Адмирал Де Рибас

Вечерами к Логинову приходила жена, брала улов в связках и шла по стежке вверх. Жену Логинова еще в девках поясырили татары, и жила она в кибитке эдисанского мурзака. Того мурзака насмерть порубил пан Волк-Ломиновский, а того Ломиновского за разбои в Украине и в польской стороне схватили сторожевые казаки и судили его войсковым судом, однако не повесили, потому как он сам по себе неизвестно от чего помер. Жена Логинова, еще не старая, а скорее ладная, она везде была в пору: и в церкви, и в хозяйстве, и в добром смотрении за мужем. На удивление и то, что Логиновым Бог дал Сыновей-близнецов. Старшего они крестили Осипом, а младшего Дмитрием, кликали же Микешкой. В восприемниках были сообразно – адмирал де-Рибас и хорунжий Дмитрий Гвоздев. Теперь в Одессе было два Микешки: Микешка-большой и Микешка-малый, который пока бегал без штанов, но уже поглядывал на коня под седлом, а также на егорьевский крест батьки. По всему было замечено, что из малого Микешки выйдет лихой казак, а возможно и полковой есаул.

Жена Микешки Гвоздева, что приходилась дочерью Мотре – жене Кирилла Логинова, тоже родила, притом хлопца, а между тем в Одессе более нужны были девки, потому мужиков здесь и так замечалось в большом избытке, почему многие из них сидели в бобылях. И все это несообразие продолжалось до прибытия в Одессу на постоянное поселение из Польши чиншевой шляхты, всего восьмидесяти семей. По исчислению оказалось, что среди той шляхты поболее будет баб и девок, нежели мужиков. Но опять же, шляхтянки были исповедания католического, а здешние бобыли православного звания. Но баба, как известно, даже при том, что она шляхтянка, в вере не сильна, особливо когда речь идет о замужестве ее за домовитого и крепкого мужика. Чиншевые шляхтичи по охоте шли кто в какое ремесло, кто в купечество, а кто брал землю и становился сельским хозяином.

Был и такой случай, когда одна весьма пригожая шляхтянка отказалась идти замуж за достойного шляхтича и заявила своим родителям – пану и пани Щуцким, что она лучше пойдет за бессрочно отпускного унтер-офицера Степана Березова, у которого были два егорьевских креста и более того – черные усы. При одном виде этих усов у здешних девок и даже замужних молодиц возникало желание целоваться с Березовым, хоть тут, между прочим, недалеко и до греха. Словом, та шляхтенка превратилась в Березиху и перекрестилась на Степаниду, несмотря что была Зосей. После венчания Степанида-Зося установила столь неусыпное глядение за усами Степана, что ни одна, даже самая отчаянная девка или молодица и во сне не смела глядеть в его сторону. Ходили слухи, что в березовской избе при егорьевском кавалерстве Степана во всем решительную поверхность имеет Степанида. На заутрене в адмиралтейской церкви святой Екатерины на видном месте стояла Степанида с егорьевскими крестами.

Бессрочно отпускному унтер-офицеру Степану Березову отбили заимку за греческим форштадтом, на целине велели землю пахать и сеять, что угодно Богу и обывателям полезно, равно к прибыльности государства российского и его, Березова, выгоде.

Поначалу Березов лопату называл палашем, а заступ карабином, но после пообвык и вышел из него весьма исправный хозяин, а Степанида стала при нем славной господаркой. Березовых в городе и на хуторах называли Драгунами, и то уличное прозвище перешло от их детей к внукам. Жито и пшеница у Драгунов в год 1796 вымахали в человеческий рост. На ниве Степан, однако, был виден по высокой стати. Степанида в рост не пошла, потому совершенно скрывалась в хлебах, отчего Степан впадал в большое беспокойство и немедля принимался искать ее. У Драгунов были добрые лошади, а коровы волочили вымя чуть не по земле. Скот, не исключая трех дюжин овец, выпасался на городском выгоне, который здесь называли левадой или толокой. Усадьба Березовых была обнесена каменным забором, и бегали там здоровенные псы-волкодавы, что в ту пору было обычным и в других дворах Одессы и окрестных хуторов. Во дворе Березовых кудахтало и гоготало много всякой живности: куры, утки, гуси и даже цесарки с индюками.

