Полковник трех разведок

– Простите, сэр. Имя Гапановича я упомянул только для того, чтобы подчеркнуть: полковник Пеньковский давно был вхож в круг генштабовского генералитета, что уже должно привлекать внимание любой разведки. Но существует еще один факт. Этот полковник пребывает под личным покровительством главного маршала[7] артиллерии, кандидата в члены ЦК КПСС Сергея Варенцова.

– Надеюсь, все еще здравствующего маршала? – вопросительно уставился на своего помощника Малкольм. – Не забывайтесь, я ведь не гробовщик.

– До вчерашнего вечера он был жив, сэр, – начала раздражать Дэвисона придирчивость полковника. – А значит, велика вероятность, что и сегодня он всё еще…

– То есть твердой уверенности в этом у вас тоже нет?

– Как я уже сказал: по состоянию на вчерашний вечер, сэр, – подчеркнул капитан, стоически сдерживая свою раздраженность.

Малькольм лениво, с нарочитой медлительностью извлек из стола справочный буклет высшего командного состава русских и принялся столь же лениво перелистывать его. Специально изготовленный Русским отделом разведки, этот справочник был ценен уже хотя бы тем, что под каждой фотографией здесь подавалась краткая справка, с указанием чина, должности и связей в кремлевских кругах. Другое дело, что фотографии пока еще имелись не над каждыми сведениями, да и перечень фамилий все еще представал далеко не полным.

– И чем же объясняется такая привязанность маршала к полковнику Пеньковскому? – поинтересовался военно-воздушный атташе, находя наконец нужную страницу. – Всего лишь своей былой дружбой с давно почившим генералом Гапановичем?

– Не только, сэр. Случилось так, что еще в сорок четвертом году Пеньковский был назначен адъютантом командующего артиллерией 1-го Украинского фронта генерал-полковника Варенцова.

– Вот как?! – откинулся на спинку кресла атташе. – Оказывается, он еще и ветеран Второй мировой?

– А значит, наш фронтовой союзник, – вновь попытался уловить ход его мыслей помощник.

– Однако союзнические связи меня не интересуют. А вот поддержка фронтового командира, это уже принципиально, – одобрительно повел подбородком полковник. – Воинское братство – это святое, в чем бы оно в конечном итоге ни проявлялось, капитан.

– Оно понятно даже мне, так и не побывавшему в окопах, сэр, – поспешил заверить своего шефа Дэвисон, дабы не позволить ему оказаться в плену у фронтовых воспоминаний, которых ему пришлось наслушаться до одури. – Кстати, во всем, что касается их «отечественной» войны, русские предельно сентиментальны. Так что во время вербовки фактор былого союзнического братства тоже способен сработать.

Для капитана Дэвисона не было секретом, что и чин полковника, и должность военного атташе его шеф получил только благодаря поддержке бывшего летного командира, под командованием которого Малкольм, тогда еще тоже в чине капитана, воевал в небе Западной Европы. Уже после войны бывший подполковник Сэмэнс дослужился до одного из заместителей министра обороны, и даже умудрился стать сенатором штата, но при этом благосклонно воспринимал все навязчивые напоминания о себе фронтовых подчиненных. Что, судя по всему, отразилось и на карьере Малкольма. Так что слова о фронтовом братстве атташе, похоже, произносил искренне.

– А ведь с маршалом Варенцовым давно следовало бы познакомиться поближе, – назидательно напомнил полковник. – Как и с некоторыми другими русскими военачальниками. Что в моих рассуждениях «не так»?

– Удобнее всего это будет сделать в начале мая, сэр. Накануне 9 Мая, то есть Дня Победы, русские обычно проводят массовые встречи, в том числе и с дипломатическим корпусом. Так, почему бы нам, с учетом новых веяний «хрущевской оттепели», не инициировать некую встречу бывших союзников?

– Встречу, говорите? Союзников? Вполне допускаю. Но только не по нашей инициативе, капитан. Лучше подбросьте эту идею русским; на этом своем «Дне Победы» они буквально помешаны. В моих рассуждениях в самом деле что-то «не так», Дэвисон?

– Как можно?! Образец аналитики, сэр, – с трудом замаскировал снисходительную ухмылку помощник военно-воздушного атташе.

