Адмирал Де Рибас

Вашего превосходительства слуга покорный премьер-майор Кирьяков».

Учитывая обывателей, поп Зосима с пономарем Хведиром ходили по дворам и писали кого как зовут, откуда прибился, в какого Бога верует, когда, кем и зачем был рожден. То было недоброй приметой, дьявольским наваждением, а возможно и подлостями помещиков с Украины, желающих вернуть в свои маетности бежавших крепостных. Староверы осеняли себя двуперстно крестным знамением и в ответ на поповские вопросы молчали. Беглый люд из панских хлопов уходил на дальние хутора, прятался в скалах подальше от греха.

В хате казака Хвеська, чтоб не быть записанным в дьявольскую книгу, поднесли попу и дьячку варенухи под хороший закус. Когда поп Зосима заметно упился, то пономарь Хведир хотел было выгулять его для отрезвления, но поп стал упираться, называть пономаря непотребными словами, отчего между ними началась свара. Пономарь говорил, что поп Зосима вовсе не поп, потому что матушка его летает на метле, к тому же он знается с гулящими девками, за отпущение грехов девки эти на сеновалах позволяют попу с ними разговеться. Еще говорил пономарь, поп не пишет все требы в книгу будто за недосугом, а на деле из корыстолюбия. За панихиду поп берет рубль, а в книгу пишет тридцать пять копеек, за помин души – пятьдесят копеек, а пишет двадцать, чтобы меньше отдавать причту. На земле за греческим посадом, что попу дана на прожиток, он сеет пшеницу и мак на кутью и на хлеб насущный. То бы ничего, но поп за иные требы посылает на те работы прихожан.

Не известно, как долго бы продолжалась эта свара, ежели бы казак Хвесько – господарь той хаты на Пересыпи – не поднес попу и пономарю еще по келеху варенухи. После того как они приняли ту варенуху, то оба упились до совершенного беспамятства и на фуре были отвезены: поп Зосима к пономарихе, а пономарь Хведир – к попадье. Хвесько после божился, что он-де не знал, которая попадья и которая пономариха. Думка была – пускай сами разберутся, а не разберутся – Бог простит.

По изначальной мысли Кирьякова с одобрения высшего городского и губернского начальства и по распоряжению военного коменданта генерал-майора Катенина на дорогах, ведущих в Одессу, были устроены шлагбаумы и рогатки, а внутри города караульные будки. Вслед за этим были работы по рытью канавы вокруг города, для чего были употребляемы арестанты, но это при полицмейстере Лесли, который сменил в должности Кирьякова.

Де-Рибас и де-Волан работали не покладая рук, – денно и нощно. Коренастая стать де-Рибаса была везде – на строительстве молов и причалов, на закладке больших домов и зерновых магазинов и на обустройстве фонтанов. Планировка города была составлена не только мастерски, но и дальновидно. Улицы были размечены тут широко. Пересекались они большей частью под прямым углом. Даже при большом увеличении численности пешеходов и экипажей разного назначения это исключало заторы и другие трудности с разъездами, что так характерно для старых городов Европы. Изрядно времени и сил занимало сооружение новой крепости, которая по значению и численности гарнизона превзошла бы турецкий замок в Хаджибее. Многое, что относилось до строительства бастионов[44], куртин [45] и равелинов [46], арсенала, продовольственных складов, порохового погреба, а также до источников пресной воды де-Волан не мог согласовать с Суворовым, занятым устроением и обучением войск в Тульчине.

Над Европой вставала кровавая заря наполеоновских войн. Неспокойно было в Турции. Умиротворение Польши оказалось обманчивым. Замечалось, что там назревает новый взрыв возмущения. Державный и гордый народ после принятия демократической Конституции 1791 года не желал мириться с разделом его отечества и утратой независимости. Ненадолго утихомирился и северный сосед – Швеция, забывшая горечь поражений на море и суше в недавней войне с Россией.