Степан на полевые работы выходил с наступлением ранней весны. Посевная страда в здешних южных краях начиналась прежде, чем в его родных поморских, – уже в конце марта, когда степь одевалась молодой яркой зеленью и появлялись голубые подснежники. По балкам бежали вешние воды, наполнялись водою запруды. В ту пору зеленели и кустились озимые хлеба. Драгуны выгоняли на леваду застоявшийся на сухих кормах скот. После первого весеннего потепления порой ненадолго возвращались холода, мелкий зябкий дождь переходил в мокрый снег. Этим примечательной была Явдоха – время прощания с зимой. Выпасать ранней весной на городских лугах стельных коров и жеребных кобыл Степан остерегался. От промерзшей, покрытой инеем травы случались выкидыши. По опыту Степан знал, что, как бы не была тепла первая и вторая половина марта, но коль муха не ожила, бабочка не вывелась, пчела не вылетела – быть холоду. Верные приметы весны: жуки ползут, муравьи принимаются за работу, божья коровка греется на солнце, птица начинает строить гнезда.

Дверь в избу Драгунов была низкая. Каждый, кто заходил туда, принужден был кланяться, чтоб не зашибиться головой о верхний брус. У стены большой светелки, у притолоки были устроены поперечные жерди для праздничной одежды, а в сенях точно такие жерди – для прочей.

В углу большой светелки был киот. В почерневшем от времени окладе светился добротой и скорбью лик богоматери с младенцем.

Анастасия Ивановна жаловалась Параше на одиночество. Осип Михайлович то на эллингах, то на моле, то на градских строительствах хлопочет день-деньской, а ее для него словно бы и нет.

В то же время в город через Тираспольскую заставу въехал большой рыдван. В упряжке была четверка лошадей цугом, с форейтором. За рыдваном следовал добрый десяток конных, которые составляли сопровождение знатной персоны. В рыдване сидела боярыня Анкуца Кодэу.

Анкуца была прежней Анкуцей. Она ни чуточку не изменилась. Она была также прекрасна, также чувствительна и неистова, как в те времена. Это была совершенно сумасшедшая ночь. Как и там, в Яссах, их ночь продолжалась до первых петухов. Наступило пробуждение и они вернулись к окружавшей их действительности. Де-Рибасу полагалось ко времени быть у причалов, где под надзором десятников и унтеров рабочие и солдаты били сваи. Анкуца уснула, ее чувственные губы были чуть приоткрыты, два ряда ровных жемчужных зубов, нежный овал лица, длинные ресницы, тонкие брови чуть в разлет, завитушки темных волос у висков. Она дышала глубоко и ровно. Он бережно поцелова ее в щеку. Она вздохнула, но не проснулась, продолжая спать безмятежно и умиротворенно.

Работа на сваях была каторжной. Сырой ветер полоскал рваную одежду рабочих, под которой бугрились мышцы, мозолистые руки вздымали тяжелые молоты и опускали на толстые бревна, которые неохотно, с натугой входили в грунт. Оглядев свайные работы, де-Рибас отправился на строящийся эллинг. Еще издали он увидел коренастую стать де-Волана, который распекал подрядчика. Де-Рибас понял, что речь идет о партии гнилых досок, вчера доставленных гужом из Маяков. При обычных обстоятельствах Осип Михайлович непременно вошел бы в разбирательство, подрядчика непременно обложил бы и обложил бы как следует.

В этот раз он едва кивнул де-Волану и прошел мимо. На его пути встретился архитектор Портарий, с которым он в обычное пререкательство не вступил. И вообще он определил, что ему, пожалуй, ходить в порт не следовало. Появление Анкуцы при сложившихся обстоятельствах внесло в его жизнь полную сумятицу, перевернуло весь сложившийся здесь уклад. У него было чувство, точно вскрылись его старые, давно зарубцевавшиеся раны.

– Хозе… Милый Хозе. Дорогой мой Хозе, – Анкуца с нежностью гладила лицо де-Рибаса. И в этом было все: ее безграничная любовь и радость встречи после долгой и утомительной разлуки. – Бедный мой Хозе, постарел, подурнел, появилась седина. Хозе…

– А ты хороша. И даже более прежнего.

– Почему ты меня ни о чем не спрашиваешь, Хозе? Тебе должно знать, что у тебя сын, Хозе. Он похож на тебя, Хозе.

– Как ты решилась на путешествие?