Знал бы кто-нибудь, как ему надоели эти риторические пассажи полковника! Но что поделаешь?

– Кстати, почему вдруг Пеньковский обратился к британцам, а не к нам? – тут же последовала резкая смена темы.

– В том-то и дело, что, как позже выяснилось, еще в октябре прошлого года он пытался передать письмо нашему посольству через одного из технических работников.

– Но вмешались сотрудники военной контрразведки? – насторожился полковник.

– Просто работник, к которому обратился наш русский, оказался человеком предельно осторожным, чтобы не сказать, преступно пугливым.

– Вторая версия мне импонирует больше.

– Так вот, этот джентльмен решил, что его в очередной раз проверяет служба внутренней безопасности посольства. И, естественно, отказался принять послание русского.

– Ну, попытка, согласитесь, сомнительная… – побарабанил пальцами по столу Малкольм. – Как и сама версия о серьезном поиске контактов. Слишком уж непрофессионально подставлялся этот «посольский подкидыш».

– Именно так этот инцидент и следовало бы воспринимать, сэр, если бы не одно обстоятельство.

– Кстати, я припоминаю, что кое-что слышал об этой истории от «посольских», хотя обычно о подобных проколах они стараются не распространяться. Впрочем, на этом наш русский коллега не успокоился, так ведь?

– В том-то и дело, сэр, наш «посольский подкидыш», как вы изволили выразиться, явно не успокоился. Вскоре последовала вторая попытка установления контакта, в ходе которой Пеньковскому все же удалось передать свое письмо в посольство. Как ни странно, проделал русский эту операцию до предела рисково. Он попросту вручил послание одному из завсегдатаев Американского клуба, который был накоротке со вторым секретарем посольства. Причем вручил, едва познакомившись с этим американцем.

– Все-таки любят русские время от времени крутануть наганный барабан судьбы на своей «русской рулетке», – вальяжно развел руками полковник.

– Или же положиться на перст судьбы, не забывая при этом о тонком психологическом расчете.

– Человек, который информировал меня о первой попытке, сказал, что речь одет о каком-то странном русском типе из Иностранного отдела Управления внешних сношений. И только вчера я убедился, что этим «странным типом» оказался наш нынешний подопечный, полковник Пеньковский.

– Увы, теперь он подопечный Сикрет интеллидежнс сервис, а не наш. По простоте своей душевной второй секретарь посольства тут же переправил это письмо советского полковника вместе с двумя десятками всевозможных материалов, переданных русскими диссидентами, дипломатической почтой в Париж.

– Вы, очевидно, имели в виду Лондон. Однако звучит ваша версия неправдоподобно.

– Потому что письмо Пеньковского в самом деле ушло Париж.

– Париж – это хорошо. С удовольствием поменялся бы с тамошним атташе. Стоп, а при чем здесь Париж?

– Потому что, осмелюсь напомнить, сэр, главной достопримечательностью этого города является Европейское бюро Центрального разведывательного управления США.

Малкольм снял очки, помассажировал переносицу и устало взглянул на Дэвисона. Он вообще производил впечатление человека, давно страдающего неизлечимой хронической бессонницей.

– Точно так же, как второй секретарь нашего посольства является главной достопримечательностью Европейского бюро ЦРУ в Москве. Все логически сходится, капитан.

– Да только наши коллеги из Европейского бюро ЦРУ решили, что речь идет о банальной провокации русских. Еще одной, предельно наглой и до тупости примитивной… Иначе как объяснить, почему до сих пор никакой реакции из Парижа не последовало?

– Все-таки правы те, что считает Европейское бюро ЦРУ – не чем иным, как скопищем бездельников. И таковым оно было всегда.

Капитан понимающе покряхтел. Но из благоразумия ни возражать, ни поддакивать шефу не стал.

В свою очередь, Малкольм прекрасно знал, что его помощник только потому и попал в штат военного атташата, что начинал дипломатическую карьеру в Европейском бюро. Да еще благодаря своему знанию русского языка, который изучал, вплоть до «блатного жаргона», будучи следователем военной полиции в лагере для интернированных лиц из республик Союза.

– Что же на самом деле ценного содержалось в письмах этого русского полковника? – спросил тем временем атташе.

