Полковник трех разведок

– Считаю, что в партийных структурах выводы ваши будут расценены как «непростительное сгущение красок, нацеленное на подрыв доверия к ГРУ и вообще ко всем органам госбезопасности. А также на полную их дезорганизацию».

Лишь на какое-то время брови Крысолова застыли где-то под густой сединой волос. Однако он очень быстро овладел собой.

– А не допускаешь, друг служивый, что, наоборот, парторганы воспользуются мнением опытного разведчика, дабы прочистить наконец штурмовые порядки всей нашей послевоенной армейской разведки?

Пеньковский воинственно рассмеялся. Он уже входил в образ ценнейшего агента британской разведки, причем, хотелось бы верить, полковника этой разведки, о котором, – как о «борце против советской военщины, которая, исходя из своей агрессивной политики ядерного шантажа, подталкивает мир к третьей мировой войне», – вскоре узнает весь мир.

Причем узнает именно в таком статусе – не предателя, нет, а, наоборот, патриота «всё еще той, истинной России». В ипостаси «мужественного борца против разгула советской, коммунистической военщины…» или что-то в этом духе, – горячечно вылавливал из памяти некие пропагандистские штампы да ярлыки. А посему Родов, это «служебное ничтожество», уже не вызывал у него ни уставного страха, ни просто элементарного уважения.

Как человек воспитанный и предельно осторожный, он конечно же не станет доводить отношения с Родовым до конфликта и вообще демонстративно «охлаждать» их. К чему? По существу, они уже пребывают в разных политических измерениях, в разных мирах.

– Не допускаете, генерал, – впервые за все время знакомства обратился к нему Пеньковский, пренебрегая уставным обращением «товарищ», – что «расчищать» примутся именно с вашей должностной кандидатуры? Разве не вы главный у нас, в ГРУ, по внутренней безопасности, считай, по всему нашему «управленческому Смершу»? Не вас ли принято считать последней контрразведывательной надеждой Генштаба?

– Представь себе, полковник, воистину последней. Причем считают не зря. Имеются все основания; послужной список наград и поощрений – тому подтверждение.

Полковник демонстративно взглянул на настенные часы, давая понять, что крайне ограничен во времени, однако генерала это не остановило. Родов не был его шефом, даже когда Пень-Пеньковский, как, и в самом деле, именовали теперь полковника в коридорных кулуарах, все еще числился в «штурмовых порядках» ГРУ. Что уж говорить о нынешних временах, когда согласно государственно-административной «табели о рангах», то есть по партийно-номенклатурному статусу своему, генерал и вовсе топтался на ступеньку ниже.

К тому же только ленивому в Главном разведуправлении неизвестно было, что Пеньковский все еще пребывает под покровительством своего «фронтового бати», маршала Варенцова. Во всяком случае, сам полковник никогда и никому забыть об этом не позволял. Единственное, что формально пока еще возвышало над ним генерала, – его воинское звание. Однако полковник Пеньковский был уверен, что и это различие, судя по ситуации, очень скоро будет устранено.

– Собственно, я навестил тебя, друг служивый, по совершенно иному поводу, – вдруг спокойно, миролюбиво произнес генерал. – Агентура сообщает, что сегодня ты встречаешься с неким британским подданным, мелким промышленником, который прибыл в Москву в составе официальной делегации, и якобы исключительно ради налаживания деловых связей.

– Именно так, для налаживания деловых связей, – с нотками вызова в голосе, подтвердил Пеньковский.

– Ну да, ну да, понятно. В свете новых веяний этой самой, как именуют ее на Западе, пресловутой «хрущевской оттепели».

– В самом деле, «оттепели», без какой-либо «пресловутости», – вежливо, но в то же время назидательно уточнил полковник.

– И я – о том же.

– Тогда неминуемо возникает вопрос: а что в этой тривиальной истории вас, генерал, больше всего возмущает: воплощение в жизнь «пресловутой хрущевской оттепели», или же пригревшийся под лучами этой «оттепели» довольно известный британский бизнесмен, готовый налаживать экономические отношения с нашими предприятиями? Показывая, таким образом, пример другим бизнесменам и всем зарубежным деловым кругам. Вон корреспонденты ведущих британских, американских и прочих газет копытами землю роют, ожидая старта переговоров; поскольку давно придумали заголовки для сенсационных сообщений на первых полосах своих изданий.

