Добро пожаловать замуж

Эмили Торн приехала в старый дом своей покойной бабушки, чтобы узнать историю семьи. Она не знала, что семья уже выбрала ей мужа.

В подвале, за тяжёлой дубовой дверью, его ждут уже двести лет. Каждые двадцать лет он берёт новую невесту из рода Торн. Каждая умирает через двадцать лет. Бабушка Эмили была его женой. Теперь — её очередь.

У неё есть три дня до полнолуния. Три дня, чтобы понять: кто он на самом деле, что случилось с первой невестой и почему дом не хочет её отпускать.

Она думала, что приехала узнать прошлое. Она не знала, что прошлое уже ждёт её внизу. В темноте. С бледными глазами. С голосом, который шепчет её имя.

Дождь начался ещё в Бостоне, когда Эмили Торн выезжала из города, и с тех пор не прекращался ни на минуту. Он барабанил по крыше взятого напрокат «Форда» с упорством, которое граничило с одержимостью, — как будто небо решило во что бы то ни стало смыть её с лица земли. Дворники метались по лобовому стеклу, но не успевали — вода заливала стекло быстрее, чем они успевали её сбрасывать, и мир за окном превращался в размытое пятно из серых и зелёных тонов. Фары встречных машин вспыхивали и гасли, как далёкие маяки, и Эмили казалось, что она едет не по шоссе, а по дну какого-то мутного, бесконечного аквариума.

Эмили вцепилась в руль так, что побелели костяшки. Ей было тридцать четыре года, она была врачом — терапевтом в одной из бостонских клиник, — и она привыкла к тому, что мир подчиняется определённым законам. Бактерии вызывают инфекции. Вирусы мутируют. Опухоли растут. Всё это имело объяснение, всё это можно было понять, изучить, победить. Но то, что происходило сейчас, не поддавалось никакой логике. И хуже всего было то, что она сама не могла объяснить, зачем едет. Она могла бы сослаться на бабушкину записку, на карту, на чувство, которое не отпускало её шесть дней. Но это были не причины. Это были оправдания. Настоящая причина была глубже — там, где заканчивались слова и начиналось что-то древнее, тёмное, что она не решалась назвать даже про себя.

Три недели назад умерла её бабушка. Маргарет Торн. Женщина, которая вырастила Эмили после того, как её родители погибли в автокатастрофе, когда ей было семь. Женщина, которая всегда была рядом — тёплая, надёжная, немного странная, но любящая. Женщина, которая за три дня до смерти позвонила ей и сказала странным, не своим голосом:

— Эмили. Ты должна приехать. В дом. До полнолуния. Ты должна приехать, иначе...

Она не договорила. В трубке что-то щёлкнуло, и связь оборвалась. Эмили перезвонила — десять раз, двадцать, тридцать. Никто не ответил. На следующий день ей позвонили из больницы. Бабушка умерла во сне. Остановка сердца.

Эмили приехала на похороны. Маленькое кладбище в Миллфорде, городке, о котором она никогда не слышала, но который, как выяснилось, был родным для её бабушки. Несколько старух в чёрном. Священник, который говорил слова, которые ничего не значили. Дождь, который шёл с самого утра. И могила — простая, каменная, с надписью: «Маргарет Торн. 1945–2024. Добро пожаловать замуж».

Эмили тогда не поняла, что означает эта надпись. Она решила, что это какая-то старая семейная шутка, которую она не знала. Или ошибка каменотёса. Или что-то ещё, что не имело значения. Она похоронила бабушку, вернулась в Бостон и попыталась забыть. Но забыть не получилось. Слова «Добро пожаловать замуж» всплывали в памяти в самые неподходящие моменты — в ординаторской, в метро, ночью, когда она просыпалась от собственного сердцебиения. Она ловила себя на том, что повторяет их шёпотом, как молитву, как заклинание, смысла которого не понимает.