– Это не сложно. Ведь я знала, что еду к тебе. Я должна была видеть, слышать тебя, Хозе, сказать тебе о Матееше. Хозе, мой милый Хозе, – Анкуца продолжала с нежностью гладить лицо де-Рибаса. – Я совершенно свободна, дорогой мой, я вольна, как птица. Я теперь очень богатая вдовушка, Хозе, у меня много денег и я могу жить где хочу и как хочу. Мы уедем с тобой в Италию, купим в Неаполе на берегу залива большой дом, уедем в твой Неаполь, уедем в твое королевство, где всегда голубое небо и яркое солнце, где вокруг веселье и песни. Мы обвенчаемся, Хозе, ты станешь моим мужем. У нас будет все: ты, я, Матееш, дворец, богатый выезд. Мы будем счастливы, Хозе. Оставь службу. Ты уже адмирал, у тебя много разных отличий. Что тебе еще надо? Здесь так скверно: камни, бревна, ужасные люди, всколоченные бороды. Здесь много грязи, Хозе.

– Мы поговорим об этом завтра, дорогая. То, что ты предлагаешь – прекрасно, но я не смею это и в мечтах держать. Это слишком прекрасно. Такое в жизни не бывает.

– Хозе, милый, хороший мой Хозе, ты умница и знаешь, что многое в этой жизни зависит от нас. Оставь эту ужасную службу, мрачную пустынную страну, дикий народ, уедем в Италию.

Объявился Микешка. Шел он вразвалочку, пощелкивая семечки. В обычное время, занятый обычными строительными размышлениями, де-Рибас Микешку не заметил бы, но время было не то.

– Чего ты здесь?

– Тебя ищу. Настасья Ивановна изволят тревожиться.

– Скажи ей, что я занят по службе. За недосугом ходить домой – эти дни буду в казармах.

– Хозе, дорогой мой Хозе, уедем отсюда. Ты ведь любишь меня, Хозе. Неправда ли, мой милый, мой дорогой, мой единственный Хозе.

– Люблю. Но обстоятельства выше моих чувств и личных желаний. Как сказать тебе, дорогая… Есть понятие – долг. Я раб долга, на мне его беспощадное бремя. Это долг перед людьми, которым я обязан заботой, порядочностью, с которыми мертвым узлом связана моя жизнь. Увы! Моя жизнь подчинена предопределением Всевышнего и я не имею сил, чтобы отступить. Мне казалось, что я люблю жену, что мне Господь дал детей, что я солдат чести, что мое продвижение по службе успешно, что я отмечен отличиями, которые меня возвышают над другими, так мне казалось, пока я не встретил тебя. Мои чувства к тебе принесли мне радость и принесли страдания.

– Ты решительно отказываешься ехать?

– Да, дорогая, решительно.

– Запомни – твое счастье в твоих руках, Хозе. Недостатка в желающих моей руки и сердца нет. Я молода, хороша собой и богата, Хозе.

Она и в самом деле была хороша. Глядя на нее долгим задумчивым взглядом, де-Рибас переживал трудную минуту. Он был на грани надлома, который мог привести его к необдуманным действиям, с разрушительными последствиями: потери семьи, крушения карьеры, распада тех идеалов, которыми он дорожил и которым следовал. Он был в том опасном возрасте, когда седина бьет в бороду, а бес в ребро. В эти часы она набирала над ним неодолимую силу – женщина, вошедшая в его жизнь против правил.

– Я люблю тебя, Анна, – прошептал он. – Я чувствую к тебе то, чего во мне не было ни к одной женщине, когда-либо стоявшей на моем пути. Я готов оставить все и пойти за тобой в неведомое. Тебя ко мне привели чувства, потому что я сильный, я облечен властью над людьми, я – заслуженный генерал. Ты молодая, ты очень молодая, Анна. Я почти на двадцать лет старше тебя. Выдержит ли твое чувство испытание превращением меня из генерала в стареющего обывателя в партикулярном платье, без положения в свете, живущего на твои средства? Ты долгие годы будешь молода и хороша. А я – увы! – Я не святой, Анна. Я очень грешен, разное было в моей жизни и в отношениях с женщинами, Анна. Ты пришла в мою жизнь и я принял тебя, меня увлекла твоя внешность, твое тело, потому я погрузился в наши отношения, очертя голову. Тогда у тебя и у меня была своя дорога и мы разошлись. Теперь наши пути вновь сошлись. Но к добру ли, Анна?

– Авва-эффенди вам низко кланяется, – с этого началась беседа Осипа Михайловича с Филадельфи. – Его мечта исполнилась. Он живет в собственном доме на берегу Босфора. При российской миссии, как было раньше, – не состоит. Благочестивому османлису неприлично быть в услужении неверным. Произведенный в высший чин за усердие на мирных переговорах в Яссах, Авва-эффенди, да продлит дни его аллах, при Топ-капы[48] важная персона.