– А, по-моему, этот проходимец Гревилл Винн, – всего лишь завербованный на время, для разового использования, британский агент, который и близко не стоял рядом со сколько-нибудь профессиональным разведчиком.

– Поскольку всегда оставался бизнесменом.

– Он такой же бизнесмен, как и разведчик. Мелкий агент на зарубежных побегушках – только-то и всего.

– Не сомневаюсь, что, как человеку, который с одинаковой ревностью служит и в военной разведке, и в Управлении контрразведки КГБ, вам, генерал, доподлинно известны не только конкретный род занятий этого британца, но и его биография. Непонятно только, зачем вы затеяли весь это разговор со мной. Хотя прекрасно знаете, что организацией приезда Винна и всей британской делегации занимался не я.

– Потому и затеял, друг служивый, что хочу предупредить: тебе подставляют дешевого провокатора, который при малейшей попытке войти к нему в доверие растрезвонит об этом на всю Европу. После чего тебя не только оставят без дипломатического паспорта и выездной визы, но и снимут с должности как окончательно скомпрометировавшего себя в работе с иностранцами.

В этот раз ухмылка Пеньковского выдалась еще воинственнее. Он уже постепенно начал привыкать и к ухмылке этой, и к высокомерной напористости. Он все больше входил в образ аристократа, временно оказавшегося в гуще плебса, но позволившего себе не забывать о своем происхождении.

Что же касается дипломатического паспорта, визы и самой службы, то всё это он уже слышал от «леди» Курагиной. Однако подобными предостережениями его не остановишь.

– Мне хорошо известно, – храбро парировал полковник, – что наша доблестная госбезопасность отслеживает этого «буржуя-пилигрима» давно. Причем во время нынешнего вояжа ведет его от самого Лондона. Но точно так же давно господин Винн пребывает и в моей личной разработке; а буквально через сорок минут, – демонстративно взглянул теперь уже на наручные часы, – должна состояться встреча с ним.

– Ничего страшного, господин британец подождет. Тем более что до «Националя», где намечена ваша встреча, рукой подать, – вновь попытался генерал поразить его информированностью. – Надеюсь, вас, полковник, не нужно инструктировать по поводу того, какого рода сотрудничество с господином Винном нас действительно устроило бы?

– Окажите такую услугу, товарищ генерал. Даже не помню, кто и когда инструктировал меня в последний раз.

Тон, в котором последовала эта словесная оплеуха, был настолько вызывающим, что Родов невольно отшатнулся. Это уже было чересчур. Пеньковский и раньше позволял себе некоторое высокомерие, но все же был осмотрительнее.

– Вы-то хоть не сомневаетесь, что имеете дело с британским шпионом? – в буквальном смысле окрысился на него генерал.

Теперь он вел себя так, словно перед ним оказался очередной «потерявший пролетарскую бдительность» чиновник. Правда, пока еще не до конца запуганный, а потому «не до конца осознающий…». То есть возникла классическая для «хрущевской оттепели» ситуация, когда «то-ва-рищ все еще, и пока еще, недо-по-ни-мает», однако с «ночным воронком» приходится повременить.

– Не могу же я предположить, что нам подставляют человека, совершенно не связанного с разведкой. С моей стороны это выглядело бы наивно.

– Чтобы не сказать: «политически незрело».

– Тем не менее существует жесткая установка: работать с Винном исключительно «чисто». Как с бизнесменом, который прибыл в составе делегации английских промышленников и специалистов с самыми благими намерениями. И никаких попыток заподозрить, спровоцировать, а тем более изобличить в шпионской деятельности не предпринимать.

– Это ж кто дал такую установку? – подозрительно прищурился генерал, постепенно стирая грань между дружеским разговором и щадящим допросом.

– Не будем уточнять, кто конкретно. Важно, что мы должны продемонстрировать миру свою готовность развивать деловые экономические отношения со всеми, в том числе и с представителями западных стран. Причем, уточняю: это уже не просто приказ, это политическая установка Политбюро и ЦК, которую лично я намерен выполнять неукоснительно. Так что накапливать компромат, если только будет что накапливать, – это уже дело парней из госбезопасности.

