Машинист

— Здесь раньше капище древнее было, — бросил он через плечо. — До того, как первый камень города лег. Мавки тут злые, Михалыч. Они железо жрут. Если увидят на тебе кольчугу или нож хороший — со дна утянут, ржавчиной покроют и заставят веки вечные ил ворочать. А тебя... тебя они, пожалуй, побоятся. Ты для них слишком твердый. Как валун замшелый.

Болото расступилось внезапно. Мы вышли на широкую поляну, залитую мутной водой. Над ней стелился сизый пар. И там, метрах в пятидесяти от берега, вода темнела, приобретая густой красно-бурый оттенок. Болотная руда. Жирная, тяжелая, богатая.

— Пришли, — выдохнул Ждан. — Сейчас лодку кликну. Он сложил ладони рупором и издал странный звук — низкий, вибрирующий гул. Поверхность воды дрогнула. Из тумана медленно вынырнуло нечто, напоминающее гигантскую плетеную корзину без дна. Ее тянули две бледные фигуры с длинными зелеными волосами. Мавки. Их лица были красивы той мертвой красотой, что пугает до дрожи.

Лодка-клетка подплыла к самому берегу. Ждан ловко запрыгнул внутрь. Протянул мне руку.

— Давай, мастер. Только руками за борт не хватайся, пальцы отгрызут.

Я шагнул к кромке воды. Мох под моей правой ногой вдруг перестал пружинить. Он стал жестким, шершавым, покрытым сеткой мелких трещин, словно застывшая лава. Я перенес вес на левую ногу — она начала тонуть в черной жиже. Отдернул. Опустил правую — снова камень.

Это был не дар богов. Это моя собственная физика, мое проклятие и мой единственный шанс вернуться. Чтобы управлять гравитационной постоянной вокруг себя, нужна колоссальная энергия. Значит, чем глубже я увязну в местной магии, тем выше мои шансы пробить барьер между мирами. Я могу заставить топь твердеть. Но только точечно, только там, где касаюсь её сам. Я пошел по болоту, оставляя за собой дорожку из серого, мертвого камня посреди живой, дышащей трясины. Мавки внизу забеспокоились. Вода вокруг моих лодыжек вскипела зеленоватой пеной, длинные руки потянулись вверх, пытаясь схватить меня за колени, но стоило им коснуться окаменевшего ила, как их ногти с треском ломались о гранит.

— Перун отец! — пробормотал Ждан, осеняя себя знаком-оберегом. — Вот теперь верю байкам. Шагай ровнее, нам вон тот пласт брать надо.

Мы достигли рудного пятна. Кузнец опустил багор в воду. Ловко поддел тяжелый ком земли, подтянул к борту. Я перехватил его клещами и одним движением вырвал кусок породы из пасти болота. Вода возмущенно взревела. Со всех сторон начали подниматься тени: шишиги, зеленые чертики с глазами-пузырями, юркие водяные крысы. Десятки голодных тварей, привлеченных вибрацией моего шага.

— Держи левый борт! — рявкнул Ждан, перехватывая багор как копье. — Сейчас веселиться будем!

Первая крыса размером с хорошего поросенка метнулась ко мне. Я не стал бить её железом. Сделал шаг в сторону, вбивая пятку в топь. Болото под ударом превратилось в острый шип базальта. Крыса всей массой налетела на невидимый сталагмит, пронзивший её насквозь. Тварь заверещала, растворяясь в облаке грязной пены. Но их было слишком много. Они лезли через борта лодки. Одна из шишиг прыгнула кузнецу на спину. Ждан качнулся, едва не перевернув наше суденышко.

Я ударил кулаком по дну нашей корзины. Не сильно, ровно так, чтобы передать импульс. Дерево затрещало, болотная жижа под нами мгновенно обратилась в монолит. Ударная волна пошла вниз. Вся мелкая нечисть рухнула на возникшее каменное плато. Раздался хруст десятков панцирей и костей. Вода окрасилась бурым.

Твари замешкались. Камень лишил их маневра.

— Хорош! — прохрипел Ждан, насаживая на багор очередную гадину.

— Хватит рыбу глушить! Грузи давай!

Мы работали как единый механизм. Мои костяшки были сбиты в кровь, но раны закрывались почти мгновенно — тело продолжало перестраиваться, впитывая стойкость гранита. Боль возвращала меня в реальность, отрывая от мыслей о теплой московской квартире.