Но бабушка не дала ей забыть. Через неделю после похорон Эмили нашла в своей почте конверт. Без марки. Без обратного адреса. Внутри — карта. Нарисованная от руки. Бабушкиным почерком. И записка:

«Эмили. Ты должна приехать. Это важно. Это важнее всего, что ты когда-либо делала. Дом ждёт тебя. Он ждёт уже давно. Пожалуйста. Не бойся. Всё будет хорошо. Я обещаю. Но ты должна приехать. До полнолуния. Иначе...

Прости меня.

Твоя бабушка.»

Эмили смотрела на карту. На кривые линии, на крестики, на стрелки. Она не понимала, что это значит. Но что-то в её груди сжалось. Что-то тёмное. Что-то холодное. Что-то, что говорило: «Поезжай. Ты должна поехать. Иначе будет плохо». Она перечитала записку трижды. Почерк был бабушкин — она узнала бы его из тысячи. Но слова... слова были не бабушкины. Слишком отчаянные. Слишком прямые. Бабушка никогда не говорила «прости меня». Она говорила «прости, если что не так», «ты уж извини, старую», но никогда — вот так, в пустоту, без адресата.

Она пыталась игнорировать это чувство. Три дня. Четыре. Пять. Но чувство не уходило. Оно росло. Оно становилось сильнее. Оно заполняло её сны. Она видела дом. Тёмный. Старый. С башенкой. Она видела женщину. В белом. Она видела тень. Большую. Тёмную. И голос говорил с ней. Голос, который она не знала. Но который казался знакомым.

«Добро пожаловать замуж, дорогая. Ты узнаешь. Ты поймёшь».

На шестой день она не выдержала. Взяла отпуск на работе — сказала, что ей нужно разобраться с делами бабушки. Взяла напрокат машину. И поехала. Она не сказала никому, куда едет. Не потому, что скрывала, — просто не знала, как объяснить. «Я еду в город, которого нет на картах, потому что моя мёртвая бабушка прислала мне письмо без марки»? Это звучало как начало психиатрической истории. А Эмили была врачом. Она знала, как выглядит начало психиатрической истории. И всё же ехала.

Дорога была долгой. Два часа по шоссе. Потом — съезд. Потом — просёлочные дороги. Потом — гравий. Потом — грязь. Навигатор давно потерял сигнал — где-то на полпути, когда она свернула на дорогу, которой не было ни на одной карте. Эмили ехала по памяти, по бабушкиной карте, которая лежала на пассажирском сиденье, и по инстинкту, который говорил ей: «Поверни здесь. Теперь прямо. Теперь налево. У старого дуба».

Дуб действительно был. Огромный, старый, с расщеплённым стволом. Молния ударила в него когда-то давно, расколов пополам, но он выжил — чёрный, обугленный, но живой. Эмили посмотрела на него. И почувствовала, как что-то холодное скользнуло по позвоночнику. Как будто дуб смотрел на неё. Как будто он знал, что она придёт. Она отвела взгляд, но ощущение осталось — липкое, как паутина, которую не видно, но которая всё равно на тебе.

Она повернула налево. Дорога стала ещё хуже. Грязь чавкала под колёсами, как мокрое мясо. Деревья сомкнулись над дорогой, образуя тёмный туннель. Свет почти не проникал сюда. Дождь усилился. Ветер качал ветви, и они скрипели, как старые кости. Эмили включила дальний свет, но он не помог — только выхватил из темноты мокрые стволы, которые тут же снова утонули во мраке. Она поймала себя на том, что считает деревья. Не знает зачем. Просто считает. На сорок втором сбилась и начала сначала.

А потом дорога закончилась.

