Машинист

Первый урок начался с унижения.

Я привык полагаться на массу. Борислав доказал обратное. Он атаковал без предупреждения — серия ударов открытой ладонью пришлась по точкам сброса давления. Каждый удар заставлял мои золотые прожилки вспыхивать болью. Земля под ногами пошла трещинами, но меня самого шатало, как пьяного.

— Ты выпускаешь силу наружу, чтобы защититься! — рычал одноглазый. — Это рефлекс дикого зверя!

Он заставлял меня часами стоять на одной ноге на мокром бревне.

— Что ты чувствуешь? — спрашивал он.

— Боль! Усталость! — рычал я.

— Неправильно! — он бил палкой по опорной ноге. — Ты должен чувствовать *воздух*. Когда больно — значит, ты еще жив, а твой враг уже мертв.

К обеду мое тело превратилось в один сплошной синяк.

— Достаточно, — вдруг сказал Борислав. — А теперь выпей.

Он протянул мне кожаную флягу. Внутри плескалась густая, маслянистая жидкость.

— Что это? — подозрительно спросил я.

— Настой корня мандрагоры, спорыньи и крови тура. Пей. Это откроет ворота.

Я зажмурился и влил в себя горькую мерзость. Мир качнулся. Звук изменился. Запахи обострились. А потом пришла Теплота. Она поднялась от пяток, сжигая усталость.

— Это Ярь, — удовлетворенно кивнул Борислав. — Теперь дерись.

Он метнул в меня тренировочный нож. Время замедлилось. Я шагнул навстречу, принял кинетическую энергию в плечо, заземлил через ступню. А затем ударил кулаком в воздух перед лицом воеводы.

Ударная волна вылетела из моей ладони. Борислава отбросило на сажень назад.

— Годишься, — прохрипел он, сплевывая кровавую слюну. — Завтра начнем учить тебя ходить бесшумно. А сейчас пошли жрать. Да рубашку чистую найди.

**Глава 27. Сон-трава**

Ночь легла на Твердец тяжело. Я метался на жесткой лавке. Золотые жилы силы пульсировали неровно, лихорадочно.

Снаружи бился о ставни ветер. Но сквозь его свист пробивался иной звук — тонкий, стеклянный перезвон. То ли Навьи духи пляшут на перекрестке, то ли костяные гусли.

Не выдержав духоты, я поднялся и вышел на крыльцо. Ночное небо висело низко, усыпанное колючими звездами. Овраг за плетнем казался бездонной черной раной. Пахло сыростью, прелыми листьями и озоном. И оттуда, из самой утробы оврага, на меня смотрели.

Два желтых огня вспыхнули во тьме. С узким вертикальным зрачком, как у рыси.

Я замер.

— Не бойся, смертный, — раздался голос Любавы. Она вышла на порог босыми ногами. — Это я его призвала. Сторож твой.

— Сторож?

— Тот, кто будет беречь твою душу, пока плоть учится боли. Борислав выкует из тебя щит и меч. А этот... — она шагнула вперед, и лунный свет упал на её лицо. — Этот станет твоим наставником по духу. Он — часть Велесовых лесов. Зверь, которого ты должен убить сегодня во сне, завтра станет либо твоей второй шкурой, либо твоей могилой.

Желтые глаза моргнули и растворились в темноте.

Любава подошла вплотную. Коснулась моего плеча кончиками пальцев. Кожа у неё оказалась ледяной.

— Ступай спать, Волкодлак недоделанный, — усмехнулась она. — Утро вечера мудренее.

Я вернулся в горницу. Дарья дышала ровно. Ждан выводил носом рулады. Но долго еще я лежал с открытыми глазами, вслушиваясь в тишину.

И в какой-то момент мне показалось, что половица у изголовья чуть просела. Под полом кто-то был. Он ворочался там, скреб когтями плотно убитую глину. Роет ход. Прямо под мою лавку. Ждет.

А потом явь истончилась, и меня затянуло в омут.

Сон пришел вязкий, смолистый. Я стоял на том самом мосту из моих кошмаров. А навстречу мне шел я сам. Двойник выглядел точной моей копией, но кожа его была серой, а из груди тянулись сотни сияющих золотых нитей.

— Ты выбрал путь, брат мой зеркальный, — сказал двойник. — Выпустил пар. Хорошо. Но теперь научись ненавидеть. По-настоящему.

Он протянул руку...