Когда дно лодки опасно просело под тяжестью добычи, а солнце наконец пробило лучами пелену тумана, мы погребли назад. Позади нас осталось выжженное пятно болота — памятник битве. На берегу нас встречали подмастерья. Ждан выбрался первым, пошатываясь. Посмотрел на меня.

— Руда добрая будет, — сипло сказал он. — Легированная. Кровью чертовой политая. Из такой стали мечи ковать — одно загляденье.

Он подошел вплотную, нависая надо мной своей горой. — В Кузнечном конце говорят разное про тебя, Михалыч. Что ты Чернобогов выкормыш, раз земля тебя слушается. Дураки они.

Оставайся. Старуха моя блинов нынче затеет, с икрой паюсной. Я посмотрел на свои руки. Перчатки висели клочьями. Под ними переливалась золотая сеть вен. Амулет Велеса на шее был ледяным. Бог мудрости молчал. Ему плевать на инженера Михалыча, который хочет домой к семье. Этому миру нужен молотобоец.

— Останусь, — кивнул я. Голос прозвучал глухо. — Пока останусь. Но учить будешь строго. Мне нужно знать всё. От жил рудоносных до заговоров.

Ждан довольно рыкнул, хлопнув меня по плечу.

— Пойдем. Чистить будем. По-нашему, по-твердецки. Березовым веником, голышом, да в ледяной купели. Первый закон мастера: снаружи должно быть чище, чем внутри заготовки. И мы пошли к городу, оставляя за собой глубокие следы.

**Глава 21. Закалка слова**

**Баня Зелейницы Любавы** стояла на самом краю оврага. Старая, прокопченная дочерна, она дышала сухим жаром. Внутри пахло квасным духом, липовым цветом и раскаленным камнем-голышом.

— Одежду скидай здесь, — велела старуха. — А с ней спорить — только время терять.

Я разделся. Ждан уже сидел на верхнем полке, красный, как вареный рак, охаживая себя вениками. Воздух наверху был таким густым, что его приходилось разводить руками.

Любава плеснула из деревянного ковша на камни. Угол бани заволокло белым паром. Я почувствовал, как легкие сжимаются. Закрыл глаза, представляя, что это всего лишь парилка у деда в бане. Представлял жену рядом: как она смеется и плещет мне в лицо холодной водой.

— Ложись на живот, работник, — приказала старуха.

Я лег ничком. Любава зачерпнула из бадьи густую темно-зеленую жижу — кашицу из толченой крапивы, полыни и глины.

— Золото свое прятать пытаешься, — проворчала она, начиная втирать смесь мне в спину. Боль была адской. Крапива жгла ожоги от цепей Железняка. — Думаешь, если плечи сгорбишь, свет меньше станет? Глупец. Чем сильнее давишь на искру, тем быстрее пожар. Терпи.

Её пальцы проминали узлы мышц.

— В тебе два огня живут, — приговаривала Любава. — Один небесный, рваный. Молонья. Он тебя греет, но душу палит, покоя не дает. Второй — подземный. Медленный, тяжелый. Тот самый камень. Ты научился его наружу выпускать, когда страх берет. А внутрь пускать боишься.

— Если пущу, стану идолом, — прохрипел я в деревянный настил. — Обелиском безвольным.

— Станешь дураком, если вовремя не остановишься, — отрезала старуха, макая веник в ледяную воду. — Равновесие держать надо. Перекалишь золото — истлеет. Передержишь в угле — станет чугун, лопнет от первого удара. Учить тебя некому. Но слушать ты должен не нутро свое гордое, а мир вокруг.

Она отошла к печи. Вернулась с кружкой, от которой пахло медом и травами.

— Пей. Малыми глотками. Это жизнь твоя сейчас пересохшая.

Напиток огнем прокатился по пищеводу. Золотые нити под моей кожей замедлили ритм. Ревущий огонь внутри присмирел.

— Завтра Мокошин день, — сказала Любава, садясь рядом с веретеном. — Пряхи небесные судьбы мотают. Пойдешь на площадь, к торгу. Найдешь там девку одну, травницу беглую. Дарья её зовут. Глаза у неё больные, слезятся постоянно — ветром степным сожгло, когда от половцев бежала. Возьмёшь её в дом. Помощницей мне будет.

— Зачем она мне? — спросил я. Мысль о том, чтобы привязываться к кому-то здесь, вызывала глухое раздражение. Моя семья осталась *там*.

