Даже если ты уйдешь

Даже если ты уйдешь

Лия Султан

Глава 1. Кровь на снегу

2007 год

Эсмигюль расцвела в свою двадцать первую весну. Восточная красавица – волосы цвета вороного крыла, густые, длинные до самой поясницы, глаза черные, как ночь, губы – точно нежные и бархатистые лепестки роз. И вся она была ладная, стройная и сложена прекрасно – так что парни оборачивались ей вслед, а подруги говорили, что она с такой красотой самая первая выскочит замуж.

Так и вышло. Сердце свое Эсмигюль отдала Имрану – мужчине двадцати пяти лет, с которым познакомилась на свадьбе родственницы. Он был двоюродным братом жениха, Эсмигюль – троюродной сестрой невесты. Они сидели за одним столом прямо напротив друг друга, к концу большого тоя обменялись телефонами, а на следующий день он пригласил ее на свидание. Для выпускницы факультета менеджмента и маркетинга это были первые отношения и первая большая, настоящая любовь.

Спустя полгода, Эсми стояла в белоснежном платье перед свекровью, которая в разгар веселья отвела ее в сторонку, погладила по щеке и ласково сказала:

– Ты такая куколка, джиним (с уйгурского – дорогая). Так Имранчику с тобой повезло, красавица, – она поправила ее фату, но не отпустила, а продолжала придерживать пальцами кончик. – Я с мамой твоей уже поговорила. Ты не переживай, через это все проходят.

– Да, я понимаю, – щеки Эсмигюль вспыхнули от того, что свекровь затеяла разговор о первой брачной ночи.

– Вот и хорошо, что понимаешь. Я в комнате положила новую упаковку постельного белья. Как все пройдет, ты простынь аккуратно убери. Утром придут тёти, посмотрят.

– Кого посмотрят? – в ушах Эсми начало звенеть. – Меня?

– Да нет, простынь. Ты разве не знаешь традиций? – улыбнулась мать мужа.

– Знаю, – голос предательски дрогнул. – Но в нашей семье никто ее не показывал.

– А в нашей показывают. Мама твоя уже в курсе. Ты с ней поговори, она тебе все расскажет. Ну все, кызым, – она сжала ее вспотевшую ладонь. – Надо вернуться к гостям.

Через несколько минут Эсмигюль сидела в комнате отдыха ресторана и дрожала как осиновый лист от страха. По правую руку сидела подружка невесты – кореянка Вика Ким, по левую – двоюродная сестра Софья.

– Это какой-то сюр, – сокрушалась Сонечка. – Мы что в каменном веке? Откуда она вообще вытащила эти традиции?

– Какой-то “Клон”* на минималках, – добавила Вика. – Помните, как Жади заставили показать эту простынь, а она уже не девочка.

– Я – девочка, – горестно вздохнула Эсми.

– Конечно— конечно, милая, – пыталась подбодрить ее сестра и погладила по плечу.

– Эсми, я тебя обыскалась! – в комнату ворвалась мама, а за ней тетя Наташа – жена родного дяди Эсмигюль и мать Софьи. – Что она тебе сказала?

Мама села на место Сони и обняла дочь.

–только чтобы я утром показала простынь каким-то тетям. Апа (уйг.– мама), у нас же никто так не делал?

Мама молчала.

– Или делал?

– Наша сторона никогда этого не требовала, – объяснили она. – Но пару наших девочек проверяли. Я просто возмущена, что Юлтуз сразу об этом не сказала. Это так не делается. Надо было тебя подготовить. А она с бухты— барахты все решила, ко мне подошла ее сестра и спросила: “Кто из ваших завтра придет”?

– Насиба, но это так неправильно, – покачала головой тетя Наташа. – Эсми вся дрожит от волнения.