– Открытым текстом набивался в сотрудники американской разведки.

– Что, просто так вот, со всей мыслимой непосредственностью?

– Со всей мыслимой…

– Все-таки полковник военной разведки. Судя по чину и должности, – за плечами немалый опыт…

– Причем самое удивительное, что в этом письме Пеньковский сообщил не только свой домашний адрес, но и номер домашнего телефона, а также уточнил, что звонить ему предпочтительнее по воскресеньям, между девятью и десятью часами утра. Мало того, он даже подсказал, что связник посольства или разведки может встретиться с ним в любой из вторников, в переулке Турчаниновых, стоит только этому гонцу назвать пароль: «Ваш друг письмо получил, я – от него»[8].

– Потрясающе!

– Кстати, в папке, что у вас под рукой, имеется фотокопия этого письма.

Однако обращаться к тексту письма полковник не торопился. Над бумагами он предпочитал работать в одиночестве. Даже когда речь шла о такой «истоптанной» бумаге, как давнишнее письмо Пеньковского. Точнее было бы сказать, что бывший пилот вообще терпеть не мог бдения над какой-либо бумагой, кроме давно не попадавшихся ему под руку «летных карт». Так что, выдержав небольшую «техническую» паузу, он вдруг спокойно поинтересовался:

– Извините за праздное любопытство, Дэвисон: вы и сейчас, здесь, в Москве, все еще продолжаете работать над своими военными мемуарами?

– Продолжаю. Но вдумчивее, без былого, послевоенного азарта и фанатизма.

– Мудрое решение. За всякими мемуарами возникают силуэты конкретных людей, с их прошлыми увлечениями, грехами, служебными и политическими просчетами, знать о которых нынешнему поколению не следует, это не имеет смысла. Так что все что угодно, кроме фанатизма.

– Особенно политического.

– Вот видите, даже такой неукротимый мемуарист, как вы, со временем начинает проявлять, если не благоразумие, то хотя бы элементарную осмотрительность, – окончательно, до презрительности, охладел взгляд полковника.

– Извините, сэр, – тут же воспользовался случаем Дэвисон, – вы сами подвели меня к прямому, лобовому вопросу: кто из тех людей, чьи имена неминуемо возникнут на страницах моей книги, обратился к вам с просьбой поинтересоваться степенью готовности моих мемуаров?

– Как это ни странно, пораженными грехом «любопытства» оказались сразу несколько человек, чьи имена в разговоре с вами я обещал не упоминать. Впрочем, вычислить их особого труда не составляет.

– Полагаю, что среди этих, клятвенно «неупоминаемых», имя нашего бывшего врага, оберштурмбаннфюрера СС Отто Скорцени пока еще не возникало? Речь, напомню, идет о германце, точнее австрийце Скорцени, бывшем личном агенте фюрера по особым поручениям, судьба которого, в общем-то, волновать нас не должна.

Малкольм саркастически усмехнулся.

– Мне не нужно напоминать о том, кем был эсэсовец Скорцени. Мало того, можете смело вычеркивать его имя из числа «подозреваемых», поскольку, кого и чего этому авантюристу от разведки и диверсий опасаться в наши благословенные времена? Военным преступником он не признан, от следствия и суда не скрывается.

– Мало того, он и сам уже издал собственные, весьма впечатляющие мемуары.

– Убийственность ситуации в том и заключается, что за контакты и связи этого «личного агента фюрера по особым поручениям» с американцами, англичанами и прочими антифашистами и демократами журить его никто не станет. Скорее, наоборот, ему, как и множеству других нацистов, это следует ставить теперь в заслугу.

– А вот связи высшего командования американской военной разведки с нацистами… – подыграл Дэвисон своему шефу, – все еще никакому оправданию не подлежат. Причем в оценках их послевоенные поколения становятся все более категоричными – вот что настораживает. Того и гляди, настанет время, когда и наши контакты с коммунистами «пеньковского образца» покажутся нашим потомкам подозрительными.

– «Пеньковского образца» – вряд ли. Отношение к предателям с веками не меняется. К тому же Третий рейх всего лишь оказался нашим временным, ситуативным врагом, а Советы были, и всегда будут представать в образе вечных и непримиримых…

– Но почему все-таки интерес к моему сочинительству обострился именно сейчас? – решил Дэвисон, что более подходящего случая ждать бессмысленно.