— Затем, что сила твоя растет, — голос старухи стал тише. — Ты зверя лесного лечишь, духов железных убиваешь. Скоро простой люд тебя бояться начнет. Шепот пойдет, что ты Морене служишь. А баба рядом — она якорь. Она дурному человеку голову быстро на место ставит. Да и рубаху постирать кому-то надо, не вечно же тебе в саже ходить, Камнерожденный.

Ждан внизу крякнул, переворачиваясь на спину.

— Правду мать говорит, — басом поддержал он. — Одинокий молот долго не живет. Либо сотрется, либо разобьют. Тебе семья нужна, Михалыч.

Я закрыл глаза. Идея иметь кого-то рядом казалась правильной с точки зрения логистики, но пустой эмоционально. Семья у меня одна. И ради неё я переварю эту чертову магию до самого дна.

— Пусть приходит, — согласился я. — Но учти, Любава. Если она окажется навкой или берегиней подсыльной, я её обратно в реку брошу. Вместе с твоим веретеном.

Старуха мелко засмеялась.

— Договорились, медведь. А теперь ложись на спину. Будем твою грудь править...

Жар сомкнул свои объятия окончательно, вымывая из костей усталость этого чужого дня. Впереди была новая нить судьбы, которую предстояло вплести в полотно этого сурового мира, чтобы однажды распустить её и шагнуть в портал.

**Глава 22. Чужое тепло**

Утро Мокошина дня выдалось пронзительно ясным. Туман, всю ночь душивший Твердец, наконец-то истаял, обнажив черепичные крыши и золоченый лик идола Велеса на площади. Воздух пах свежестью, печеным хлебом и дымом — запахом нормальной жизни.

И именно эта нормальность резала по живому.

Я стоял у верстака, сжимая в руках раскаленную поковку. Металл под клещами послушно плющился, принимая форму зубила, но я не чувствовал его обычной певучей податливости. В голове стучало одно: *сегодня моя дочка идет в первый класс*. Мы купили ей белые банты размером с капустный лист и букет гладиолусов, который был выше её самой. Жена наверняка сейчас нервничает, поправляет дочке курточку и вытирает платком воображаемую пылинку с воротника. А я стою здесь, в пышущей жаром кузне, и кую железо.

Тоска была физической. Она давила на грудную клетку тяжелее, чем молот Ждана.

— Не сплющи, — раздался за спиной тихий голос. — Ты держишь его мертвой хваткой, кузнец. Железо любит ласку, а не ярость брошенной жены.

**Глава 23. Дарья**

Утром, когда Дарья отогрелась после ночевки на лавке, бабка отправила её умыться, дала чистую рубаху, сунула ей в руки стопку чистого полотна, кусок едкого щёлока и дала четкую инструкцию: «Кузнец с ночи горн запалил, значит, умываться станет да рубаху менять. Иди к нему в кузню, воду горячую оставь, полотно смочи. Только громко не топай, он железо слушает, тебя всё равно не услышит».

Для Дарьи это был первый выход в город без надзора. Она шла по утренним улочкам Твердеца, ориентируясь на запах дыма и низкий гул ударов. В чужом городе звук работающего молота для неё — такой же маяк безопасности, как звон колокола для заблудившегося прихожанина. Кузница стала единственным местом, где точно есть живой человек, занятый понятным делом. Ей нужно было просто оставить ушат у порога, но любопытство или странное чутье заставили её переступить порог.

Она стояла в двух шагах от меня, прижимая к груди стопку чистого льняного полотна. Утренний свет из слюдяного оконца падал на её лицо, и теперь, когда она умылась и переоделась в чистую рубаху Любавы, стало видно, насколько она истощена. Острые ключицы, тонкие запястья... Но глаза... Глаза были самым страшным. Огромные, серые, цвета мокрого пепла, они смотрели не на меня, а куда-то сквозь. И в них плескалась такая же бездонная тоска, как в моем собственном отражении в ведре с водой.

Любава оказалась права насчет «якоря». Видеть рядом существо, которое страдает так же, было невыносимо. Это напоминало мне о том, что я предаю свою боль, позволяя кому-то еще занять место в моей орбите.

— Как узнала? — хрипло спросил я, откладывая инструмент.

— По рукам вижу, — она кивнула на мои ладони. Золотые прожилки под кожей пульсировали медленно, болезненно. — У горя тяжелый вес. Оно тянет вниз. Если долго держать такую тяжесть внутри, станешь камнем. Совсем. Без возврата.