Просто оборвалась. Асфальт сменился гравием, гравий — грязью, грязь — чем-то тёмным и вязким, что не было ни землёй, ни водой. Эмили остановила машину. Заглушила двигатель. И тишина обрушилась на неё, как одеяло. Тяжёлая. Влажная. Абсолютная. Даже дождь, казалось, стал тише — или это уши заложило от контраста. Эмили сидела неподвижно, слушая собственное дыхание, и ждала. Чего? Она не знала. Может быть, что мир снова станет нормальным. Может быть, что бабушка постучит в окно и скажет, что это шутка. Может быть, что она проснётся в своей квартире в Бостоне и поймёт, что всё это ей приснилось.

Ничего не произошло.

Она сидела в машине, глядя на дом, который стоял в конце подъездной аллеи. Особняк был викторианским — трёхэтажный, с башенкой, с тёмными окнами, которые смотрели на неё, как пустые глазницы. Краска облупилась, ставни покосились, крыльцо просело. Но дом не был заброшен. В окне второго этажа горел свет. Тёплый. Жёлтый. Приглашающий. И этот свет был хуже темноты. Темнота — это просто отсутствие света. А это было присутствие. Присутствие кого-то. Или чего-то. Что ждало.

«Добро пожаловать замуж», — пронеслось в голове Эмили. Странная фраза. Бабушка всегда говорила её с улыбкой, но в глазах у неё было что-то такое... что-то, что Эмили тогда не поняла. Теперь, глядя на дом, она начала догадываться. И догадка ей не нравилась.

Она вышла из машины. Холодный воздух ударил в лицо, пропитанный запахом мокрой земли, гниющей листвы и чего-то ещё — сладковатого, как увядшие цветы. Как будто здесь что-то умерло. Давно. И всё ещё не разложилось до конца. Эмили поёжилась в своей тонкой куртке и пошла к дому. Гравий хрустел под ногами, и этот звук казался неприлично громким в окружающей тишине. Как будто она нарушала покой. Как будто она была незваным гостем. Она оглянулась на машину. Та стояла, мокрая, одинокая, и почему-то показалась ей маленькой и бесполезной — как игрушка, забытая в лесу. Эмили отвернулась и пошла дальше.

Дверь открылась прежде, чем она успела постучать.

На пороге стояла женщина. Высокая, худая, с седыми волосами, убранными в строгий пучок. Её лицо было гладким, почти без морщин — как у покойницы, которую хорошо подготовили к похоронам, — но глаза... глаза были старыми. Очень старыми. Они смотрели на Эмили так, словно ждали её очень долго. Словно она была последней надеждой. Словно она была жертвой.

— Эмили, — сказала женщина. Это не было вопросом. — Ты приехала.

— Миссис... — Эмили запнулась, пытаясь вспомнить имя, которое упоминала бабушка. — Простите, я...

— Просто Агата, — женщина улыбнулась. Улыбка была тёплой, но не коснулась глаз. — Я ждала тебя. Входи, дорогая. Ты, должно быть, устала с дороги.

Эмили переступила порог, и дом поглотил её. Это было странное ощущение — как будто она шагнула не в комнату, а в другой мир. Воздух здесь был гуще, тяжелее, и пахло иначе. Воском и засушенными розами. И чем-то ещё. Чем-то металлическим. Кровью? Нет. Не кровью. Но чем-то похожим. Свечи горели повсюду — на подоконниках, на комодах, в канделябрах, — отбрасывая танцующие тени на стены, оклеенные тёмно-бордовыми обоями с золотым тиснением. Портреты висели в тяжёлых рамах — мужчины в старомодных костюмах, женщины в платьях с высокими воротниками. Все они смотрели на Эмили с одинаковым выражением — торжественным и немного печальным. Как будто знали что-то, чего не знала она. Как будто жалели её.

— Твоя бабушка была замечательной женщиной, — сказала Агата, ведя её через холл. — Мы все её очень любили.

— Вы были подругами?

Агата остановилась. Обернулась. Её глаза блеснули в свете свечей.

— Можно сказать и так, — ответила она. — Мы были... сёстрами. В некотором роде.