– Одним из героев ваших воспоминаний наверняка является Ангел Бош.

– Бош?!

– Только не пытайтесь убедить меня, что это имя вам не знакомо.

– Почему же? Очень даже знакомо. Просто слишком уже неожиданно. Оказывается, в мутном пруду послевоенного застоя опять всплыло тело этого проходимца!

– И в рукописи ваших воспоминаний он конечно же присутствует?

– А какие «швейцарские мемуары янки» могут обойтись без такого персонажа? – только теперь по-настоящему оживился капитан. – Как-никак держатель нашей конспиративной штаб-квартиры в Швейцарии. Обойти молчанием столь влиятельную в свое время, и столь же колоритную, фигуру – было бы непростительно.

– Еще бы: тот самый Ангел Бош, который конечно же знал многое и о многих, причем по обе стороны фронта сущих.

– Мало того, он буквально поражал нас своей осведомленностью по поводу всего того, что мы, исключительно по наивности своей, тщетно пытались конспирировать.

Полковник еще глубже погрузился в необъятное, «эпохи позднего викторианства», кресло, и победно отбарабанил какую-то дробь на самом кончике столешницы.

– Так вот, в последнее время служба безопасности, как, впрочем, и органы правосудия, коммунистической Югославии, в частности, Республики Сербской, почему-то вдруг очень заинтересовалась неким сербом, бывшим офицером югославской разведки Ангелом Бошем, он же Ангел Божич, он же Князь Балкан, он же Кровавый Серб, он же Антонио Дорини, он же, он же…

– Вот именно: «он же…». Уцелеть в прошлую войну при таком перечне оперативных псевдонимов способен был только Бош. Хотя, грешным делом, я готов был причислить его в своих воспоминаниях к сонму усопших.

– Кстати, вам известно, что, кроме того, что он был полковником и резидентом югославской разведки, он также умудрился стать офицером британской, итальянской и швейцарской разведок?

– По поводу его принадлежности к британской и швейцарской разведкам – сомнений не возникало. Что же касается итальянской… Явное излишество. Даже для такого коллекционера чинов и агентур, как Бош. Нет, в самом деле разведка «макаронников» – в подобном перечне… Разве что речь идет об «изыске на любителя».

– В том-то и дело, что Бош до сих пор остается верным всем четырем разведкам. Даже югославской. В эмигрантском, антикоммунистическом виде её, конечно. Мало того, он пополнил свою коллекцию титулом агента ЦРУ. Как вам такой расклад, капитан?

– Намекаете на схожесть с ситуацией, вырисовывающейся на фоне судьбе полковника Пеньковского, который тоже может оказаться как минимум тройным агентом?

– Увы, это уже не просто намек. Недавно Ангел Бош объявился в Москве. Причем с паспортом на это же имя.

Малкольм выдержал паузу, вполне достаточную для того, чтобы отследить реакцию подчиненного. И в ожиданиях своих не ошибся.

– Но… в качестве кого он мог появиться здесь? – непростительно занервничал Дэвисон.

– В качестве законопослушного швейцарско-австрийского и швейцарско-канадского бизнесмена, участника того же международного форума бизнесменов, на который явился и наш британец Винн.

– Неожиданно, – задумчиво произнес капитан, даже не пытаясь скрыть свою взволнованность.

– Причем для всех… неожиданно. В том числе и для парней из Европейского отдела ЦРУ.

– Этот тип – один из самых странных и коварных, каких только способна вообразить себе человеческая фантазия.

– Иных отзывов о нем слышать не приходилось.

– Моей персоной он уже интересовался?

– Причем самым беспардонным образом, в стиле сицилийской мафии.

Дэвисон ощутил, как по спине его пробежала ледяная струйка панического страха. Во время своего пребывания в Швейцарии в качестве неофициального референта-адъютанта Даллеса, капитан точно так же панически боялся этого человека. Он почему-то был уверен, что этот подлый серб неминуемо расправится с ним, как расправлялся со многими другими. Благо после капитуляции Германии серб неожиданно передал управление «Горным приютом» своему юристу, а сам куда-то исчез, словно бы растворился. Все, кто только мог, бежали в нейтральную Швейцарию, чтобы спастись и по мере возможности легализоваться, а серб – наоборот, уходил из неё. Да к тому же – в подполье.