Её слова ударили точно в цель. Я ведь искал способ стать камнем буквально, надеясь, что плотность гранита поможет пробить пространство. А она говорила о душе.

— Зачем пришла? — мой тон был намеренно холодным. — Старуха послала печь топить?

— Любава велела принести вам чистое. И воды согреть для умывания. Вы... вы похожи на человека, который забыл, как выглядит собственное лицо.

Она прошла мимо меня к печи. Движения были плавными, экономными, но в каждом жесте сквозила боязнь побеспокоить. Страх быть изгнанной. Девочка привыкла, что её присутствие — это обуза.

Я смотрел на её сгорбленную спину, на то, как осторожно она ставит глиняный корчаг на угли, и внутри поднималась глухая злоба. На неё. На себя. На этот мир.

*«Не смей»*, — приказал я себе. Привязаться здесь — значит похоронить надежду. Каждый новый друг, каждая привычка, каждый запах свежего хлеба — это ржавчина, съедающая трос, ведущий домой.

Но когда она обернулась, протягивая мне деревянную кружку с теплой водой, я увидел синяк на её предплечье — темный, старый, уже желтеющий по краям, но явно оставленный мужской рукой.

Мои пальцы сами собой сомкнулись на её запястье.

— Кто? — только и спросил я.

Дарья вздрогнула всем телом, кружка едва не выпала.

— Никто, господин, — прошептала она, глядя в пол. — Споткнулась. Давно.

— Здесь никто не спотыкается так метко, — процедил я. Злость сменилась чем-то тяжелым. — Если узнаю, что кто-то в этом доме поднял на тебя руку, я превращу его печень в свинцовую дробь. Поняла? Мне всё равно, чьи это законы.

Она подняла взгляд. В серых глазах мелькнул испуг, но тут же погас.

— Да, господин, — выдохнула она.

Это слово — «господин» — обожгло горло хуже кипятка. Я разжал пальцы.

— Пей воду, — буркнул я, отворачиваясь к горну. — И перестань звать меня господином. Михалыч. Просто Михалыч.

— Почему? — тихо спросила она. — Это не твое имя. Я слышу другое, когда вы спите. Вы кричите имя женщины.

Воздух в кузне стал густым, как кисель.

— Следи за паром, — огрызнулся я, с силой дернув рычаг мехов. Огонь в горне взвыл.

Дарья ничего не ответила. Она отошла в угол, села на низкую скамеечку и начала перебирать пучки сушеных трав. Но теперь она двигалась так, будто этот угол принадлежит ей.

А я остался стоять у наковальни. Один. Только теперь одиночество было другим — острым, полным сомнений. Принять её значило признать, что путь назад может оказаться длиннее, чем моя жизнь. Что моя дочка вырастет, пока я ищу разрыв ткани миров.

Я посмотрел на свои руки, покрытые черной сажей и золотой кровью.

— Сволочь я, а не камнерожденный, — тихо сказал я в пустоту.

Горн ответил треском рассыпающегося угля.

**Глава 24. Вес Мокоши**

День тянулся медленно, как смола на морозе.

Я работал у главного горна один — Ждан ушел принимать обоз с болотной рудой, Любава заперлась в своей каморе. В кузне остались только мы: я, Дарья и гул пламени.

Напряжение давило на плечи. Амулет Велеса под рубахой остыл до состояния абсолютного нуля. Каждый раз, когда моя рука тянулась к клещам, ледяная игла вонзалась в солнечное сплетение. *«Не сейчас»*, — шептал бог. — *«Ты слишком слаб для портала. Стань тверже»*. Дочка сегодня наверняка принесла из школы первую пятерку или рыдала над разбитой коленкой. А здесь даже кровь сворачивается иначе.

Дарья двигалась по кузне бесшумно. Она подмела пол, протерла инструменты, расставила горшочки Любавы. Это была терапия механическим трудом.

— Почему осталась? — спросил я, не оборачиваясь. — Могла уйти в Заречье.

Она замерла с тряпкой в руке.

— У меня больше нет дома, Михалыч, — сказала она просто. — В нашей веси мор прошел. Потом половцы. Меня купил за две связки вяленой рыбы купец, что шел в Сурож. Он... он показал мне, что железо может делать с живой плотью. Я сбежала на второй день. Если посадник узнает, кто я...

— Узнает — скажу, что это моя рабыня, — отрезал я грубее, чем хотел.