– Так и я об этом. Высказывать ей прямо на свадьбе я не хочу, но раз она так любит традиции, то предупредила бы сразу, чтобы я ребенка подготовила, – мама развернулась к Эсми и взяла ее за руки. – Кызым (доченька), ты главное не волнуйся. Все через это проходят. Мы с тобой уже говорили о том, что тебя сегодня ждет

– Да, я помню. Но теперь еще страшнее.

Мама попыталась подобрать нужные слова, чтобы успокоить дочь. Она никогда не говорила с ней о том, что сама через это прошла в день своей свадьбы. Но тогда, в 80— е к этому относились, как к должному. Теперь же в странах Средней Азии и Кавказа, где еще существовала эта традиция, ее считали пережитком прошлого. Но нет— нет вытаскивали из чулана. Кровь на белом полотне говорила о том, что невеста сохранила невинность до свадьбы. Девушку, как и ее родителей, хвалили и одаривали. А если крови не было, несчастную могли выгнать с позором, и тогда она становилась изгоем.

Первый раз для Эсми прошел непонятно и сумбурно. Между ног саднило, горело и болело до слез, но стиснув зубы, она дождалась, пока Имран закончит и даже старалась обнимать и целовать его.

– Эсми, все нормально? Болит? – спросил муж взволнованно, нависнув над ней после того, как закончил. – Ты вся бледная.

– Уже нет, – попыталась улыбнуться она. – Все хорошо. Непривычно просто.

– Привыкнешь скоро, – Имран чмокнул ее в губы и посмотрев вниз, обрадовался. – О, ты моя умничка.

– Что там? Кровь? – напряженно спросила Эсмигюль.

– Ага, – парень лег на свою сторону кровати и увлек за собой жену, положив ее голову на свое плечо. – Хорошо, что мы одни в доме, а родители уехали к дядьке.

– Да, – все, что смогла выдавить из себя девушка. Боль потихоньку отступала, но дискомфорт по— прежнему давил. А еще от переживаний и нервов резко разболелась голова и она вспомнила, что в пакете с вещами у нее лежит упаковка “Ношпы”. Поднявшись с кровати, она мельком взглянув на красное пятно, она накинула легкий халатик и отправилась в душ.

– Что-то ты долго, – заметил Имран, когда она вошла в спальню. – Я уже сам сменил белье на кровати.

– Вот спасибо, – обрадовалась Эсмигюль, посмотрев на скомканную ткань на стуле.

– Ложись, – велел муж и девушка, ставшая в эту ночь женщиной, послушалась, легла и прильнула к нему. – Устала?

– Очень.

– Спи, – Имран поцеловал жену в губы и выключил светильник.

– Я люблю тебя, – наверное, в сотый раз призналась Эсми мужу.

– И я тебя.

Эсмигюль засыпала с улыбкой на губах. Она была по— настоящему счастлива и влюблена. Уже то, что Имран помог ей с простынью о многом говорило. И она это очень ценила, надеясь и мечтая, что впереди их ждет долгая, счастливая жизнь.

В семь утра с важной миссией пожаловали “янгя” – те самые женщины, которые должны были первыми увидеть простынь. Одна – со стороны Имрана, другая – со стороны Эсми. Именно тетя невесты постучалась в дверь молодоженов. Эсмигюль открыла сонная, растерянная и красная от переживаний. Она вышла в коридор и закрыла за собой.

– Как ты, Эсми? – быстро спросила двоюродная тетя Нигара.

– Нормально, – пожала плечами девушка и протянула ей простынь.

– Молодец! Мы вам там на кухне накрыли, мама твоя передала “тамак” (еда, горячее блюдо). Сейчас уйдем, а вы позавтракайте.

После того, как “янгя” убедились в невинности невесты, они пошли сначала к матери Имрана и получили от нее подарки за благую весть. Затем все вместе отправились в дом родителей Эсми и вручили ее матери букет красных роз в знак того, что девочка была девственницей, а значит Насиба правильно ее воспитала. Цветы – это знак, на который обратят внимания все, в том числе и мужчины семей жениха и невесты.