– Которые тоже получили директиву: особо не засвечиваться, – неожиданно признал генерал. – Никаких официальных претензий британцам не предъявлять, вербовкой не заниматься и на шпионские скандалы не провоцировать. С представителями сволочной зарубежной прессы тоже вести себя предельно деликатно. Непонятно только, как в подобной ситуации можно полноценно работать?

– Вот видите, – усмехнулся Пеньковский, – всё очень быстро прояснилось. А теперь прошу прощения – тороплюсь. Служба, знаете ли.

– Да-да, понимаю, – тоже поспешно поднялся Родов. – Я, собственно, чего приходил, – расстегнул он папку. – Появилась служебно-информационная брошюра о суде по делу известного вам генерала Власова, а также его приспешников – целого ряда белых, а затем уже и германских, генералов: Петра и Семена Красновых, князя Султан-Гирея Клыча, Андрея Шкуро, группенфюрера, то есть генерал-лейтенанта войск СС, фон Панвица, который курировал русские казачьи части как представитель высшего германского командования; и всех прочих, приговоренных в начале 1947 года к смертной казни через повешение.

– И… что из всех этих сведений следует? – непонимающе, демонстрируя бычью тупость, уставился на генерала Пеньковский. – Да, Военная коллеги Верховного суда вынесла приговор… Да, всех их повесили. Общеизвестный факт. В связи с чем, в таком случае, возбуждается интерес к нему?

– Если коротко, эта брошюра – мой личный экземпляр. А сам очерк написан по материалам трибунала, причем, судя по всему, без особой цензуры; так что сам понимаешь…

– Ну, во-первых, суть этих материалов мне известна. Во-вторых, все это – дела давно минувших дней.

– Не таких уж и «давно минувших», – заметил Родов, теперь уже отчетливо понимая, что, после мимолетной пикировки, вручение этого «предательско-расстрельного чтива» явно выглядит неуместным. – Пятнадцать лет после войны – всего-то. И вообще советую прочесть: много поучительного, особенно для тех, кому позволено бывать в капиталистических странах.

– А при чем тут – «позволено не позволено»? Ваша бы воля, товарищ генерал, так вы бы всех нас, всю страну, за колючую проволоку загнали, чтобы в любую поездку, даже в соцстрану – только по амнистии.

Услышав это, Родов очень пристально, с ангельским умилением, присмотрелся к полковнику. Это был взгляд следователя, которому наконец-то удалось выбить у подследственного нужные показания. «Вот мы и раскрылись! – явственно прочитывалось в ястребином выражении его лица. – И правильно! И давно бы так, ради облегчения души! Только умолкать не нужно. Колись, колись, раз уж начал».

– А что значительная часть вражеской агентуры до сих пор появляется у нас из фронтового прошлого, с психологией и мировоззрением «власовцев», – для вас, полковник, это что, ново?

– В любом случае распространяться о том, что в Великую Отечественную десятки тысяч пленных красноармейцев верой и правдой служили рейху, да к тому же под эгидой СС, – непатриотично. Сам тот факт, что обе эскадрильи власовцев – истребительная и бомбардировочная – пребывали под командованием Героев Советского Союза чего стоит!

– Значит, вы все-таки в материале, – теперь уже откровенно пытался подловить Пеньковского этот гэрэушный «крысолов».

– А шестьдесят тысяч штыков под занавес войны – в одной только первой дивизии РОА? Поневоле возникает вопрос: – в свою очередь, откровенно давил Пеньковский на генерала, – может, для СССР эта война действительно была еще и гражданской? В продолжение той, приснопамятной, из которой весь этот белогвардейский генералитет и возникал? Будем и дальше продолжать наш урок политического ликбеза или же благоразумно остановимся?

Родов уже понял, что, явившись к Пеньковскому, да к тому же на территорию его «парафии», он допустил психологическую ошибку. Тем не менее пришел все же не зря. Генерал вдруг открыл для себя, что тихони Пня-Пеньковского, который одинаково неуютно чувствовал себя и в среде фронтовиков, и в среде дипломатов, не говоря уже о товариществе профессиональных разведчиков, больше не существует. Его представления о полковнике явно устарели, потому что буквально в последние месяцы он вдруг забурел, заматерел, выработал в себе волчий оскал, почувствовал себя гражданином Свободной Европы, а то и «гражданином мира».