— Никто не посмеет тронуть мое имущество. Считай это броней. Хочешь жить — носи.

Это был компромисс. Грязный, пахнущий предательством той жизни, которую я оставил. Там я бы вызвал полицию. Здесь я покупаю её безопасность своим статусом монстра. Пусть так. Главное — девчонка выживет.

К вечеру работа была закончена. Мы вышли на улицу. На площади перед идолом Велеса уже собирались женщины Твердеца — начинались ритуальные хороводы Макоши. Звенели гусли.

Дарья невольно замедлила шаг, глядя на смеющихся девушек. Она стояла на границе света от факелов и ночной тьмы — чужая среди своих.

— Не ходи туда, — тихо сказал я, останавливаясь рядом. — Нечего тебе там делать.

Она вздрогнула, словно я ударил её, и опустила голову еще ниже.

Я тяжело вздохнул. Достал из-за пазухи свой амулет. Золотые нити под моей кожей вспыхнули болезненным светом.

— Держи, — я вложил прохладный резной диск в её ладонь. — Повесишь на шею. Местные думают, что это знак Велеса. Они трижды обойдут тебя стороной.

Она подняла на меня мокрое, растерянное лицо.

— Бабушка учила... немного, — прошептала она.

— Вот и славно. Будешь моим оберегом. А теперь пошли. Любава кулебяку ставила, остынет — прибьет нас обоих.

Я взял её за локоть. Кожа была горячей, почти лихорадочной. Мы шли мимо пирующих, и люди расступались. Для них мы были порчеными. Чудовищем-кузнецом и ведьмой-травницей.

Но впервые за долгие месяцы одиночества спина Дарьи под моей рукой расслабилась.

Внутри, в горнице Любавы, пахло печеным тестом, луком и покоем. Старуха возилась у печи, вытаскивая огромный дымящийся пирог.

— Нагулялись? — буркнула она, щурясь. Взгляд её упал на амулет на шее Дарьи. Брови поползли вверх, но комментировать она не стала. — Садитесь. Руки мойте.

Дарья села на самый краешек скамьи, сложив руки на коленях, как примерная школьница. Я занял место во главе стола.

Я посмотрел на девушку напротив. Она ела мелко, быстро, но впервые за весь день её взгляд перестал быть стеклянным. Она была здесь. Сейчас.

— Имя отца помнишь? — внезапно спросил я.

Она поперхнулась, вскинула испуганные глаза.

— Илья... Его звали Илья. А мать — Мирослава.

— Запомнил, — кивнул я, возвращаясь к еде.

Где-то глубоко под фундаментом кузни, в жилах железной руды, копилось давление. Моя сила росла вместе с тяжестью на душе.

Чтобы пробить дорогу домой, мне понадобится энергия целой горы. Значит, придется остаться здесь до зимы.

Я сжал ложку так, что дерево рукояти затрещало. Ради того, чтобы этот ребенок напротив смог спокойно спать, я продержусь. А ради дочки — найду способ превратить эту гору в пыль.

**Глава 25. Пепел ярь**

Ночь опустилась на Твердец быстро. Мы сидели в горнице Любавы. Тишину нарушало только мерное дыхание спящей Дарьи — она свернулась калачиком на широкой лавке у печи. Амулет Велеса на её шее тускло поблескивал.

Я сидел за столом, механически двигая челюстью. Ждан шумно хлебал мед.

— Хватит дырку в миске взглядом жечь, — пробасил кузнец. — Девка при деле, старуха довольна, руда принята. Чего маешься?

Я поднял на него глаза. Моя сила текла сквозь Дарью, когда я держал её за руку. Я лечу их, калечу себя, но путь домой становится всё туманнее.

— Расскажи мне про войну, Ждан, — попросил я. — Про настоящую. Как вы город бережете.

Ждан нахмурился, отставив кружку.

— У всякого дела свой устав есть. И у смерти тоже. Воевода наш, Борислав Громыхайло, порядок любит.

Он начал загибать узловатые пальцы:

— Наверху **Князь**. Он думает, куда идти. А руки — это **Старшая Дружина**. Гридни. Их сотня всего. Стоят в центре строя, стеной щитов. Дальше идет **Младшая дружина**. Отроки. Лезут вперед, гибнут пачками, зато строй держат.

А вот дальше... — голос Ждана упал до шепота. — Дальше идут те, кого простые люди боятся больше чужих полков. **Волкодлаки**.

Я невольно подался вперед.