Закрыв дверь за тетей, Эсмигюль и вернулась в кровать к любимому мужу. Повернувшись на бок, она любовалась Имраном, лелея нежные чувства к нему и веря, что это навсегда. Наивная, она даже не подозревала, что готовит ей будущее.

Глава 2. Устала

2013 год

Эсмигюль двадцать семь и она очень устала. Устала растить двоих детей сама несмотря на то, что вроде бы замужем. Устала от одиночества в браке. Устала делить мужа с многочисленными друзьями, которых он ставил важнее семьи. Устала от постоянных нравоучений и недовольства свекрови, ведь три года назад они были вынуждены переехать к ней после того, как бизнес Имрана прогорел и ему пришлось продать квартиру, чтобы расплатиться с долгами. Устала от своего отражения в зеркале, от вечно грустной располневшей тетки с хвостиком и мешками под глазами. Устала от того, что муж больше не видел в ней женщину и не хотел ее. Да и она тоже ничего от него не хотела и винила себя во многом, в том числе в своей хронической усталости.

Эсми вышла замуж шесть лет назад. Кажется, совсем недавно это было.

Двойняшкам – Ситоре и Руфату исполнилось пять и они ходили в детский сад. Именно из— за них в этот день Эсмигюль оказалась на барахолке – приехала покупать канцелярские товары для занятий в старшей группе. Алматинская барахолка – это огромный город в городе, поделенный на большие и маленькие рынки. Вдоль широкой улицы тянулись бесконечные ряды с одеждой, обувью, хозяйственными товарами, посудой, коврами.

Стоял невыносимо жаркий август. Эсми вышла из душного автобуса, прижала к груди сумку, чтоб не украли, и пошла на рынок. На ней были светлые льняные брюки и белая футболка с рисунком на груди и удобные шлепки. Волосы, которые теперь прикрывали только плечи, она скрутила в жгут и заколола большим крабом. По дороге Эсми снова сокрушалась, что просила мужа оставить ей машину – так было бы быстрее и удобнее: она бы развезла самсу, которую делала каждый день по магазинам и поехала за покупками. Но утром он, не предупредив, сел а авто и был таков.

После фиаско с перегоном машин из Америки Имран вновь вернулся под крыло мамы, которая доверила ему управление бутиком на барахолке. Одним занимался его старший брат и очень, надо сказать, успешно. Был еще младший сын – отрезанный ломоть, так как учился в Китае и планировал остаться там. Во многом поэтому мать с отцом и приютили семью Имрана, ведь по традициям с родителями должен жить младший. А у них получился средний.

– Альбомы для рисования в какую цену? – спросила Эсмигюль продавца.

– 12 листов или 24?

– 24.

– 300.

– Давайте два, – вздохнула она. – И еще мне нужны краски, цветные карандаши…

– Эсмигюль! Привет! – она вздрогнула от того, что кто-то коснулся ее плеча. Это была Халима – соседка с района, с которой Эсми пересекалась на мероприятиях.

– О, привет! Тоже приехала за канцтоварами?

– Да, мой старший во второй класс идет. Здесь намного дешевле, чем в магазине. Слушай, – оживилась она. – Я вот минут пять назад твоего видела. Он машину еле припарковал.

– Да? А я на автобусе приехала, – усмехнулась Эсмигюль.

– Серьезно? Я думала, вы вместе.

– Он с утра по делам ездил, я не стала его ждать. Но может, хотя бы вместе уедем. Спасибо, что сказала. Сейчас позвоню ему.

– Давай! – Халима снова дотронулась до ее руки. – Потом еще поболтаем.

Отойдя подальше, Эсми начала звонить мужу, но он не брал трубку. До бутика было всего пять минут ходьбы, и она решила идти туда и попросить подождать ее. Семья Юсуповых торговала демисезонными куртками и зимними пуховиками. Летом покупателей было немного, но как начнется сезон, торговля пойдет.