Конечно, в творческой среде теперь это сплошь и рядом. «Оттепель», видите ли! Но ведь в творческой же, а не в кадрах военной разведки!

В самом деле, получив индульгенцию на право общения с иностранцами, причем где угодно и по любому поводу; ощутив приволье зарубежных командировок и предательский привкус «забугорья», Пеньковский окончательно потерял страх – и перед службой внутренней безопасности ГРУ, и перед парнями из КГБ, да что там – перед самой Системой. А человек, потерявший страх перед Системой, неминуемо оказывается за «точкой невозврата», а значит, за расстрельной чертой.

Дня два назад Родов просмотрел агентурную сводку «по Пеньковскому» отдела наружного наблюдения городского управления КГБ. При таком наличии «компрометирующих связей» любой другой офицер ГРУ давно оказался бы в «бериевских подвалах». Этого же пока что не трогают. Вопрос: долго ли так будет продолжаться?

Генерал подошел к трафаретно забитой трудами классиков марксизма книжной полке и только тогда, усмирив свою гордыню, как можно спокойнее произнес:

– Все же, мой тебе, друг служивый, совет: в этих судебных материалах по Власову и власовцах действительно много житейского, самым суровым образом поучительного. Даже не представляешь себе, полковник, – добавил уже от двери, – сколько и насколько там всего поучительного. Двое суток даю для знакомства, с жестким возвратом.

Ушел Крысолов, так толком и не попрощавшись. Однако никакого впечатления на Пеньковского это не произвело. «Похоже, этот, отслуживший свое «старый медный котелок» что-то заподозрил? – холодно отметил про себя, не предаваясь ни малейшему волнению, и принялся механически перелистывать оставленную генералом книжонку. – Хотя, кто бы на его месте не заподозрил, видя перед собой человека, собирающегося в очередную командировку в капстрану?»

«Генерал Благовещенский», – задержал он взгляд на знакомой фамилии. Весной сорок пятого один военюрист просветил его, что на самом деле Русская освободительная армия (РОА, или по-окопному «русская армия предателей») начала зарождаться по инициативе именно этого генерала, Благовещенского. Причем задолго до того, как в плену оказался Андрей Власов. Дескать, еще в сентябре 1941 года Благовещенский обратился к командованию вермахта с предложением сформировать из красноармейцев воинские части, которые бы сражались на стороне рейха. То есть Власов попросту украл его идею, или, точнее, своевременно «примазался» к ней.

Впрочем, встретились они – Благовещенский и Власов, – как явствовало из брошюры, еще находясь в плену, в Берлинском, особом (подчиненном отделу пропаганды Генштаба вермахта) лагере военнопленных. Вместе с бывшим «генералом-любимцем Сталина», Благовещенский прямо там, в лагере, создавал Русскую трудовую национальную партию. Кроме того, активно занимался выявлением среди военнопленных коммунистов, политработников и евреев. Однако в 1945-м, уже после капитуляции рейха, американцы выдали его представителям советских властей в Германии. Так что, по иронии судьбы, осужден и казнен он был тоже вместе с Власовым.

«Однако ни Британия, ни США капитулировать не собираются, – воинственно заключил Пень-Пеньковский, покончив с нервным просмотром этого текста. – Ни о какой выдаче советским властям теперь уже и речи быть не может. Наоборот, в случае ареста, Запад сделает все возможное, чтобы освободить тебя. Скорее всего, обменивая на одного или нескольких советских шпионов, задержанных в Британии. Из тех, которых сам же и сдам», – презрительно оскалился полковник. И в оскале этом уже просматривался некий самурайский фатализм.

Опустившись на заднее сиденье «Волги», полковник велел водителю ехать к отелю «Националь» и, все еще теребя в руках брошюру, запрокинул голову, словно бы собирался подремать. Водитель, отставной старшина погранвойск и внештатный сотрудник КГБ, до сих пор представавший перед шефом как человек покладистый и в доносах своих обходившийся без фанатизма, так и воспринял было его состояние. И даже обронил: «Если прикажете, пойду «запасными тропами», будет время «покемарить».