— Это человек, который убил своего зверя-двойника голыми руками. Медведя заломал или волка перерезал. Чтобы страх убить внутри. Они рубятся двуручными топорами без щитов. Боль для них — это фитиль. Называют это «Ярь». Впав в боевой транс, ревут так, что кони перед ними встают на дыбы.

— Психическая атака, — тихо сказал я.

— Сам ты слово басурманское сказал, — хмыкнул Ждан. — Есть еще **Берсерки**, эти вообще тень. Разведка. Вырежут дозор весь, а стены города еще спать будут.

В сенях вдруг скрипнула половица.

Мы с Жданом переглянулись. Кузнец медленно потянулся к рукояти молота.

Дверь в горницу открылась без стука. На пороге стоял старик.

От него пахло гарью, кислым вином и сухой землей. Седые волосы были коротко стрижены, левый глаз скрывала черная кожаная повязка, но правый смотрел пронзительно. Одет он был в простую посконную рубаху, поверх которой была накинута легкая кольчуга.

Любава, вышедшая на шум, всплеснула руками:

— Борислав! Старый ворон!

Старик проигнорировал её, вперив свой единственный зрячий глаз прямо в меня.

— Так вот ты какой, Камнерожденный, — голос у него оказался неожиданно молодым. — Наслышан. Железняков рвешь, болота мостами кроешь. Красиво. Бессмысленно, но красиво.

— Садись, воевода, — буркнул Ждан, освобождая место.

— Потом, — отрезал старик. Он подошел ко мне. От него исходило такое давление, что амулет Велеса на моей груди стал невыносимо ледяным.

— Ярость твоя неправильная, мастер, — сказал он. — Она у тебя снаружи коркой намерзла, а внутри пусто. Ты хочешь гору сломать головой.

— Мне нужно домой, — процедил я.

— Всем нужно, — кивнул одноглазый. — Только дороги туда разными лопатами роют. Я смотрю на тебя и вижу Волкодлака. Силу твою чувствую. Но ты её стыдишься. А знаешь, что бывает с тем, кто держит пар в котле без клапана?

— Рванет, — машинально ответил я.

— Правильно, — впервые улыбнулся старик. — Но если этот котел сам станет клапаном...

Он вдруг шагнул назад, выходя на свободное пространство.

— Ждан, дай ему деревяшку покрепче.

Кузнец сунул мне тяжелую дубовую плашку.

— Закрой глаза, — приказал воевода. — Представь свою жену. Вспомни запах её волос. А теперь вспомни того, кто встал между тобой и ею.

Горло перехватило.

— Хорошо, — прошипел Борислав. Лицо его начало меняться.

Морщины разгладились. — Теперь выпусти это. Дай мне свою Ярь!

И он ударил.

Кулак вылетел вперед. Воздух сжался с хлопком. Дубовая плашка в моих руках взорвалась облаком щепы. Ударная волна швырнула меня спиной на стену.

Дарья вскрикнула, просыпаясь.

Я сполз на пол, жадно хватая ртом воздух.

Борислав стоял на том же месте. Никакой магии, никаких золотых нитей. Просто плоть, мышцы и абсолютная уверенность.

— Видишь? — прохрипел он, тяжело дыша. — Я старше тебя втрое. Мое левое легкое сожжено греческим огнем. Но моя ярь спит, пока я не скажу. А твоя — бродит по телу, как слепой медведь, круша собственную берлогу.

Он подошел ко мне, протягивая ладонь.

— Ты будешь моим учеником, Михалыч. Не кузнечным. Воинским.

Научу тебя не камень растить, а Волкодлаком ходить. Тихо. Смертельно. Нам в Твердеце скоро понадобится клинок, который умеет ждать в темноте. Князь собирает рать. Степь опять зашевелилась.

Я посмотрел на его руку. Затем на обломки дерева у своих ног. Мой план строился на грубой силе. План этого старого волка строился на геометрии убийства.

— Кто поведет рать? — спросил я, принимая помощь.

— Я, — просто ответил Борислав. — А ты пойдешь впереди всех. Будешь пугать лошадей. Учись реветь, Камнерожденный. Настоящий бой начинается не со звона стали, а с звука, от которого кровь стынет в жилах.

**Глава 26. Наука ненависти**

Утро началось с вони прелой коры и желчи.

Борислав привел меня в глубокий овраг за баней Любавы.

— Рубаху сними, — бросил воевода. — Дерись сегодня кожей.