Я сел на лавке рывком. Сердце колотилось где-то в горле. За окном уже занимался бледный, болезненный рассвет. Начинался новый день пыток.

**Глава 28. Первый рык**

Рассвет сочился сквозь слюду окна серой взвесью. Я сполз с лавки на холодный пол. Во рту спеклась медная горечь, затылок раскалывался.

Дарья заворочалась во сне. Ждан продолжал храпеть.

Когда первые лучи настоящего солнца окрасили слюду в кроваво-розовый, дверь распахнулась. На пороге стоял Борислав. От него пахло мокрой псиной и болотной гнилью.

— Вставай, камнерожденный. Сегодня твой дух будет учиться обгонять твою мысль.

Мы вышли за ворота Твердеца, когда пастухи только выгоняли сонных коров. Шли долго, пока стены города не скрылись в молочной мгле. Остановились лишь на старой гари, посреди круга из почерневших идолов.

— Снимай рубаху, — приказал воевода.

Он подошел вплотную. Его ладонь легла мне на лоб.

— Вспомни мост. Вспомни того, кто тянет золотые нити из твоей семьи. Почувствуй, как внутри закипает кровь. Дай ей подняться к горлу.

Я выдохнул. Злость пришла быстро. Амулет Велеса начал стремительно нагреваться.

— Хорошо, — рокотал над ухом воевода. — А теперь выпусти. Не кулаком. Выдыхай. Из самого нутра.

Я открыл рот. Раздался жалкий, сиплый звук.

— Нет, — рявкнул Борислав. — Ты пытаешься *кричать*. А должен *рвать*. Рык идет не из горла. Он рождается в пятках.

Он занес ногу для удара. Тяжелый поршень врезался мне в солнечное сплетение. Я сложился пополам, рухнул на колени. — Дыши! — рявкнул воевода. — Собери остатки ярости!

Боль была чудовищной. И вот тогда, на самом дне этого удушья, оно родилось само.

Оно поднялось снизу вверх горячей волной. Звук вырвался наружу.

Это был не человеческий крик. Это был рев пещерного медведя. Низкий, утробный, вибрирующий. Воздух перед моими губами пошел маревом, а сухие ветки ближайшего дерева вспыхнули синеватым пламенем.

Воевода удовлетворенно хмыкнул.

— Вот, — пророкотал он. — Чувствуешь? Рот щиплет, будто железа нажрался. Теперь ты почти готов.

— К чему... готов? — просипел я.

Борислав оскалился, глядя куда-то поверх моей головы:

— Степь снялась, мастер. Половецкие ханы перешли Калку. Князь уже бьет в осадное било. Мы выдвигаемся к вечеру. Впереди рати пойдет Волчий бог. Пойдешь ты. Будешь ломать их строй своим дыханием.

Из тумана вышла та самая рысь. Шкура зверя казалась сотканной из дыма. Она подошла ко мне, потерлась головой о мое бедро и басовито мурлыкнула. Мой первый Сторож признал вожака.

**Глава 29. Сажа и Навь**

Борислав уже ждал меня у края гари. Его лицо покрывала густая угольная чернь, смешанная с медвежьим жиром.

— На вот, хлебни, — воевода протянул мне берестяную баклажку. — Сурья на девяти травах. Выпьешь залпом — станешь легким, как дым.

Я влил обжигающую жидкость в глотку. Мир качнулся. Боль растворилась, сменившись звенящей пустотой.

Мы двинулись через лес. Свет здесь казался зеленым и больным. Туман тек между стволами, принимая очертания. То тут, то там мелькали сгорбленные силуэты без лиц — мавки, заложные покойники. Они тянули к нам бледные руки-ветви. Рысь шла рядом, и призраки с шипением втягивались обратно в кору.

К полудню мы вышли на Опушку Костяного Поля. Впереди расстилалась выжженная степь. Над центром вражеского войска висело темное пятно, пульсирующее и отбрасывающее рваные тени.

— Видишь? — Борислав указал пальцем. — Это Кутугыр. Шаман Золотой Орды. Если он закончит песнопение, наши ратники сами перережут друг другу глотки.

Воевода сорвал с пояса мешочек с серым порошком.

— Полынь, зола от купальского костра и могильная пыль. Им нужен голос, который перекроет саму песню сотворения мира.

Он посмотрел на меня.

— Иди к тому холму. Встань против ветра. Когда услышишь, как лопается кожа на их барабане — открой рот. Бей звуком.

Рысь коротко рыкнула и растворилась в полыни. Я остался один.