Прозрачные двери в магазин на удивление были закрыты. С другой стороны висела табличка: “Закрыто. Позвоните по номеру 7014158756”. Подняв глаза, Эсми увидела, как колыхнулась тканевая ширма. В груди больно кольнуло и она все— таки дотронулась до ручки, нажала на нее и дверь неожиданно поддалась.

Тихо войдя в магазин, Эсмигюль судорожно вздохнула, сжала и разжала кулаки. Сердце заколотилось как бешеное, пульс бился все сильнее и сильнее. За ширмой стонали. Сладко, протяжно, в два голоса. Пошлые фразы, женский шепот, щелчок ремня.

– Имран, Имран. Скажи, что ты меня любишь…

– Люблю, малыш…

– Уйдешь от нее, да? Пообещай, что уйдешь.

– Уйду.

– Когда?

– Скоро уйду. Скоро.

– Да! Да! Да!

Сгорая от ярости и боли, Эсмигюль порывисто отодвинула серую ширму и увидела, как ее муж прижимает к зеркалу и держит за бедра продавщицу бутика. На ней был только белый кружевной бюстгальтер, а юбка висела на талии.

– Какого хрена? – увидев жену, зарычал мужчина и быстро отпрянув от любовницы, поставил ее на ноги. Она вскрикнула, прикрывая руками лифчик.

– Такого хрена, – процедила Эсми, вошла в небольшую примерочную и уже не помня себя от злости, схватила девицу за длинный черный хвост и потянула на себя.

– Дура! Пусти! – завопила девица, когда Эсми выволокла за волосы в зал и потащила на вы выход. Сначала она хотела просто выкинуть ее из магазина, закрыть дверь на замок и разобраться с мужем. Но что-то в ее голове щелкнуло и она, потащила продавщицу по всему торговому ряду.

– Имран! Имран! Сделай что-нибудь.

Но Имран не успел, потому что надевал штаны и застегивал ремень. А в это время его любовница ковыляла за обманутой женой в одном бюстгальтере и юбке. Благо, хотя бы додумалась спустить ее еще в примерочной.

– Ааа, сучка! Больно!

– Больно? Мне тоже больно! – орала Эсми, не помня себя от гнева. Она шла непонятно куда, видела удивленные, озадаченные лица продавцов и покупателей. Кто-то, как ей показалось, даже снимал ее на телефон. А кто-то улюлюкал вслед и что-то выкрикивал. Из крытых бутиков и маленьких рыночных кафешек тоже высыпали люди. Такое шоу невозможно было пропустить.

– Давно ты спишь с моим мужем? – проорала Эсми. – Давно?

– Нет…

– Эсми, ты совсем чокнулась? Отпусти Хабибу! – разъяренный голос мужа за ее спиной заставил Эсми остановиться. Несколько раз она видела, как на его телефоне высвечивалось это имя. Он либо брал телефон и выходил, либо говорил, что перезвонит. На ее вопрос: кто это, Имран как-то ответил, что новая продавщица. И свекровь подтвердила, потому что сама ездила однажды проверять ее.

– Хабиба значит? – процедила она сквозь зубы и со всей силы дернула девицу за хвост.

– Ааай, волосы! Волосы! – истерично завопила любовница.

– Эсми, ты совсем больная? – недовольно бросил ей муж.

Эсмигюль очнулась, опустила глаза и посмотрела на свою дрожащую руку. В кулаке был зажат черный хвост – шиньон, который она сорвала с головы Хабибы. Эсми резко бросила его на землю и взглянула вниз как на нечто мерзкое и ядовитое.

– Ты видишь, что она сумасшедшая! Мои волосы! Посмотри, что она сделала? – истерила девка, прикрывая грудь руками.

– Успокойся, я разберусь, – одернул ее Имран.