Вряд ли он сумел разглядеть мечтательную ухмылку полковника, но даже по молчанию его понял: в этот раз вышла промашка.

А тем временем Пеньковский снова входил в образ ценнейшего агента британской разведки, причем уже офицера, полковника этой разведки, о котором, – «как о борце против агрессивной советской военщины», вскоре узнает «все прогрессивное человечество».

Всё-таки встреча с генералом прошла не зря. Она помогла полковнику сформулировать некое подобие идейной платформы сотрудничества с Сикрет интеллидженс сервис (она же – МИ-6), её четкой мировоззренческой основы, которой британская контрразведка обязательно поинтересуется. И будет права, поди знай, вдруг русские подсовывают им очередного Рихарда Зорге?

На обложке брошюры в самом деле красовался гриф «Для служебного пользования», и в былые времена даже Родов не решился бы вынести её за пределы своего кабинета, не то что на двое суток отдавать в чужие руки. Прав, наверное, генерал: эту контору, ГРУ именуемой, действительно пора основательно «подчистить». Раз-бол-та-лись стервецы! Разне-жились!

Веером пропустив страницы книженции между пальцами, Пеньковский задержался на абзаце, в котором речь шла о гибели 2-й ударной армии Волховского фронта, заместителем командующего которого являлся в то время генерал-лейтенант Власов. Полковник тут же вспомнил, с какой яростью взрывался при одном только упоминании о Власове генерал, а со временем и маршал Варенцов. Но именно он однажды, после чтения какой-то газетной статейки о генерале-предателе, сказал:

«А ведь автор этой писанины должен был бы знать, что командармом 2-й ударной Власов никогда не был. Он прибыл спасать ее, будучи заместителем командующего фронтом. Причем прибыл уже тогда, когда армия была обречена и пребывала в агонии: без снарядов, без продовольствия, без какой-либо поддержки с земли или с воздуха. Так что все эти бредни о том, что будто бы Власов развалил армию и сдал её немцам, пора бы прекращать. Судя по всему, в плен он попал сам, без штаба и каких-либо подразделений, пребывая в полной безысходности. Словом, рано или поздно история этой армии потребует правды и справедливости».

Но, судя по всему, это был всего лишь «миг просветления». Варенцов знал, с какой неистребимой ненавистью относились к пленным «власовцам» красноармейцы, однако не было случая, чтобы он или кто-либо другой из генералов попытались пресечь все эти суесловия. До самосудов, правда, доходило редко, потому как и Смерш, и командиры старались на корню пресекать.

Впрочем, ходили слухи, что командование всячески третировало бывших служащих, особенно офицеров «власовской» ударной, а Смерш и трибуналы «расстрельно занимались» ими при малейшей зацепке. Так ли это происходило на самом деле, Пеньковский не ведал, однако, зная о дичайшей кровожадности военно-полевых судов Рабоче-крестьянской Красной, охотно «верил на слово».

И вообще с куда большим интересом он вникал в тонкости бытия Власова в Германии. Уж там-то было над чем пофантазировать. Чего стоила хотя бы женитьба генерала на немке Адели Биленберг, вдове погибшего на фронте офицера СС, брат которой к тому же являлся человеком, приближенным к самому рейхсфюреру СС Гиммлеру.

«Этим путем, – принялся читать полковник о попытке Власова объяснить на суде свое решение осчастливить СС-вдовушку Адель, – я рассчитывал войти в эсэсовские круги, подчеркнуть прочность связей с немцами и не исключал возможности получить через брата Биленберг доступ к Гиммлеру. Мне не стоило большого труда уговорить Биленберг стать моей женой. В разговорах с ней я настойчиво проводил одну и ту же мысль, что если нам будет предоставлена большая свобода действий, то я организую из военнопленных боеспособную армию, которая окажет немцам помощь в войне против Советского Союза».

А какие эмоции вызывал сам тот факт, что Гитлер присвоил бывшему советскому генералу, защитнику Москвы Власову чин генерал-полковника. Именно это повышение, как и мнимая тогда еще близость с Гиммлером, помогали Власову в привлечении к службе в РОА бывших царских, белых и советских генералов да старших офицеров; а затем – и в создании Комитета освобождения народов России, то есть КОНРа.