Эмили хотела спросить, что это значит, но Агата уже открыла дверь в гостиную. Комната была огромной, с высоким потолком и камином, в котором горел огонь. Вокруг камина сидели женщины. Шесть. Семь. Восемь. Эмили не сразу смогла их сосчитать — тени метались по стенам, и казалось, что женщин больше, чем есть на самом деле. Как будто за каждой сидящей стояла ещё одна. Призрачная. Невидимая. Они все замолчали, когда Эмили вошла. И в этой тишине Эмили вдруг отчётливо услышала, как потрескивают дрова в камине. Как капает воск со свечи. Как бьётся её собственное сердце.

— Добро пожаловать, — сказала одна из них, самая старая, с кожей, похожей на пергамент, и глазами цвета мутного стекла. — Добро пожаловать замуж, дорогая.

Эмили почувствовала, как что-то холодное скользнуло по позвоночнику.

— Я... я не понимаю, — сказала она. — Моя бабушка говорила мне приехать сюда. Она сказала, что здесь я узнаю что-то важное о своей семье. Но она не говорила ни о каком замужестве.

Женщины переглянулись. Улыбки на их лицах были одинаковыми — терпеливыми, понимающими, как у взрослых, которые знают что-то, чего не знает ребёнок.

— Конечно, не говорила, — сказала Агата, подходя к ней и кладя руку на плечо. Рука была холодной, очень холодной. Как у мертвеца. — Твоя бабушка хотела, чтобы ты узнала всё сама. Это... традиция.

— Какая традиция?

Агата улыбнулась.

— В нашем роду, Эмили, женщины выходят замуж не так, как все. У нас есть... особый обряд. И ты — следующая невеста.

Эмили отступила на шаг. Рука Агаты соскользнула с её плеча.

— Я не собираюсь выходить замуж, — сказала она. — Я приехала узнать о своей семье. О бабушке. Но не...

— Ты уже согласилась, — сказала старая женщина у камина. — Когда переступила порог этого дома. Когда приняла приглашение.

— Какое приглашение? Я просто приехала, потому что бабушка...

— Бабушка знала, — мягко сказала Агата. — Она знала, что ты придёшь. Она знала, что ты — избранная. И она знала, что ты должна выйти замуж до следующего полнолуния. Иначе...

Она замолчала.

— Иначе что? — спросила Эмили, хотя уже не была уверена, что хочет знать ответ.

Агата посмотрела на неё с сочувствием.

— Иначе умрёшь, дорогая. Как и все женщины в нашем роду, которые отказались.

Эмили смотрела на неё. На женщин. На огонь. На тени, которые танцевали по стенам. И чувствовала, как что-то внутри неё сжимается. Что-то тёмное. Что-то холодное. Что-то, что говорило: «Это правда. Всё это правда. И ты знала это с самого начала». Она хотела закричать. Хотела рассмеяться. Хотела сказать, что всё это чушь, что она врач, что она не верит в проклятия и обряды. Но слова не шли. Потому что где-то в глубине, там, где жил инстинкт, а не разум, она знала, что это не чушь. Знала с той самой минуты, как прочитала бабушкину записку.

— Я хочу уехать, — сказала она.

— Конечно, — сказала Агата. — Дверь открыта. Машина на месте. Никто тебя не держит.

Эмили повернулась. Пошла к двери. Она почти дошла до неё, когда голос — голос старой женщины у камина — остановил её.

— Ты можешь уехать, — сказала она. — Но ты не сможешь убежать. Он найдёт тебя. Где бы ты ни была. Он всегда находит. Всегда.

Эмили обернулась. Хотела что-то сказать. Но слова застряли в горле. Потому что она почувствовала это. Связь. Как будто что-то тянуло её вниз. К подвалу. К темноте. К нему. Это было не желание. Не страх. Что-то третье. Что-то, для чего у неё не было названия. Как будто в её теле появилась струна, которую кто-то дёрнул. И струна загудела. В ответ.