– Я сама разберусь, – решительно подойдя к ней, Эсмигюль замахнулась и влепила ей такую сильную, хлесткую пощечину, что та не удержалась на ногах и упала на пятую точку. К ней тут же подбежали какие-то парни и помогли встать, но она скинула с себя их руки, будто прокаженные.

– Ты больная? – заорал на Эсми муж и она повернулась к нему и стала бить кулачками по груди, а он схватил ее за запястья и несколько раз прокричал ее имя прежде, чем она пришла в себя. – Эсми, твою мать!

– Что Эсми? Давно? Месяц? Два? Сколько?

– Успокойся, – стиснув зубы, прорычал он. – Устроила здесь концерт, дура!

– Я – дура? Ты изменяешь, а дура я? – выпалила она ему в лицо.

– Домой иди. Там поговорим, – приказал Имран.

– Ты думаешь я после этого вернусь в твой дом и буду жить с тобой?

Имран обвел взглядом зевак, которые все еще наблюдали за семейной драмой и зацепился с кем-то из толпы, рявкнув ему:

– Камеру убери. Убери!

Эти несколько секунд заминки дали возможность Эсми хотя бы немного прийти в себя. Рядом с Имраном больше не было Хабибы – видимо, убежала одеваться. Эсмигюль посмотрела на мужа и больше и поняла, что это последняя точка в череде бесконечных скандалов. Она поняла, что он ее больше не любит. Хуже всего – не уважает.

– Почему? – всхлипнула она, даже не заметив, что плачет.

Он пожал плечами и насупился.

– Потому что захотел.

– А как же я?

– А ты видела себя в зеркало? В кого ты превратилась?

Кто-то из женщин в толпе ахнул от этого заявления, посыпались проклятия на казахском и уйгурском, но он только поморщился.

Эсми не вытерпела. Подойдя ближе, она занесла руку и дала ему хлесткую пощечину в ответ на унижение. Имран сощурился, потер ладонью щеку и процедил сквозь зубы.

– Езжай домой. Поговорим там.

– Я поеду только, чтобы собрать вещи.

– Просто езжай уже, не еби мне мозг, – выплюнул Имран, развернулся и пошел в сторону своего магазина.

А Эсми осталась стоять. Слезы уже градом текли по лицу и она уже ничего перед собой не видела. Кто-то увел ее с этого места, а она поддалась незнакомке и последовала за ней. Через пять минут уже сидела окружении незнакомых женщин в бутике по продаже джинсов и пила воду из белой жестяной кружки.

– Бедняжка! Бедняжка! – жалели ее продавщицы. – А Хабибка не случайно с гонором. Ну девка.

– Надо уйти, – глухо, глядя в одну точку проговорила Эсми.

– Сейчас в себя придешь, мы тебя на такси посадим, – заявила ей полная женщина.

– Нет, я имею ввиду от него уйти…

– Ааа, – протянула она. – Ну если есть куда идти, то иди.

– Есть родители, – Эсми взмахнула влажным ресницами и посмотрела на нее так, будто ждала ее одобрения или еще одного совета.

– Дети есть?

– Да. Двойняшки. Мальчик и девочка, – всхлипнула Эсми, вспомнив о своих малышах.

– Ну вот, – вдруг улыбнулась незнакомка. – Родители есть, дети есть, здоровье есть! А все остальное, эээх, – махнула она рукой, – ерунда.

Придя в себя, Эсмигюль, попыталась сообразить, что теперь делать? Не то, чтобы она слушала первых встречных, но ее брак с Имраном себя изжил. Эсми понимала: он ее не любит. Потому что тот, кто любит никогда не унизит.

Открыв телефон, она нашла номер двоюродной сестры и позвонила ей, бормоча: “Сонечка, возьми трубку. Сонечка, возьми трубку”.

– Да— да,– нараспев произнесла Софья.

– Сонь, – голос предательски дрожал.