Дэвисону – исключительно по делам службы, подчиняясь жесткому приказу, – тоже пришлось покинуть благословенную богом Швейцарию, чтобы познать все прелести растерзанной сражениями Европы. Но таков был приказ. А вот зачем это понадобилось Ангелу Бошу? Кто в принципе способен был в те дни заставить «кровавого серба» уйти из своего альпийского «бункера»? Его, предводителя целого скопища наемных убийц?..

Впрочем, заниматься обстоятельствами исхода и вообще дальнейшей судьбой Боша в те сумбурные времена никакой возможности не представлялось.

– Когда перестаешь бояться, наступает то, чего ты боялся, – непроизвольно как-то произнес он.

– Позвольте? – напрягся Малкольм.

– Любимая поговорка серба Ангела Боша. Изречение какого-то древнего философа, истинный смысл которого начинаю постигать только сейчас. Кажется, я тоже не вовремя перестал бояться, сэр.

– Не та у нас профессия, чтобы предаваться подобным предостережениям, чьими бы устами они ни порождались, – тоже почему-то помрачнел полковник.

– О мемуарах моих тоже речь уже шла?

– Иначе я не стал бы прощупывать ваши послевоенные настроения и выяснять степень готовности заметок, сочинитель вы наш, – поучительно молвил атташе.

– Логично.

– Уверен, что очень скоро Бош сам выйдет на вас.

– Этот «умиротворитель Балкан» – да, он способен выйти на кого угодно.

– Как, впрочем, и югославская контрразведка.

– Как и контрразведка, – едва слышно пробубнил Дэвисон, однако тут же спохватился: – Позвольте, а при чем здесь югославская контрразведка? Насколько мне помнится, деятельности этого исчадия коммунистического кошмара я не касался.

– А вот и первый проблеск благоразумия, – вскинул брови полковник.

– Не из предосторожности, нет, просто…

– Обойдемся без исповедей, капитан, – жестко прервал его Малкольм. – И мой вам совет: просмотрите главы, связанные с американскими генералами и с Ангелом Бошем, еще раз. Только теперь уже – сугубо «ревизионно». Или «самоцензурно» – тут уж как вам на душу ляжет. Вдруг что-то из давно выстраданного и в чернильные словеса «облаченного», в наши дни покажется вам как автору неактуальным, некорректным, политически ничтожным, или, что еще хуже, общественно опасным. Что в моих рассуждениях «не так», Дэвисон?

– Они – образчик житейской мудрости, сэр, – грустно ухмыльнулся капитан.

– Наконец-то и вы тоже признали это. Хотя порой казалось, что вы так и не постигнете всю глубину моих проникновений.

– Поскольку это практически невозможно, сэр. Но так и быть последую вашему совету: просмотрю еще раз.

Вернувшись в свой кабинет, капитан тут же взялся за рукопись. Что ж, решил он, «самоцензурно» – так «самоцензурно». Что ни говори, а философ был прав: «Когда перестаешь бояться, наступает то, чего ты боялся».

Швейцария. Отель «Горный приют». Конспиративная штаб-квартира

Управления стратегических служб США в Швейцарии. Февраль 1945 года

Каждый устраивает свой мир, как может, и как лично его самого мир этот… устраивает.

Добротно выстроенный, «семейный», как его называли, пансионат «Горный приют» всегда казался настолько удаленным от мирских забот, и таким идиллически умиротворенным, что поначалу резидент Управления стратегических служб США в Швейцарии Аллен Даллес[9] всерьез задумывался: а не приобрести ли сразу же после войны этот пансионат в частное владение? Или хотя бы на год-второй поселиться в его «нагорном» крыле, чтобы основательно отдохнуть от всего этого безумного, войной и кровью инфицированного мира.