– Прекрасно, господин Филадельфи, я в восторге, – улыбнулся Осип Михайлович. – Поскольку Авва при дворце падишаха – мы своевременно будем знать о замышляемых Портой подлостях против империи Российской.

– Авва-эффенди шлет русскому паше копии составленных военными инженерами прожектов по восстановлению Портой приграничных с Россией крепостей в Аккермане, Исакче, Бендерах и Хотине с указанием, какие в них будут размещены гарнизоны по числу пехоты, конницы и крепостных пушек, равно сведения о запасах пороха и снарядов. За все это Авва-эффенди просит бакшиш этак тысяч на пять-шесть серебром.

Анастасии Ивановне, пожалуй, не следовало жаловаться на свое одиночество. Правда, здесь не было эрмитажей, но де-Рибасы держали открытый стол для чиновников высших рангов. В их доме часто бывал градоначальник Григорий Кирьяков с цветами, которые он почтительно презентовал хозяйке. Ежели с де-Воланом разговор был более о строительстве, то с Кирьяковым – о поселениях и приобщении обывателей к полезным промыслам. Несмотря на громадность его стати, Кирьяков был подвижен и не имел дурной привычки курить за столом. Было в нем много почтения и рассудительности ко всему, о чем бы не шла речь. Что в городе, на хуторах, равно во всем здешнем крае селятся разные народы, Кирьяков находил соответственным высшим намерениям правительства и пользам Российского государства, состоящим в приумножении промышленности, в строении городов и селений во вновь приобретенных землях. Каждый народ, утверждал Кирьяков, имеет свою прилежность. Малороссы весьма надежны в сеянии хлебов, особенно гречихи и пшеницы, по здешним обстоятельствам их можно обращать в заграничный торг. Они же искусны в разведении различных скотин, более лошадей и волов, на которых имеют обыкновение ездить и перевозить грузы. Природные россияне хороши по рыболовству, охоте на дичь, разведению пчел, а также в деревянном строительстве. Лучшего плотника, нежели россиянин, не сыскать. Греки незаменимы в мореходстве и в заграничном торге. Евреи обогащают город нужными ремеслами и мелочным торгом. Молдаване знамениты кукурузой, древесными и виноградными плодами, которые употребляют как в свежем, так и в засушенном виде, отчего те плоды полезны в разное время, не исключая зиму. У болгар овощи необычайной величины, равно имеют прочие достоинства. Поляки в каждом деле умельцы, когда бы можно, то верховодили всеми в здешнем крае народами. Колобродны. За ними должно иметь смотрения поболее. Армяне известны как народ, ко всем полезным делам имеющий расположение, а также весьма башковитый. Посему завлечение их в эти места тоже весьма желательно.

– Какого мнения вы, Григорий Семенович, о зазывании к нам итальянцев и немцев? – спросил де-Рибас.

– Из немцев поселены в Одессе лишь несколько семей, ушедших из Германии по соображению несходства их религии с тамошними исповеданиями. Это в некотором роде сектанты. Замечено, что немцы в устроении их жизни, а также в прилежании к земледельческой промышленности и к разным ремеслам довольно для других примерны.

Кирьяков не знал, а потому и не сказал, что первые меннониты в Екатеринославской губернии появились на фургонах, куда были впряжены ранее здесь невиданные коняги-битюги. Это случилось в 1787 году. Всего их было 510 мужиков и 400 баб. Платье на всех было домотканное, но доброе и чистое. Меннониты были нетерпимы к насилию. Из прежних мест жительства они уходили потому, что не хотели отбывать войсковую повинность. Отказавшись от меча, меннониты крепко взялись за орало. Землю они пахали глубоко, сеяли ко времени, на посевы у них шло лучшее зерно. Выращивали они пшеницу, но бывало, что и рожь. У молдаван меннониты стали перенимать кукурузу. В 1795 году, когда в Одессе зерно пошло на заграничный торг, то негоцианты за четверть ржи давали по шесть рублей ассигнациями, за кукурузу вдвое больше. Правда, кукуруза требовала и гораздо большего ухода, но меннониты в трудах были прилежны, особо проворны в каменном строительстве.