Она вышла из гостиной. Поднялась по лестнице — Агата показала ей комнату. Закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной. И только тогда позволила себе заплакать.

Она плакала долго. Потом вытерла слёзы. Подошла к окну. Дождь усилился, превратившись в ливень. Деревья качались на ветру, как тёмные призраки. Она видела свою машину внизу — маленькую, одинокую, бесполезную. Ключи остались в замке зажигания. Если она побежит... сможет ли она добраться до города? Сколько миль она проехала после последней заправки? Двадцать? Тридцать? Она не помнила. Она попыталась вспомнить дорогу — и не смогла. Деревья, повороты, дуб — всё смешалось в один тёмный, мокрый клубок. Как будто лес не хотел, чтобы она запомнила путь.

Она достала телефон. Сигнала не было. Ни одного деления. Она попробовала позвонить — сначала подруге, потом в полицию, потом в службу спасения. Тишина. Телефон показывал полную зарядку, но не работал. Как будто этот дом находился вне зоны действия любой сети. Как будто он был... отдельным миром. Эмили смотрела на экран, на знакомые иконки, которые вдруг стали бесполезными, как рисунки на стене. Она подумала о своей квартире в Бостоне. О чашке кофе. О коллегах. Обо всём, что ещё утром казалось ей реальным. Теперь это было далеко. Дальше, чем просто мили.

В дверь постучали.

Эмили вздрогнула. Обернулась.

— Войдите, — сказала она, хотя голос прозвучал слабо.

Дверь открылась. Вошла молодая женщина — примерно её возраста, может, чуть моложе. Рыжие волосы, веснушки, зелёные глаза. Она была единственной, кого Эмили ещё не видела в гостиной. И единственной, кто выглядел... нормальным. Без этой странной торжественности, без этого древнего взгляда. Она была одета в простые джинсы и свитер, и это тоже выделяло её — как будто она только что пришла с улицы, из обычной жизни.

— Привет, — сказала девушка. — Я Лили. Сестра Агаты. Ну, младшая.

— Сестра? — Эмили нахмурилась. — Агата выглядит... старше.

Лили усмехнулась.

— Да, она у нас... ранняя. Слушай, я пришла предупредить тебя. Не пей больше чай, который они дают. И не ешь ничего, что предложат после заката.

Эмили почувствовала, как холод снова скользит по спине.

— Почему?

— Потому что в еде и питье — зелье, — Лили говорила быстро, шёпотом, оглядываясь на дверь. — Оно помогает... принять. Смириться. Ты уже выпила чай, да?

— Да, но...

— Чёрт. Ладно, не страшно. Один раз — не смертельно. Просто... будь осторожна. Они хотят, чтобы ты согласилась добровольно. Это важно для обряда. Но если ты будешь сопротивляться, они могут... ускорить процесс.

— Какой процесс? — Эмили встала. — Лили, что здесь происходит? Что за обряд? Кто жених?

Лили посмотрела на неё. В её глазах было что-то — страх, жалость, и ещё... надежда? Она колебалась. Эмили видела, как она борется с собой. Как будто хотела сказать больше, но боялась. Как будто каждое слово давалось ей с трудом.

— Жених, — сказала она наконец, — не человек. Вернее, был человеком. Давно. Очень давно. Теперь он... другое. Он живёт в подвале. Внизу. Под домом. И он ждёт.

— Ждёт чего?

— Тебя, — Лили сглотнула. — Он ждёт тебя уже двести лет.

Эмили засмеялась. Смех был нервным, истерическим, и она сама это понимала, но ничего не могла с собой поделать. Он вырывался откуда-то из груди — короткий, рваный, как будто что-то внутри неё сломалось и теперь не могло остановиться. Она смеялась, и слёзы текли по щекам, и она не знала, чего в этом больше — ужаса или облегчения.

— Двести лет? Лили, это... это безумие. Люди не живут двести лет.