Возведенный на просторном взгорье, приют был спроектирован как бы в трех уровнях, при которых только центральная часть его «возлежала» на плато, чтобы с тыльной стороны её могли разместиться все хозяйственные пристройки. В то время как низинное крыло покоилось на высоком фундаменте посреди луга и буквально зависало над ущельем, а «нагорное» пристроилось на искусственно расширенном горном уступе, на изгибе хребта. Так что из окон одного из «нагорных» номеров, – на круглый год, на подставное лицо арендованных советником американского посольства Алленом Даллесом, – открывался прекрасный вид на усеянную аккуратными особнячками горную долину, рассекаемую – талантливо запечатленной кистью природы – медлительной речушкой.

Хозяин пансионата «сербо-итальянец Ангел Бош из Триеста», как он обычно называл себя, заслуживал уважения уже хотя бы потому, что принципиально не желал ничего знать о происхождении и роде занятий своих постояльцев. «Преступно снисходительным, и столь же преступно беспечным» – вот каким он представал в официальном восприятии шерифа местной полиции. Который, увы, и сам оказывался «преступно снисходительным, и столь же преступно беспечным» во всем, что касалось щедрого «добряка серба».

А тем временем… Всякого, кто поселялся в «Горном приюте», Бош тут же начинал воспринимать, как члена своей семьи. Другое дело, что номера он сдавал не менее чем на неделю, делая при этом скидки за каждые последующие три недели. Причем цены были вполне приемлемыми, а хозяин даже не скрывал, что благополучием своим обязан чему угодно, только не этому скромному заведению.

По существу, только Даллес знал, что на самом деле «Горный приют», точнее, его, имеющее отдельный вход, «нагорное» крыло, является центральной явочной европейской базой Управления стратегических служб США. Той самой базой, где любой пробравшийся в Швейцарию агент под прикрытием или нелегал – мог отдышаться, сменить документы и имидж, получить авиабилет в США или же, обретя обновленную «оперативную легенду», отправиться в очередную страну обитания.

«Да, вокруг все еще полыхает война, – лично встречал каждого солидного поселенца Бош, – но ведь освященная всеми религиями мира Швейцария, слава богу, не воюет. Поэтому, где «всяк ищущий покоя» может обрести его, как не в Швейцарии? А куда, всяк добравшемуся до вожделенного альпийского рая, податься, как не в «Горный приют» старого сербо-итальянца Ангела Боша из Триеста?»

Теперь уже ни для Даллеса, ни для его адъютанта-референта Дэвисона, взявшего на себя «попечительство над нагорным крылом отеля» и его обитателями, – не было тайной, что на самом деле пятидесятилетний добряк Бош «держал» торговлю оружием и наркотиками в нескольких балканских странах и регионах. Но и это «торговое ремесло» представало всего лишь невинным прикрытием. Поскольку основным его занятием было «умиротворение Балкан», которого он достигал, создавая в каждом из краев этого региона команды профессиональных наемников-убийц и шантажистов, – основная часть которых была выкуплена помощниками Боша у полиции, мафии или повстанцев буквально из-под виселицы, расстрела или давно оплаченного «ножа в спину».

Но это сейчас данные сведения никакой тайны для Аллена не составляли. А полтора года назад, обосновываясь в своем Нагорном крыле, он понятия не имел о корнях благополучия Боша из Триеста. Когда же стали всплывать подробности, хозяин приюта каким-то образом сразу учуял неладное и поспешил успокоить своего постояльца:

– Да, господин Даллес, да! Каждый устраивает свой мир, как может, и как лично его мир этот устраивает. Как он его понимает и воспринимает. Так вот, Ангел Бош, – он всегда говорил о себе в третьем лице, – понимает его так, как понимает. Зато в любое время вы можете обратиться к добряку Бошу за помощью и советом, а возможно, и за спасением. Да, и за спасением – тоже. Помня при этом, что более надежного человека у вас под рукой попросту нет. И вряд ли когда-либо появится.

– Ваши заверения звучат для меня, подобно клятве преданности неким тайным идеалам.

– Причем вполне конкретным идеалам, сэр, – уточнил Бош. – Вы, конечно, можете сослаться на то, что рядом с вами неотступно находится лейтенант Дэвисон, – присутствие при этом разговоре самого лейтенанта его ничуточку не смущало. – Того самого, который вместе с сержантом Кардом занимается «этнополитической фильтрацией» прибывающих к вам агентов и беженцев.