– Что до итальянцев, то те более иных голосисты, – продолжал Кирьяков, – надо бы тем итальянцам соорудить домину, которая у них называется театрум, в той домине с разных сторон наделать чуланов, в чуланы напихать поболее обывателей, чтобы способно было им видеть и слышать итальянцев, поющих на разные голоса. В одночас можно бы играть на дудах, составляющих оркеструм. От таких увеселений у здешних обывателей было бы благочиние. Оттого и полиции меньше забот.

– Благородные занятия содействуют благородству характеров и располагают людей на благомыслие и добрые дела, – согласился де-Рибас.

Молдаване разных состояний, не исключая богатых купцов и бояр, шли в Заднестровье от неволи их господарей, которые были слугами султана и грабителями. Селились молдаване у Тираспольской заставы. Так возник молдавский форштадт, вскоре он стал называться Молдаванкой. Самым знаменитым жителем тут был Грицько Остудный, за него пошла вдова, потерявшая мужа при неясных обстоятельствах. Возможно, что он по какой-то причине удавился. Она держала Грицька в руках крепко. Хата, в которой жил Грицько со своей венчанной женой, была снаружи и внутри чисто побелена. Вдоль стен горницы стояли длинные лавки, которые здесь назывались канапками, посреди горницы – большой, покрытый скатертью стол, а в углу кровать, на ней целая гора подушек в вышитых наволочках.

Жену Грицька Остудного звали Еленой. С ней ему поначалу было уж очень трудно, так что он хотел было даже бежать или в крайности, по примеру ее первого мужа, удавиться. Жизнь для Грицька превратилась в чистое мучение. Елена принуждала его по субботам мыться в бане и менять подштанники, так что из него вовсе выветрился прежний дух. К борщу, вареникам, а также к иному прочему, что едят православные, она Грицька не допускала, пока он не вымоет руки. И уже чистое наказание было в том, что Грицьку строго было указано в горницу в сапогах и свитке не ходить и, упаси Боже, в таком виде не ложиться на кровать. Когда Елена замечала в хате или на хате какую трещину, то она тотчас же принуждала Грицька замазывать ее глиной и известью. Грицько делал то нехотя, но повиновался, поскольку жена имела над ним большую силу. Хаты и у прочих молдаван по обыкновению были подмазаны и чисто побелены, во дворах росли различные деревья и виноградные кусты, между ними бегали дети. При этом они не сквернословили, не ломали ветви деревьев и кустов, не курили цигарки, не били окна и не чинили другие непотребства.

В ту пору тут детей учили самую малость: вере в Бога, почитанию родителей и старших, в крайности чтению, письму и четырем арифметическим действиям. С сызмальства их принуждали в разные работы: подпасками у чабанов, табунщиков и чередников, погонщиками быков и поводырями коней при вспашке земли. Девчушкам полагалось быть под материнской рукой по домоводству. В праздничные дни дети с родителями шли в церковь, от того они знали послушание и страх божий.

В доме де-Рибасов бывал Пачиоли – мрачный бородач с Родоса. В его обществе были рассуждения о переселении греческих семей в Одессу, в окрестные слободы и хутора. Пачиоли утверждал, что это избавит множество православных христиан от турецкого тиранства, полного истребления и даст им надежное прибежище в этом крае.

Пачиоли говорил медленно, мучительно выискивая нужные слова, хоть на российской службе он был шестой год.

В мае девяносто пятого года по ходатайству де-Рибаса государыня подписала рескрипт. Грекам и албанцам, служившим в прошлую турецкую войну в русской армии и немало потерпевшим от разных лишений, у Одессы пожаловано было 15 тысяч десятин непаханной земли, велено ставить дома, сараи, кому надо гумна и другие строения хозяйственной надобности. Государыня велела также давать тем и вновь прибывшим грекам из казны достаточные для обзаведения ссуды.

На обеды к де-Рибасам стал хаживать избранный греками в попечители Кесоглу. Он неизменно был в красной феске с черной кисточкой и в широченных шароварах. От Кесоглу несло табачищем, отчего у Анастасии Ивановны едва не случалась мигрень. Как и Пачиоли, он говорил медленно и натужно на смеси российского с итальянским и малой толикой английского.

Анастасии Ивановне более всего претило, что Кесоглу бесстыже разглядывал Парашу. О своем возмущении она сказала мужу, на что Осип Михайлович улыбнулся и заметил, что Кесоглу мужик трезвый, исправный и к тому же вдовый, так что мог бы Параше и партию составить.