Испрашиваемые де-Воланом указания Суворова по строительству крепости приходили несвоевременно, а иногда их и вовсе не было. Уже потому случались разные несообразности, что побудило де-Волана сочинить жалобу на имя высших правительственных мест в Петербурге. Суворов в то время по оказии находился в столице, жил в семье Хвостовых, с которыми связан был узами свойства. По важному положению в армии и знаменитости в войнах Александр Васильевич был где следует принят с большим почтением, довольно обласкан. Жалобу де-Волана дали ему для прочтения. Хоть был недосуг, Александр Васильевич тотчас и не без некоторой обиды отписал приятелю своему де-Рибасу: «Когда я буду празден, то явлюсь с заступом к вам в Хаджибей, однако несмотря на это я не сделаюсь инженером, не будучи таковым. Я был солдатом в продолжении полувека. А что до Франца Павловича, то вы, милостивый государь, надерите ему хорошенько уши.»

16 января 1795 года Александр Васильевич написал де-Рибасу из Варшавы: «Ваш Хаджибей – чудо. Увеличивайте флот, прокладывайте себе путь в Византийский пролив».

Под Рождество крутила завируха. Не было видно света божьего. Город с хуторами завалило снегом под самые застрехи, но хлопцы все же ходили колядовать. Особливо усердны в том были молодики Федира Черненко. Они определились в чабаны и жили на Пересыпи.

После колядки в теплой хате хлопцы кланялись хозяевам: «Будьте здоровы, паны господари, и не лайте нас, что мы пришли до вас. Летом пасли мы отару на доброй траве в здешних степях за Дальними хуторами. Корм для овец был зеленый, и было его вдосталь, все было горазд, как и должно быть у вас. День был ясный до наступления темноты, а как стало темнеть, то я сказал хлопцам: гоните овец в загон и варите кашу из гречки с салом и цибулей, – это были слова старшего Микиты. – Пока мы варили ту кашу, напустился на нас страх. Было такое предчувствие, что или кого из хлопцев хворь возьмет или ворюга заберется в отару. А было нас пятеро: я – Микита, Яцько, Стецько и Опанас и был еще подпасок Явтух у нас. Наелись мы и повели разговор о бабе Яге костяной ноге. Только хотели мы уснуть, как стал лаять пес мов скаженный. Один из хлопцев кричит: „Ой, Опанас, ворюга забрался до нас“, а я кричу: „Возьмите дубину и обработайте ему спину“. Поглядели мы на отару, а там сидит божья родительница с малым дитем. Стали мы перед ней на колени и просим нашу отару от всякого лиха боронить. Она нам говорит: „Пускай у вас овцы плодятся, ворюга минует вашу отару, дикий зверь обходит вас, не насылает Всевышний вам и другую кару“. А ежели, Панове хозяева, еще не хотите спать, а, напротив, хотите знать, что было дальше, то надо вам по чарке медовухи и вареников дать».

Излишне говорить, что, кроме медовухи и вареников, хозяева поставили на стол миску с доброй колбасой, копченый свинячий окорок, обильно нашпигованный чесноком, от которого шел сильный и приятный дух. К тому же на столе появился каравай белого хлеба и сдобные пироги с маком. Ото был рождественский вечер, дай Бог каждому, кроме лихих людей, по злодейству которых бывают и душегубства. Но большей частью православные души губило чертячее племя разными соблазнами. Распознать черта в Одессе было очень трудно, поскольку хвост он прятал в мотню казачьих шаровар, копыта наподобие козлиных – в сапоги, нередко со шпорами. Так что бывало и не разберешь – то ли черт, то ли сторожевой казак, то ли еще кто. Бывало, черт женился на казачке, которая оттого становилась ведьмой и у них рождались чертенята. Этого, слава Богу, в самой Одессе не было замечаемо, что мог подтвердить начальник городской полиции Кирьяков и полковой есаул Черненко, как известно, люди весьма положительные. Черти большей частью селились в окрестных хуторах. Уж очень им было по душе пошутить над добрым человеком, завести его в овраг, которых тогда вокруг и поодаль города было вдосталь, и погубить, как еще до Рождества случилось с одним греком. Черти, как известно, погибают от грома небесного. Так как зимой грома не бывает, то в эту пору года они необычайно наглеют, особенно на Рождество. Оттого в праздничные дни добрые люди их весьма опасаются. Ведомо также, что черти живут преимущественно в воде. Одесса, как опять-таки известно всему свету, не исключая недавно прибывшего сюда казака Данилы Губенка, стоит на берегу моря, откуда на православных и лезут черти в турецком виде. По наказу разных начальств в таких случаях, не взирая на Святой вечер или Рождество, казакам и солдатам следовало палить из пушек, доколь не будет истреблено все вылезшее из моря чертячее племя. Утверждалось, что для этого по велению Суворова здесь и была поставлена крепость.