Я поднялся на холм. Ветер дул в лицо. Где-то далеко ударили в осадное било Твердеца. Черный шаман внизу ответил ударом в бубен, обтянутый человеческой кожей. *Бум-м... Бум-м...* Мир сузился до этого ритма.

Я расставил ноги шире плеч. Выдохнул весь воздух. И когда тишина повисла над полем перед новым ударом бубна, я вдохнул самой диафрагмой.

Рык родился в пятках, прошел сквозь кости и вырвался наружу вместе с черной слюной. Ударная волна оказалась плотной. Она смела сухую траву на десятки саженей, ударила в шаманский бубен.

Кожа лопнула с хлопком. Сивое облако дыма вырвалось наружу.

Шаман покачнулся, бубен выпал из рук, и он схватился за голову, издав сдавленный вой. На его лице выступила кровь из ушей и носа, но он остался на ногах. Оглядев поле мутным взглядом, он развернулся и, спотыкаясь, побежал прочь, к своим.

На поле боя упала абсолютная тишина. А затем из-за моей спины раздался единый тысячеглоточный рёв — русская рать сорвалась с места.

Второго удара не последовало. Небо потемнело — это взмыла стая воронья. Я рухнул в полынь плашмя. Воздух над холмом прошило невидимое шило — тяжелая сулица впилась в дерн там, где секунду назад была моя голова.

— Живой! — хрипло каркнул Борислав снизу.

В ответ со стороны вражеского становища раздался нечеловеческий визг. Кутугыр поднялся. Он сорвал остатки лопнувшего бубна и вскинул руки к небу. Марево над их лагерем вспыхнуло гнойно-зеленым светом.

Земля дрогнула. Из трещин полезли навьи. Синевато-бледные, они шли молча, волоча обрывки цепей. Их пустые глазницы светились зеленым огнем.

Я перекатился через плечо. Пальцы сомкнулись на рукояти ножа из турьего рога. Амулет Велеса раскалился добела. Боль вымывала страх, а зверь внутри рвался наружу.

Первый мертвец достиг гребня холма. Он занес кривую саблю. Я шагнул навстречу, перехватил запястье. Кости трупа с влажным хрустом превратились в труху. Второй атаки я не ждал — ушел вниз, под лезвие. Клинок вошел в основание шеи навьего. Зеленое пламя в глазницах погасло. Тело осыпалось прахом.

Но их было слишком много. Мои чернолицые братья рубились внизу отчаянно, но кольцо врагов смыкалось.

Я набрал в легкие воздуха. На этот раз я воззвал к Прави — небесному закону справедливости. Мой голос стал громовым кличем самого Перуна.

Гнойно-зеленое сияние лопнуло с жалобным звоном. Иллюзии рассеялись. Стало видно, что никакого огромного войска нет — есть лишь жалкая тысяча всадников.

Чернолицые поднялись из полыни там, где враги ждали их меньше всего. Засадный полк ударил сомкнутым строем тяжелых копейщиков. Конница Орды налетела на стену копий. Послышался мясистый хруст.

Я скатился с холма кубарем, приземляясь в спину очередному навьему. Мой нож дважды сверкнул в воздухе. Голова мертвеца покатилась под ноги живому половцу.

Битва превратилась в кровавую круговерть. Мы теснили их обратно к выжженной степи.

**Глава 30. Память стали**

Сабля в моей руке ожила. Это не я вел ее — это она вела меня. Мое тело обрело пугающую, хищную грацию. Я никогда не держал акинак. Но сейчас внутри меня проснулся кто-то другой. Чьи-то ладони помнили намотанную на них кожаную петлю щита.

Это была Родовая память.

У славян Род — это не просто семья. Это единый живой организм, пронизывающий время. Каждый предок — ветвь этого древа. Когда человек оказывается на грани смерти, эта связь пробуждается. За твоей спиной встают все те, кто носил твой знак. Их опыт становится твоим дыханием. Их ярь — твоей кровью.

Мои ноги сами переступали по-волчьи. Тяжелый степняк занес саблю для рубящего удара. Моя рука ушла вниз и вбок. Я позволил весу его оружия потянуть хозяина вперед. Шаг навстречу. Левая рука ложится на затылок врага, фиксируя голову. Правое колено с хрустом впечатывается в бедро. Мой акинак взлетает снизу вверх.

Враг даже не успел закричать.

— Плотнее строй! Сомкнуть щиты! — ревел Борислав.