Еще немного полистав брошюру, Пеньковский остановил свой взгляд на странице, с которой начиналось описание почти анекдотического ареста командарма РОА, и лицо его исказила гримаса презрения: иметь свои разведывательно-диверсионные подразделения, иметь личную охрану – и так бездарно, по-бабьи попасться в руки красноперых! Даже законченный идиот, и тот хоть как-то позаботился бы о своей безопасности и спасении. Во всяком случае, не допустил бы, чтобы его на глазах у «вверенных ему» солдат вытаскивали из машины и, в буквальном смысле этого слова, «вытряхивали» из ковра.

Москва. Военно-воздушный атташат при посольстве США.

Апрель 1961 года.

Все еще накануне встречи британского разведчика с полковником ГРУ Пеньковским

«А ведь Малкольм умышленно прервал этот разговор буквально на полуслове, – подводил итог своей беседы с шефом капитан Дэвисон. – Чтобы я не смог спросить, почему вдруг он заинтересовался моими давними «фронтовыми» связями с полковником Даллесом, генералом Доновэном и оберштурмбаннфюрером СС Отто Скорцени. Точнее, чье любопытство он пытается удовлетворить на самом деле? Свое, или кого-то из сотрудников Европейского бюро ЦРУ? А ведь не исключено, что и в самом деле кого-то из «европейцев».

Однако же сотрудник, вышедший на полковника Малькольма, тоже выступает всего лишь неким передаточным звеном. Хотя, с другой стороны, все мои связи описаны в «досье», а значит, не единожды проверены и перепроверены офицерами контрразведки и в ходе вербовочных допросов пленных русских, и в беседах с Алленом Даллесом, Уильямом Доновэном, хозяином пансионата «Горный приют» Ангелом Бошем, а возможно, и со Скорцени. Не зря же агенты УСС десятки раз опрашивали и допрашивали этого обер-диверсанта рейха. Но тогда, может быть, кому-то очень не хочется, чтобы мои мемуары все-таки были завершены, а тем более – опубликованы?»

О том, что эта, последняя, его версия справедлива, капитан убедился довольно скоро, как только во второй половине дня атташе снова пригласил его к себе.

– Ладно, будем считать, что в данном эпизоде с полковником Пеньковским британцам повезло чуть больше, – произнес Малькольм таким тоном, словно утренний разговор их даже не прекращался.

– Но и рисковать им придется по полному контрразведывательному раскладу русских. Что же касается важной военно-промышленной информации, которой в принципе может обладать русский полковник, то англичане обязаны будут поделиться ею, сэр.

– Поэтому и говорю: постарайтесь наладить самые тесные деловые отношения с британским резидентом. Мы должны получать сведения непосредственно от него, а не ждать, пока они перебродят во чреве МИ-6. Нет, в самом деле, что в моих рассуждениях «не так»?

Как всегда, после этого, почти ритуального для Малкольма риторического вопроса, его помощник выдержал небольшую паузу и спокойно продолжил:

– К слову, стало известно, что, ко всему прочему, Пеньковский еще и является зятем известного фронтового генерала Гапановича[6].

Атташе артистично поморщил лоб, как школьник, который демонстративно пытается вспомнить то, чего никогда не знал. О таком генерале он явно слышал впервые.

– Хотите сказать, что этот самый Гапанович мог бы представлять для нас какой-то интерес?

– Несомненно, мог бы, сэр. Генерал Генштаба как-никак. Он был очень влиятельным, имя его до сих пор котируется в генеральских кругах. Жаль, что несколько лет назад он умер.

Полковник уставился на Дэвисона, как унтер-офицер на пройдоху-новобранца.

– Все-таки Россия в самом деле плохо влияет на вас, капитан. Продавать «мертвые души» – это их, русских, изобретение. Помнится, вы как-то уговорили меня сходить на спектакль об этих самых русских «мертвых душах», из которого я, правда, мало что понял. А теперь вот и сами пытаетесь сбыть мне стопроцентно «мертвую душу», пусть даже и генеральскую?