Северный ветер на Рождество дул, точно с цепи сорвавшись, морозяка стоял такой лютый, что трещали даже две старые груши у кофейни Аспориди. Не только в хатах, но и в землянках, укрытых на татарский манер войлоком, было так холодно, что замерзала вода.

В Одессе не то, что в иных местах – худо было с топливом. В печах жгли тут бурьян и высушенный кизяк. Конечно, у богатых панов были дрова, но и то сказать – потому они и богатые паны.

Стоявший на якоре большой двухмачтовый парусник под турецким флагом в эти дни был скован льдом. На паруснике находилось всякое нужное обывателям города добро, привезенное греками на меновой торг: маслины и сухие фрукты, красное вино, которое, как известно, хорошо идет под баранину. Были также сапожки для молодиц, исподнее как для казаков, так и для казачек, равно других обывателей, мониста разные, а также лошадиная сбруя, украшенная всевозможной невидалью.

Присланный шкипером с парусника человек уговаривался с казаками, среди которых был полковой есаул Федир Черненко, о разгрузке парусника по льду. Казаки уже было согласились за приличную плату перевезти товар на берег. Однако подул сильный низовый ветер и принес с юга тепло. Как оказалось, это также было подлостью чертячего племени. Снег и ожеледь на улицах и на домах стали таять, появились такие лужи, что лошади в них порою тонули по брюхо. Лед в заливе стал ломаться. У берега образовались торосы. Ледяное крошево то вздымалось на долгих волнах, то опускалось. Море глухо стонало и переворачивалось с боку на бок под порывами ветра. Трещали шпангоуты парусника. Течение сносило судно на запад к мысу, где немигающей звездой горел недавно поставленный маяк. Возникла опасность посажения парусника на мель и гибели груза. Но ветер вновь изменил направление, подул в сторону моря. Освободившись от льда, судно стало уходить на юг и скрылось за горизонтом под охи и вздохи огорченных обывателей.

Еще в середине декабря из Петербурга прибыл фельдъегерь. Среди прочих бумаг, поступивших из столицы, было высочайшее соизволение нашему вице-адмиралу и кавалеру де-Рибасу немедля явиться в столицу в высшие присутственные места с отчетностью о строительстве Одессы, военной гавани и торгового порта, равно о размещении в казармах солдат и матросов. К тому же Сенат был весьма озабочен обустройством иностранных колонистов и следующими от того выгодами.

Поездка в Петербург была в личных интересах Осипа Михайловича. Там была его семья, его милый друг Настасенька.

В отсутствии де-Рибаса от Платона Александровича Зубова де-Волану пришла ординация, согласно которой Экспедиции для строения пограничных крепостей, учрежденной Суворовым еще в сентябре 1792 года, приказывалось смотреть за экономным использованием средств, отпущенных на строение Одессы, регулярно принимать отчеты от надлежащих лиц и мест о должном их обращении на разные нужды, о приеме от поставщиков леса и других строительных материалов и инструментов. Офицеры, ответственные за производство работ, были обязаны посылать о том в экспедицию ежемесячные рапорты с указанием количества израсходованных денег и материалов. Все денежные средства для построения крепости и порта были в экспедиции. Однако договоры на поставку строительных материалов и на отпуск их в работы признавались действительными только при согласии адмирала де-Рибаса как главноначальствующего в Одессе лица.

Платон Александрович надеялся, что строительные работы здесь будут исполнены прилежно и деятельно.

В главноуправляющих канцелярской частью экспедиции состоял полковник Чехненков, известный рачительностью в службе. Худой и высокий как жердь, он был примечателен и тем, что в присутственное место являлся в точно назначенное время, в семь утра и не минутой позже, придирчиво вычитывал поступившие бумаги, сочинял разные запросы и указания, взыскивал с подчиненных лиц и мест за разные упущения.

Ему в помощь был дан полковник Петр Ивашев. В противность Чехненкову он весьма был в теле и даже более того – телесами обременительно толст, но в суждениях умеренный и разума весьма не лишенный.