К нам прорвались трое. Первый бросился на воеводу. Второй прыгнул на меня. Его акинак свистнул над ухом. Я нырнул под руку, левой перехватил запястье, выворачивая сустав, правой ткнул скинером под нижнюю челюсть.

Третий развернулся бежать, но наткнулся грудью на копья чернолицых.

Битва качнулась в нашу пользу. Потеряв шамана, орда дрогнула. Страх перерос в панику.

— Бей их! Гони! — прохрипел Борислав.

Мы перешли в наступление. Я вырвался вперед. Передо мной оказался одиночный всадник в золоченом шишаке. Он поднял лук. Тетива щелкнула.

Время замедлилось. Я видел полет белого оперения. Моя рука с акинаком взметнулась сама. Я поймал древко стрелы на плоскость клинка прямо перед своим лицом. Резкий поворот кисти — стрела ушла в небо.

Всадник опешил. Я прыгнул, уперся в луку седла, и мы свалились в полынь. Он оказался сильным. Занес чекан. Моя свободная рука нащупала его нож в сапоге. Лезвие вошло точно в стык пластин зерцала, под левую ключицу.

Глаза хана расширились. Тело обмякло.

Борислав подошел ко мне, тяжело ступая.

— Хорошо плясал, камнерожденный, — выдохнул он. — Зверь сыт. Теперь умойся.

**Глава 31. Осознание**

Слова Борислава должны были стать утешением. Но они лишь ударили по нервам ржавым гвоздем.

Я разжал пальцы. Трофейный акинак упал в черную грязь. Инженер во мне пытался анализировать: угол падения, сопротивление среды. Но расчет не помогал. Чертежи расплывались перед глазами, превращаясь в схему расположения жил на шее половецкого мальчишки, которому я полчаса назад вспорол глотку. Я помнил тепло его крови. Помнил удивление в его расширившихся зрачках.

— Верни меня, — прохрипел я, оседая на колени. Меня вырвало желчью. — Вытащи это из меня. Выпусти зверя обратно в лес!

Борислав опустился рядом. Его узловатая ладонь легла мне на затылок.

— Тише. Никто не может выпустить то, что всегда там жило. Ты думаешь, твой камень — это премудрость? Это всего лишь другой способ прятать голову в песок. Зверь сидел в твоем прадеде. Он спал в отце. Разница лишь в том, что раньше люди честно называли убийство убийством. А ты привык считать зарубки на бирках, пока кто-то другой делает за тебя мокрую работу. Сегодня Род просто показал тебе гладь воды без ряски.

Я поднял голову. Рысь подошла и ткнулась холодным носом в мою ладонь. Она убивала ради меня. Если животина способна принять свою природу без стыда, почему человек должен сходить с ума?

— Вставай, — Борислав рывком поставил меня на ноги. — Иди омойся. Вода смоет кровь ворога, но нашу собственную нам придется носить на коже до самой смерти.

Мы двинулись вниз к реке. Земля пружинила под ногами. Я посмотрел вниз. Мы шли по ковру из тел. Свои и чужие сцепились намертво.

У самого берега творилось нечто невообразимое. Мертвые вставали. Из черной воды торчали бледные руки тех, кого затоптали при переправе. Навьи, которых Кутугыр призвал, освободились от нитей воли, но ярость осталась. Один утопленник схватил за повод раненого половца. Он утягивал живого человека в ледяную купель Калки.

— Мать сыра-земля гневается, — сплюнул Борислав.

Я сбросил тяжелую, задубевшую от пота рубаху. Холодный ветер коснулся спины. Натягивая чистую ткань, я почувствовал, как зудят плечи. Мышцы начали отходить от боевого зажима.

Рысь вдруг ощерилась, глядя в сторону зарослей камыша. Из-за излучины медленно выплывало бревно. Огромное, почерневшее. Оно двигалось против течения. А затем бревно открыло желтый, мутный глаз.

Это был сом. Хозяин омутов Калки. Он учуял пир.

Сом лениво вильнул хвостом, подплывая ближе. Он не собирался нападать на нас — мы были слишком костлявы. Чудище пришло за легкой добычей. Огромная пасть сомкнулась на теле половецкого лучника. Раздался звук разрываемой холстины, и вода пошла красными пузырями.

Меня снова замутило, но желудок ответил лишь болезненным спазмом. Машинист умер. Волкодлак проснулся. Но сейчас между ними рождалось нечто третье.