– Что случилось? – сестра сразу же отреагировала и Эсми снова дала слабину, расклеилась, расплакалась, рассказала обо всем.

– Гандон, – подытожила Соня, смакуя каждую букву в нехорошем слове. – Как тебе помочь?

– Я знаю, что ты на работе, но мне некого попросить. Родители на Иссык— Куле с Назимом…

– Что нужно?

– Детей из сада забрать. А дальше я что-нибудь придумаю.

На другом конце провода молчали – шел сложный мыслительный процесс, но Эсми знала: Соня в беде не бросит.

– Давай так: я отпрошусь, сгоняю на тачке за детьми и отвезу их к маме с папой.

– Да, – вздохнула она с облегчением. – Напишу воспитательнице, что ты придешь, потом соберу все, что смогу и приеду.

– Тебя забрать из этого гадюшника?

– Нет, я буду на машине. В конце концов, она тоже моя. Мы вместе покупали.

– Правильно. Но если что – я на старте.

– Я знаю, Сонечка. Спасибо большое, – поджав губу, Эсми пыталась звучать оптимистично, но играла она всегда плохо.

Доехав до такси до дома, Эсмигюль отворила калитку, во дворе было тихо. Свекровь в это время отдыхала у себя, а значит, надо было сделать все тихо. Свёкор …он все равно ничего в этой семье не решает – жена полностью подчинила его себе – такой характер. Войдя в дом, Эсми с порога окинула его богатое в понимании свекрови убранство. Массивная мебель, ковры к месту и нет, тяжелые портьеры – все это сейчас давило на нее. Невестка посмотрела на лестницу, которую драила руками позавчера, потому что Юлтуз считала, что ее надо мыть через день, бросила мимолетный взгляд на белоснежные шторы, что утюжила на выходных. Слишком много сил она отдала дому, в котором никогда не чувствовала себя своей. Лишь только она поднялась на ступеньку, как из кухни вышла мать Имрана и окликнула ее.

– Эсмигюль! Куда ты собралась? – она так быстро дошла до нее, что Эсми усмехнулась: обычно свекровь всем говорит, что у нее больные ноги и ей тяжело ходить. Юлтуз была женщиной среднего роста, полноватой и строгой. Вот и сейчас она смотрела на келин, сдвинув брови к переносице, а губы сжались в тонкую ниточку от которой стрелами отходили крохотные, но вполне видимые морщинки.

– Я пришла за вещами, апа (уйг.– мама. Так называют и родную мать, и свекровь), – ровно ответила она.

– Ты что устроила на рынке? Уятсыз! (Бессовестная). Как ты могла так опозорить мужа?! Меня опозорить?! – вскрикнула она, взмахнув рукой.

Глава 3. Я устала, я ухожу

– Ты что делаешь? – ахнула свекровь, когда Эсмигюль поймала ее руку в воздухе.

– Защищаюсь, – ровно ответила келин, хотя внутри бушевал ураган и тело дрожало от страха. Никогда Юлтуз не позволяла себе такого, а тут, похоже, из ума выжила. Женщина вырвала запястье из тисков и посмотрела на невестку со злостью.

– Позор! Какой позор! Вот ты и показала свое истинное лицо, Эсмигюль!