В заместителях Чехненкову по расходам денежных сумм и материалов был инженер-майор Илья Глухов, который числился в должности главного контролера для проверки месячных и годовых отчетов. Непосредственно казной заведовал майор Небольсин, расходом строительных материалов – майор Иванов, инженерной частью – капитан Харламов.

Эти господа были подобны друг другу служебными бдениями в делах.

Осип Михайлович вернулся в Одессу к началу весны, однако еще санным путем, с сундуками и баулами с тем, чтобы хоть малость обжиться на новом месте и быть готовым к приезду сюда Анастасии Ивановны. В пути и в Петербурге он изрядно поиздержался, за недостаточностью жалования и прогонных был в некотором стеснении. Благо еще, что Настасенька с дочерьми жила в доме и на иждивении батюшки Ивана Ивановича.

В конце апреля им была получена пространная бумага от Платона Александровича. Он извещал о рескрипте государыни от 13 апреля 1795 года. Осипу Михайловичу предлагалось приступить к производству всех работ по созданию порта военного и купеческого и построению города. Ставился Осип Михайлович в известность и о том, что на этот предмет государыней выделено 1 993 925 рублей и 68 копеек из доходов Вознесенского генерал-губернаторства.

Небо было чистым, солнце ярким, море голубым, жара стояла изрядная, но низовый ветерок приносил освежающую влагу, йодистый запах водорослей и мидий. Взмывали ввысь и припадали к воде чайки, и в форштадте с надрывным хрипом брехал дворовой кобель.

На возвышенности над глубокой балкой стоял белый домик де-Рибаса. В ясную погоду с домика открывался вид на залив до уходивших на юго-восток дальних обрывов. Вдоль балки тянулись чисто выбеленные бараки для матросов гребной флотилии. К де-Рибасову домику на ночь полковым есаулом Черненко наряжались в караул известные трезвостью и благомыслием казаки.

Здесь, Настенька, все недурно: и теплое солнце, и ласковое летом море, и обильная плодами земля, – писал Осип Михайлович. – Чиновники и военные командиры в службе большей частью ревностны, высшие начальники, коим я поставлен в зависимость, мне благоволят и во всем содействуют. Однако для себя почитаю несчастьем, что мне отказал в дружбе один, но более других достойный человек, отказал по несогласию его с предпочтением Херсону или иному месту Хаджибея для устроения главной торговой гавани на юге. Отказал, заметив, что никогда не будет мне врагом, но что и приятелем быть не может. Речь о Николае Семеновиче Мордвинове, душенька, персоне больших познаний, понятия справедливости и редкой честности. Он и обо мне отзывается, как о человеке больших дарований и способностей, что в его устах обретает для меня большое значение. Довольно хорош со мной управляющий здешним краем князь Платон Александрович Зубов.

С раннего утра и до поздней ночи де-Рибас и де-Волан были в строительных и поселенческих заботах. Закладывались две гавани: Карантинная – для заморской торговли и приема больших судов с разных частей света и Практическая – для судов с российских черноморских портов. Берег между Карантинным и Платоновским молами стали укреплять деревянными сваями. Наибольшая глубина Карантинной гавани составляла 27 футов[47], а наименьшая – 4,5 фута. Промеры были произведены не только с должной тщательностью, но и хорошо занотированы.

Практическая гавань площадью и глубиной значительно уступала Карантинной.

Для прокормления рабочих де-Рибас велел президенту греческого общества Кесоглу открыть пекарню, на устроение которой была выдана ссуда – тысяча рублей ассигнациями. Под макаронную фабрику прапорщик Пачиоли получил семьсот рублей. Как и Кесоглу, Пачиоли был человек степенный, рассудительный и даже в некоторой мере тугодум. Пачиоли к тому же был мастер ловить на самодур – род удочки с множеством крючков и разноцветных перышек – скумбрию и чирус. С наступлением тепла скумбрия шла косяками из Средиземного моря через проливы в Черное море и далее на северо-восток – в сторону Одесского и Каркинитского заливов, к устью Днепра и Дуная на обильные корма северо-западной черноморской отмели. Спиро Пачиоли с сыновьями на скумбрию выходил на рассвете, лишь только на остывших за ночь небесах зажигалась заря. Утренний холодок пробирал до костей. Сыновья Спиро – Филипп и Семико – согревались от того, что налегали на весла, сам Спиро – глубокими затяжками табачного дыма. В местах скопления рыбы, которые Спиро определял по только ему известным приметам, он начинал «дурить», медленно поводя удилищем вверх и вниз. Бывало, что за раз Спиро снимал до десятка серебристо-голубых качалок и бросал на дно лодки, где рыба била хвостом и трепыхалась. В тихую солнечную погоду за один выход Спиро вынимал из моря по две – три большие корзины живого серебра.