В этой памяти жила суровая доблесть, лишенная бахвальства. Предки учили беречь дыхание, лечить рану паутиной и медом, выбирать для удара точку, где клинок встретит не сталь, а мягкое место у ключицы. Доблесть заключалась в умении стоять насмерть там, где хочется жить.

Здесь, на берегу мертвой Калки, я впервые ощутил истинный патриотизм — не тот звонкий, которым гордятся на площадях, а глухой, идущий из самых пяток. Любовь к этой черной, жирной грязи, чавкающей под ногами. Я любил эту землю не за ее богатства. Я любил ее право быть. Право говорить на нашем языке, чтить наших богов и растить хлеб по нашим законам.

Борислав подошел бесшумно. Он тяжело опустился на корточки рядом.

— Легчает? — спросил он.

Я медленно провел ладонью по лицу. Дрожь ушла. Инженер принял правила игры плоти, а Волкодлак признал право инженера на сомнение.

— Нет, — честно ответил я. — Но теперь я знаю, зачем это делаю.

Воевода усмехнулся. Он вытащил из-за пояса бурдюк с квасом.

— Хорошо, камнерожденный. Когда воин знает «зачем», ему плевать на «как». Пей. Смой навье дыхание.

Я принял бурдюк. Жидкость обожгла пересохшее горло кислым холодом. Это был вкус ржаного хлеба, домашнего очага и самой жизни. Жизни, которую мы вырвали у смерти зубами.

Я поднял голову, глядя на противоположный берег. Там, в клубах жирного дыма, садилось багровое солнце.

— Строиться! — взревел голос Борислава, перекрывая плеск воды. — Отходим к стану!

Рог Твердеца протрубил сигнал сбора. Мы пошли на звук, оставляя реку позади. Черная вода Калки продолжала принимать свою жатву.

**Глава 32. Стан Твердеца**

Мы вышли к стану, когда первая ночная птица уже подала голос. Лагерь встретил нас не ликованием, а тяжелым молчанием. Здесь пахло мокрым войлоком, конским потом и жженой паклей.

У шатра воеводы горел единственный костер. Вокруг него сидели те, кому хватило сил дойти без носилок. Лица воинов в пляшущем свете казались вырубленными из дуба.

Борислав тяжело привалился к бревенчатому тыну.

— Где старик кузнец? — прохрипел он.

— У кузни, княже, — ответил молодой отрок. — Велел огонь держать. Рысь Любава лечит.

Я вздрогнул. За суматохой я почти забыл о звере. Рысь шла за мной, волоча заднюю ногу. Сейчас она лежала у моих сапог, положив голову на лапы, и смотрела желтыми, полными боли глазами.

— Иди, камнерожденный, — Борислав толкнул меня в плечо.

Кузня стояла на самом краю высокого берега. Рядом, в пристройке, горел отдельный огонек. Там сидели Любава и Дарья.

Рысь тихо зарычала, стоило мне сделать шаг.

— Тише, сестра, — прошептал я, опускаясь перед ней на колено. — Это Любава. Ей можно верить.

Любава окинула меня взглядом, задержалась на золотых прожилках.

— Рана глубокая, крови вышло много, — буркнула она. — Дарья, неси рушник и заговоренную воду.

Дарья подошла неслышно. Её движения стали увереннее. Она указала на распухший разрез на бедре рыси.

— Вот тут, бабушка. Кость, кажется, цела, но мясо разошлось глубоко.

Любава склонилась, ощупала рану. Рысь дернулась, но Дарья заговорила тихо, нараспев, успокаивая зверя древним голосом.

— Кость цела, — кивнула знахарка. — Дарья, давай отвар коры ивы с живицей.

Когда повязка была наложена, Любава отступила на шаг.

— Три дня покоя. Если сорвешь повязку — считай, убил сам. Следи, чтобы оставалась сухой. И давай ей эту настойку — по три капли утром и вечером.

Дарья протянула мне маленький глиняный пузырек.

Рысь подняла голову, облизала мои пальцы и уткнулась носом в колени Дарье.

— Она тебя запомнит, — сказал я. — Спасибо вам обеим.

Любава махнула рукой:

— Иди уже. Нам еще других раненых смотреть.

Я вышел из пристройки.

Внезапно тишину лагеря разорвал новый звук. Глухой, ритмичный. *Бух. Бух.* За дальним рядом телег пылали погребальные костры. Дружинники стаскивали туда своих убитых. Их складывали лицом к закату, укрывая щитами.

