несильно. Зал, где мы находились, уже осветили факелами. Умыться было негде, и пришлось пропустить традицию. Жаль, конечно, но делать нечего. Гонг прозвучал, и нерождённые вокруг поднимались. Мастеров нигде видно не было. В зале оставались только стражники, общение с которыми до этого сводилось только к обмену жестами.

– Старшие десятков, подошли ко мне! – прорычал один из стражников.

К нему потянулись те, кто вчера сумел разбить чурбан. Остальные стражники двинулись к нам и стали распределять между старшими. Я с Приятелем оказался в одном десятке, а Дружище и Подруга оказались в десятке сероглазого. Неприятный всё-таки тип. Десятки получились большие. В нашем – шестнадцать человек. Странно, зачем тогда называют десятком? Хотя мастера в школе говорили, что такое, кажется, может быть у ааори.

У меня старшим оказался парень с гордым горбатым носом и каким-то затравленным взглядом. Я помнил его – не раз и не два оставляли его без завтрака. Один из стражников жестом позвал его за собой.

– Пошли, – зло процедил носатый уже нам и направился за стражником, а мы уныло потянулись следом.

В дальнем конце зала, где мы провели ночь, был ещё один проход. Через сотню шагов он разветвлялся, потом снова разветвлялся и снова. Стражник вёл нас по какому-то одному ему известному пути. Редкие факелы не давали запомнить подробности. Но продолжалось всё недолго. Вскоре стражник остановился и кивнул нам вперёд, в темноту:

– Идите. Ваша задача – пройти долину, найти вход в шахты и пройти их насквозь, – проговорил стражник. – Да не пересечёт ваш путь трещина.

Он развернулся и отправился назад, а мы остались стоять в каменном проходе. Наш старший качнул головой и снова зло, как выплюнул, приказал:

– Пошли.

– Сам и иди, – бросил ему один из бойцов, усмехнувшись. Рядом с ним плечом к плечу встали ещё два парня и две девушки.

– Я – старший, – процедил носатый, зло сощурив глаза. – Вы обязаны мне подчиняться!

– Мы обязаны дойти, – задорно ответила ему одна из восставших девушек. – С тобой или без тебя, никого не волнует.

Какая-то безвыходная ситуация. Старший и ещё пара парней стоят напротив пятерых восставших. А я, Приятель и ещё шестеро бойцов застыли между ними.

– Друг, – Приятель положил мне руку на плечо, – а не пойти ли нам к выходу? Пускай старшие сами между собой разбираются.

Я усмехнулся. Мы вместе двинулись дальше, и за нами потянулись оставшиеся «нейтральные» бойцы.

– Стоять! – заорал наш старший. – Помогите мне!

– Если они не хотят идти с тобой, – проговорила девушка, уходящая с нами, – то просто отпусти их.

– Для нас ты всё ещё старший, – поддержал её Приятель, – но своё старшинство у несогласных ты уж как-нибудь сам утверди.

– Мы вас подождём через сотню шагов, – хмуро бросил я, оглядывая остающихся.

Мы прошли обещанные сто шагов и остановились. Я уселся прямо на землю – некоторые последовали моему примеру, а девушки достали одеяла. Из восьмерых бойцов, сохранивших нейтралитет, девушек было две. Мы сидели и ждали, прислушиваясь к крикам в той стороне, откуда пришли. Я нащупал рукой камень, поднял его и некоторое время пытался понять, зачем он мне нужен. А потом, догадавшись, взял копьё и осмотрел его – заточено копьё было плохо. Я провел камнем вдоль лезвия, стараясь придать ему остроту. «Заточка» – память подсказала, как называется то, что я делал. Остальные остались безучастны к моим стараниям, хотя я надеялся, что моему примеру последует хотя бы Приятель. Но тот глянул презрительно. Откуда это выражение у него в глазах? Что произошло? Я хотел было уточнить у него, но передумал. Похожие взгляды на меня кидали Дружище и Подруга до того, как нас распределили в десятки.

Через некоторое время крики и шум стихли. Мимо с гордым видом прошел повстанец и две девушки – все в крови, с наспех забинтованными ранами. Кажется, на перевязку они пустили одеяла, распоров их на широкие ленты. В руках все восставшие тащили по одной дополнительной сумке. Никто из тех, кто сохранил нейтралитет, за ними не пошел, а они – не звали. Я проводил их взглядом и поднялся на ноги.

– Ты куда? – буркнул один из оставшихся с нами бойцов.

– Пойду проверю, остался у нас старший или нет, – пожал плечами я.

Со мной никто не пошёл. Ну и ладно. На том месте, где разделился отряд, осталось пять трупов и две сумки. В одной в самом деле не хватало одеяла. Запасные копья и щиты бунтари брать не стали, а вот я – взял. Впрочем, сначала меня скрутило у стены. Стоило только посмотреть на трупы внимательно, как в голове зашумело, к горлу подступил ком – и пришлось отойти и опорожнить желудок. Стало немного легче. Судя по следам рвоты, восставшие бойцы тоже не удержали содержимое желудков.

Я дотащил всё оставшееся снаряжение до места, где сидели остатки отряда.

– Одну сумку понесу я, как и запасное копьё с запасным щитом, – сбрасывая добычу, пояснил я. – Всё остальное надо распределить между собой.