Фабрика Пачиоли набирала силу. Умножались числом в Хаджибее итальянцы, которые испокон веков были макаронниками. Греческий с Южным форштадтом соединились Итальянской улицей.

Получил Пачиоли по чину 160 десятин земли в пойме по ту сторону речки Барабой – верстах в двадцати от города. Но к сельской местности душа его не лежала. Землю он передал по контракту посессору. Случилось это перед неурожайным 1796 годом, который посессору сулил более убыток, чем выгоду. Чтобы избежать разорения, посессор решил расторгнуть договор и возвратить уже выплаченные деньги. Между Пачиоли и посессором вышла тяжба в городском магистрате и в гражданской палате земского суда. На нежелание посессора окончательно рассчитаться по аренде и волокиту в городском магистрате и земском суде Пачиоли жаловался военному губернатору, но все без толку.

Более удачным для Пачиоли было открытие на паях с купцом Константином Салягой под 1000 рублей ссуды шелкомотальной фабрики. Но и здесь все пошло не так уж блестяще. Для большого дела не хватало сырых материалов. Получившие землю помещики и простые поселяне к тутовому шелководству относились с опаской и недоверием.

Урожай 1795 года был обильным на зерновые хлеба.

Отяжелевший колос пшеницы, ржи и ячменя клонился к земле. Хороши были просо и гречка, что также содействовало заполнению запасных магазинов. Хозяева заставили свои овины снопами пшеницы и ржи для обмолота в зимнее время по мере необходимости в зерне.

Хороший урожай позволил правительству дать соизволение на отпуск зерна в турецкие, итальянские и английские владения в обмен на колониальные товары и хлопок.

Пришли ободряющие известия о прекращении моровой язвы, появившейся было в Константинополе и на границах Турции с Россией, что весьма способствовало оживлению заграничной торговли.

Одесскому магистрату предлагалось не чинить препятствий, а, наоборот, содействовать, чтобы российские товары, как-то: железо в ломе, чугун в котлах, лен, масло топленое коровье, сало говяжье, свечи сальные, холст, семя конопляное, табак, шерсть, юфть и сахар – имели выгодный сбыт за границу. Чем больше тех товаров будет продано, тем лучше для государства российского, ставил Осип Михайлович на вид магистрату, ибо согласно одобренному императрицей меркантилизму вывоз отечественных произведений непременно должен превышать ввоз иностранных. Оттого умножаться будут богатства российские, распространяться разные полезные промыслы и процветать благосостояние народа.

Бабье лето 1795 года было щедро разными древесными плодами: осыпались орехи, прогибались ветки, рясно усыпанные янтарными яблоками, тяжелели виноградные грозди. Вечерами на город и порт опускалась дымка, с моря тянуло холодной сыростью, приближалась пора осенних туманов. Подгулявшие греческие матросы в кривых припортовых улочках горланили песни и задирали прохожих.

Уж очень тревожным было последнее письмо от Настасеньки.

– Девочки растут, не видя отца, и я извелась тоскою, – писала она. – Папенька плох.

Однако оставить Одессу по партикулярной надобности Осипу Михайловичу было не дано без высочайшего соизволения. На третье обращение, отправленное в Петербург оказией, был получен ответ.

Платон Александрович Зубов 17 октября 1795 года писал: «На прошение ваше ее императорское величество позволяет вам по окончании предположенного в этом году строительства в удобное вам время приехать в Петербург на столько времени, сколько домашние дела потребуют».

В 1796 году намечались большие работы в городе по возведению домов и разных хозяйственных сооружений. Но Осип Михайлович мыслями уже был далеко от черноморского детища, от волноломов, причалов и кораблей, стоящих на якорях.