Полог воеводского шатра откинулся. На улицу вышел Борислав. За его спиной маячили силуэты сотников.

— Садись, братие, — негромко произнес воевода, указывая на пустые бочки вокруг костра. — Хлеб делить будем. Горький хлеб этой весны.

Сотники опустились на землю. Кто-то бросил в центр круга кусок вяленой конины, кто-то выложил последнюю флягу с медом.

Борислав оперся руками о древко рогатины.

— Черные ушли за реку, — начал он ровно. — Мы разбили их головной отряд. Для обычного набега это конец войны.

Он замолчал, переводя взгляд с одного лица на другое.

— Но это не набег, — голос воеводы упал до змеиного шипения. — Гонцы принесли черные вести. За ними идет тело. Двадцать тумэнов. Двести тысяч копий. И ведут их Субодей и Джебей.

Кто-то из молодых гридней захрипел.

— Наши стены... — хрипло выдохнул десятник Железняк. — Камень Твердеца удержит такую волну?

Борислав качнул головой.

— Нет. Камень разобьют пороками. Дерево сожгут смолой.

— Значит, бежим?! — вскочил Железняк.

— Тот, кто хочет умереть красиво, получит свою славу, — отрезал Борислав. — Но слава не остановит орду. Нам нужна хитрость.

Все взгляды обратились на меня. Сплав внутри меня — холодный расчет инженера и ярость воина — пришел в движение.

— Стены начинаются здесь, — тихо сказал я, становясь в круг света. — Но строить их из камня поздно. Завтра пошлем соколов к князьям. А сами начнем готовить Калке другой подарок.

Я подошел к костру, поднял обгоревшую ветку и начал чертить на утоптанной земле.

— В двух верстах ниже по течению есть излучина. Если мы перегородим реку выше запрудой, вода схлынет, обнажив дно. Они увидят легкую переправу.

Сотники зароптали.

— А когда их передовые отряды втянутся в русло, мы разберем запруду, — закончил я. — Вал воды смоет их строй.

Наступила тишина.

— Это сработает? — спросил Борислав.

Я поднял на него глаза. В них больше не было сомнений. Только сталь.

— Дайте мне плотников и три дня — и я превращу Калку в ловушку.

Старый Ждан крякнул, поднимаясь.

— Стало быть, работать будем всю ночь. Эй, Микула! Буди парней! У нас тут инженер завелся, хочет реку обуздать.

Лагерь загудел муравейником.

Борислав подошел вплотную, положил тяжелую ладонь на плечо.

— Ты веришь в этот план, камнерожденный?

Я выдержал его взгляд.

— Я хочу, чтобы завтра у наших воинов было преимущество. Я привык считать секунды и тонны. Здесь те же оси и рычаги, только вместо стали — глина да человеческая плоть. Я верю, что это сработает.

Рысь подошла сзади, ткнулась носом в ладонь.

— Не бойся, сестра, — прошептал я. — Я знаю, что делаю. Инженер еще пригодится этому миру. Но сначала придется смыть с рук кровь.

**Глава 33. Тонкая грань**

Вот полный исправленный текст главы 33. Все упоминания Путяты заменены на безымянного старого сотника (который позже не фигурирует в сюжете). Речи, важные для сюжета, сохранены, но теперь они вложены в уста старого воина.

---

## Глава 33. Тонкая грань (исправленная)

Я не пошел спать. Вместо этого я остался у костра. Борислав сидел неподвижно, глядя в пламя. Рядом, прихрамывая, подошёл один из старых сотников — тот самый, что учил меня первым ударам. Он сел на корточки, протянул руки к огню.

— Князь не спит, — сказал он глухо. — Велел готовить рать. Степняки зашевелились не на шутку.

Борислав кивнул, но ничего не ответил.

Наконец я не выдержал.

— Почему их так много? — спросил я тихо. — Нечисти. Навьих духов.

И почему так мало Волкодлаков? Разве не они должны встречать такую тьму?

Борислав медленно повернул голову.

— Волкодлаки не рождаются от сытой жизни, камнерожденный. Чтобы услышать шепот Велеса, нужно заглянуть в глаза Маре и вернуться обратно. А этот мир стал слишком тяжелым для чудес. Грань тонка потому, что здесь льется кровь. Где землю густо полили кровью, явь истончается, как старый холст. Орда топчет эту землю уже который год. Чем страшнее людям, тем толще становится нежить. Мы сами кормим их своими криками.