– Ну уж не скажи, милый, – возразила Анастасия Ивановна. – Только от духа его табачного одуреть можно. А на каком наречии она станет изъяснятца с ним?

– Я вот, душечка, пожил в России и российской словесностью овладел так, что стал неотличим от природного россиянина. В юности, как ведомо тебе, я с папенькой говорил по-испански, поскольку он родом из Барселоны, с маменькой – по-английски, как природной ирландкой, с приятелями по-итальянски за службой моей в конном полку его величества короля обеих Сицилии, а когда перешел в русскую армию, то вскоре заговорил на российском диалекте с довольной в том ясностью. Так что, Настасенька, не святые горшки обжигают.

Когда Осип Михайлович уходил на службу, а Параша возилась на кухне, Анастасия Ивановна усердно читала привезенные из Петербурга книги: роман месье Нугарета «Парижская дура, или От любви и легковесности происходящие дурачества», а также повесть «Вертопрашка, или История девицы Бетси Татлес». Она была без ума от разных любовных историй, таких, однако, где более веселья, нежели грусти от неразделенных чувств или какой невозможности возлюбленным соединиться вместе.

Как-то Параша принесла в дом корзину померанцев, до которых Анастасия Ивановна была большой охотницей. Эти чудные фрукты, сказала Параша, растут в той земле, откуда Кесоглу родом. Еще просила бы она Анастасию Ивановну вступиться за нее, Парашу, перед барином Иваном Ивановичем и стать посредницей в испрошении ей вольной. Анастасия Ивановна была довольно огорчена в понимании, что Параша затеяла разлуку. Обнявшись, они стали реветь, как две дуры. Под вечер Параша ушла на кухню готовить ужин Осипу Михайловичу. В большом расстройстве, можно сказать с мигренью в голове, Анастасия Ивановна закрылась в спальне.

На ужин Осип Михайлович притащил Пачиоли и Кесоглу. Параша в услужении им бегала, будто угорелая. Ужинали на веранде, без Анастасии Ивановны. Параша оттого была весьма огорчена, потому что в этот раз она приготовила к столу гуся с печеными яблоками и черносливом. Гусь был в подрумяненной корочке на яблочном соку. Невыход Анастасии Ивановны к вечернему столу Параша истолковала как ее нежелание видеть Кесоглу, и была недалека от правды. После Анастасия Ивановна сама утверждала, что лучше бы глаза ее на этого Кесоглу и вовсе не глядели.

Погода была тихая, безветренная, с прохладной приятностью, здесь на юге наступающей после жаркого летнего дня. Совершенно безоблачное небо, полная луна и множество ярких звезд – тоже примета юга. Вдали горел фонтанский маяк, а внизу корабельные огни. Время от времени поскрипывали якорные канаты. Удивительно хороша была слышимость в вечернюю пору. У пристани глубина залива составляла всего одну сажень, якоря засасывало песком, отчего и приходилось их со скрипом то подымать, то опускать. Предстояли дноуглубительные и одновременно дноукрепительные работы.

Большой Карантинный мол сооружался в пять колен с направлением на норд-норд-вест. Берег крепили сваями. Карантинной гавани для судов, прибывающих из зарубежных стран, полагалось стать сердцевиной порта.

Пока вход в Карантинную гавань оставался открытым всем ветрам. Норд-норд-вест и норд-норд-ост для судов, швартовавшихся здесь, были не только беспокойны, но и опасны. Волна била суда бортами, бросала на причалы. Были случаи, когда корабли, пришвартованные в гавани, терпели тяжелые беды. Весной крупный греческий бриг с бортом, проломленным ниже ватерлинии, пошел ко дну. Корабль стоял под загрузкой на Архипелаг, когда разыгрался свирепый ост, перешедший в норд-ост. Для подъема затонувшего судна были привлечены портовые рабочие и воинские команды.

Осип Михайлович и Анастасия Ивановна бывали в только что поставленном доме младшего брата и деверя – Феликса де-Рибаса. Дом его был открыт для негоциантов, славился гостеприимством и обильными застольями. Тут велись деловые переговоры с негоциантами и заключались различные контракты. Когда французы вторглись в пределы Италии, Феликс и Октавия де-Рибасы дали прибежище королеве обеих Сицилий Каролине и ее сыну Леопольду. В русской военной службе Феликс состоял, в отличие от Осипа Михайловича, иностранноподданным. По выходе в отставку в обер-офицерском чине он получил должность консула королевства обеих Сицилий с распространением его деятельности на все порты Черного и Азовского морей.