— Он и не человек, — повторила Лили. — Я же сказала. Он был человеком. Давно. Его звали... — она замялась. — Его звали Джонатан Торн. Твой предок. Прапрапра... ну, ты поняла.

Эмили перестала смеяться. Смех оборвался так резко, как будто кто-то перекрыл кран. В комнате стало очень тихо. Слышно было, как дождь стучит по стеклу — ровно, настойчиво, как метроном.

— Торн? Это моя фамилия.

— Да. Он был первым Торном, который поселился здесь. В 1780-х. Он построил этот дом. И он... он сделал что-то. Что-то ужасное. И теперь он не может умереть. И не может жить по-настоящему. Он застрял между.

— Между чем?

— Между мирами. Между жизнью и смертью. И единственный способ освободить его — это... обряд. Брак. С женщиной из рода Торн. Каждые двадцать лет одна из женщин выходит за него замуж. И тогда он... получает покой. На время.

— На время?

Лили кивнула. Она стояла у двери, прислонившись к ней спиной, и её руки были скрещены на груди — как будто она пыталась согреться. Или защититься.

— Брак длится двадцать лет. Потом жена умирает. И он снова ждёт. Следующую.

Эмили села обратно на кровать. Ноги не держали. Матрас был старым, продавленным, и он скрипнул под ней — резко, как будто кто-то вскрикнул. Она ухватилась за край одеяла и сжала его в кулаках.

— То есть... моя бабушка?

— Да, — тихо сказала Лили. — Она была его женой. Двадцать лет. Она умерла в прошлом месяце. И теперь... теперь твоя очередь.

— Но почему я? У меня есть кузина, тётя...

— Обряд выбирает. Не они. Он выбирает. И он выбрал тебя. Ты — следующая. Единственная. Если ты откажешься...

— Я умру. Да, я слышала.

Лили покачала головой. Она оттолкнулась от двери и сделала шаг к Эмили. В её глазах было что-то, от чего по спине Эмили снова пополз холод.

— Хуже. Ты не просто умрёшь. Ты станешь... как он. Застрянешь. Между. Навсегда. И будешь ждать следующую невесту. Двести лет. Или больше.

Эмили закрыла глаза. В голове был хаос. Она думала о бабушке — о том, как та улыбалась, как говорила «Добро пожаловать замуж» с этой странной интонацией. Тогда Эмили думала, что это шутка. Теперь она понимала, что это было приглашение. Или предупреждение. Или и то, и другое. Она думала о доме, о свечах, о женщинах в гостиной с их древними глазами. Она думала о подвале — о том, что там, внизу, кто-то ждёт. Двести лет. Ждёт её. Она представила себе это — тёмную комнату, каменные стены, и кого-то, кто сидит там, в темноте, и считает дни. Годы. Десятилетия. И ждёт. Ждёт её. Её, Эмили. Которая до сегодняшнего дня даже не знала, что этот дом существует.

— Мне нужно увидеть его, — сказала она наконец. Голос прозвучал глухо, но твёрдо.

Лили вздрогнула.

— Что? Нет. Нельзя. Не сейчас. До обряда нельзя.

— Я хочу увидеть, за кого меня выдают. Я имею право знать.

— Эмили...

— Отведи меня в подвал. Или я найду сама.

Лили смотрела на неё долго. Эмили видела, как она борется с собой — как в её глазах страх сменяется чем-то другим, может быть, жалостью, может быть, уважением. Потом она вздохнула. Тяжело, как будто сдаваясь.

— Ладно. Но если Агата узнает... Она убьёт меня. Не в переносном смысле.

Они вышли из комнаты. Коридор был тёмным, освещённым только свечами в канделябрах, которые отбрасывали длинные тени. Дом скрипел, стонал, как живое существо. Эмили казалось, что стены дышат, что портреты на стенах поворачивают головы, что за каждым углом кто-то наблюдает. Она шла за Лили, стараясь ступать тихо, но половицы предательски скрипели под ногами. Каждый скрип отдавался в ушах, как выстрел.