Эсмигюль сразу подумала, что кто-то из торговцев донес. Вряд ли Имран сам об этом рассказал. Она всегда выгораживала среднего сына, потому что любила его больше других. Даже когда он по глупости связался с другом, отдал ему все деньги на “бизнес” и попал по— крупному, Юлтуз все равно встала на сторону Имрана, обвинив во всех грехах того, кто его в это втянул. А то, что Имран взял предоплату со знакомых, которым пообещал машины из Америки и остался им должен, никого не волновало. Так он лишился двухкомнатной квартиры, которую родители подарили ему на свадьбу. Эсмигюль, как и подобает восточной келин последовала за ним с двумя детьми. Им на тот момент только исполнился год. И за эти двенадцать месяцев материнства она вымоталась настолько, что была согласна жить со свекрами – может, станет хоть чуточку легче. Не стало. В доме царили свои порядки, а Юлтуз, получив в распоряжение неработающую невестку, решила поступить с ней так, как когда-то поступила с ней ее свекровь. Готовь на всех, убирай двухэтажный дом, встречай многочисленных гостей и будь благодарна, что тебя с детьми приютили. И Эсмигюль готовила, убирала, встреча гостей и…нет— нет да просила мужа съехать на квартиру. Он сначала обещал: потерпи годик, встану снова на ноги и снимем жилье. И год растянулся еще на три года. Все переживания Эсми хранила внутри, потому что ее, как и миллион восточных девочек, так воспитали с детства: попадая в семью мужа, ты становишься ее частью, живя с его родителями, ты уважаешь и почитаешь их, делаешь то, что попросят, занимаешься хозяйством. А еще не выносишь сор из избы и не жалуешься маме с папой, потому что брак – это святое.

Только Эсми было уже тяжело молчать. Нет— нет да проскальзывали замечания свекрови, что дети слишком шумные, везде бегают, почему-то часто болеют – может, это мать за ними плохо смотрит. А как им не болеть, если они ходят в детский сад и приносят оттуда вирусы? А то, что бегают и шумят – так они просто дети. Здоровые, нормальные дети. Ко всему, Юлтуз стала попрекать Эсми тем, что она сидит дома, пока Имран работает, чтобы содержать всю семью.

“Вот я в твои годы на барахолку пошла, чтобы всех прокормить. В 90— х только благодаря ей выжили и поднялись. А ты без дела сидишь. Зачем тогда училась?”, – твердила свекровь.

Эсми бы с радостью убежала на работу, да только без опыта ее не брали, а после декрета она чувствовала себя глупой и отставшей. Но у Эсмигюль был другой дар: она прекрасно готовила и все в ее руках спорилось, всё получалось вкусным. А те, кто пробовал ее самсу, манты, лагман, всегда говорили по-уйгурски, что у нее “сладкие руки”. Эсмигюль начала делать выпечку для многочисленных уйгурских мероприятий: свадеб, поминок, “праздников колыбели”. После два магазина стали заказывать у нее самсу и каждое утро она вставала в половине пятого, чтобы успеть все приготовить и не мозолить глаза свекрови на кухне. Благо, ее выручала большая круглая чудо— печка – подарок мамы на восьмое марта.

И все равно в глазах Юлтуз Эсмигюль была не достойна ее сына. А теперь еще и опозорила.

– Откуда вы знаете? Имран сказал?

Она удивилась, что голос звучал ровно, без надрыва. Однако все просто: после эмоционального всплеска она была опустошена, разбита и сил уже не осталось.

– Нет Имрана. Мне прислали видео, как ты кричишь на глазах у толпы! Ты с ума сошла? Все, кто меня там знает, теперь смеются. Ты знаешь, что его сейчас начнут показывать друг другу. Ты опозорила себя, своего мужа, меня!

Эсми прикрыла веки и вцепилась в перила. Голова кружилась, резко затошнило. Она вспомнила, как муж крикнул кому-то убирать камеру. Это было уже после того, как она ударила его любовницу или после?

– Если вы все видели, то поняли, наверное, что Имран изменил мне. Он делал это в вашем бутике. В примерочной. С вашей продавщицей, которую вы так хвалили.

Губы свекрови задрожали и презрительно искривились. Она побледнела, но отнюдь не из— за правды (и так уже увидела вертихвостку в одном бюстгальтере), а от того, что у невестки прорезался голос, но при этом она была совершенно спокойна.

– Даже если так, – неожиданно заявила она, – кто дал тебе право так себя вести? Ругаться с мужем на глазах толпы? Где твое воспитание? Нет его, нет! – сокрушалась Юлтуз, размахивая руками.