Она старалась не смотреть на портреты. Но они смотрели на неё. Все. Мужчины с холодными глазами. Женщины с печальными улыбками. И одна женщина — молодая, красивая, с тёмными волосами и глазами цвета мёда — смотрела на неё особенно пристально. Как будто знала её. Как будто ждала её. Эмили остановилась. Не могла не остановиться.

— Кто это? — спросила она.

Лили посмотрела на портрет. Побледнела. Её лицо стало почти белым в свете свечей.

— Это Сара. Первая жена. Первая невеста.

— Она... она выглядит знакомой.

— Она — твоя кровь. Все они — твоя кровь. Все женщины рода Торн. Они смотрят на тебя. Они ждут.

Эмили отвернулась. Пошла дальше. Но чувство, что портреты смотрят ей в спину, не уходило. Оно было физическим — как будто между лопатками у неё была мишень, и все эти нарисованные глаза целились в неё.

Лестница на первый этаж. Потом — вниз, по узкой винтовой лестнице, которая вела в подвал. Ступени были каменными, холодными, и под ногами что-то хрустело — может быть, песок, может быть, кости. Чем глубже они спускались, тем холоднее становилось. И тем сильнее был запах — сладковатый, землистый, как из открытой могилы. Эмили дышала через рот, чтобы не чувствовать. Но запах был везде. В воздухе. В стенах. В её лёгких. Он оседал на языке, как налёт, и она чувствовала его вкус — старый, тёмный, безнадёжный.

— Он там, — прошептала Лили, останавливаясь перед тяжёлой дубовой дверью. — За этой дверью. Я... я не пойду дальше. Не могу.

— Почему?

— Потому что он... влияет. На нас. На женщин рода. Если я подойду слишком близко, я... я захочу остаться. Захочу стать его женой. А я не хочу. Я видела, что случилось с твоей бабушкой. С другими. Это... это не жизнь. Это существование.

Эмили посмотрела на дверь. Потом на Лили. Девушка дрожала — мелко, как в ознобе. Её веснушки казались тёмными точками на побелевшем лице.

— А на меня он не повлияет?

— Повлияет, — честно сказала Лили. — Но ты — невеста. Ты уже связана с ним. Тебя он не сможет... сломать. Надеюсь.

— Надеешься?

— Я не знаю, Эмили. Я никогда не была здесь с невестой. Я просто знаю, что ты должна сделать выбор. Добровольно. Иначе всё будет... плохо.

Эмили глубоко вздохнула. Воздух был холодным и влажным, и он обжёг лёгкие. Потом она толкнула дверь.

Она открылась без скрипа. За ней был коридор — длинный, тёмный, ведущий куда-то вглубь. В конце коридора горел свет. Свечи. Много свечей. И там, в этом свете, что-то было. Кто-то.

Эмили пошла вперёд. Она не оглянулась на Лили. Не могла. Ноги несли её сами, как будто что-то тянуло её за невидимую нить.

Комната была круглой. Сводчатый потолок, каменные стены, земляной пол. В центре — алтарь. Каменный, древний, покрытый резьбой — символами, которых Эмили не знала. Спирали. Кресты. Круги. И что-то ещё — похожее на буквы, но не буквы. Вокруг алтаря горели свечи — десятки, сотни свечей, и их свет отражался от стен, создавая иллюзию движения. Тени танцевали. Тени жили. Тени смотрели. Эмили чувствовала их взгляды на себе — холодные, любопытные, голодные.

А за алтарём, в тёмном углу, что-то было.

Эмили сначала не поняла, что видит. Тень была слишком большой, слишком плотной, чтобы быть просто тенью. Она двигалась — медленно, тяжело, как будто дышала. И в этой тени, в самой её глубине, светились две точки. Глаза. Бледные, как у рыбы, но живые. Смотрящие. Смотрящие на неё. В неё. Сквозь неё.