Хранитель Гения. Пушкин и Тургенев. Хроники

Глава 1 Дорогой гость. Учитель

В Спасском часто появлялись разные люди, гости любили побывать здесь и побеседовать с хозяйкой о высоких материях, о литературе. Она была приветлива и прямолинейна. Но мнение ее ценилось очень высоко.

И многие не верили слухам о том, что она может быть жестока по отношению к своим слугам, крепостным и даже близким людям. Это подтверждало, что никогда не знаешь и не ведаешь, что творится в барской усадьбе, когда гости разъехались, и они остаются в одиночестве за закрытыми дверями и воротами той самой усадьбы.

На этот раз в Спасское пожаловал Василий Андреевич Жуковский, которого Варвара Петровна считала близким другом и дарила подарки сотворенные своими руками, что означало особую привязанность к Учителю молодого императора и по сути второму человеку в государстве. Но связанно ее отношение к Учителю было вовсе не с желанием похвастаться перед другими такой дружбой, а стремлениями более земными и возвышенными одновременно — он должен был не только хранить все связанное с Пушкиным, любовь к которому у нее был безгранична, но и поспособствовать тому, чтобы кто-то из молодых писателей или поэтов продолжил это дело и довел до конца, до возвращения Пушкина, до памятника на главной площади в столице.

Вероятно сам Учитель терял покой и сон от того, в каком плачевном положении оказался гений, но чувства Варвары Петровны были значительно сильнее и выражались ярче. Она готова была все перевернуть и пойти на крайние меры, чтобы он вернулся, он занял свое место.

Варвара Петровна и сама была бы прекрасным литератором, судя по ее письмам и заметкам. Но она не смела и думать о том в те трагические дни, когда стояла у гроба поэта и сжимала в ладони серебряный медальон с локоном его волос, который передал ей Василий Андреевич, а на следующий день она не отрываясь, смотрела на посмертную маску — дар бесценный, не сравнимый ни с какими богатствами в мире.

Василий Андреевич стремился к ней, хотя пока сам не знал, для чего ему это было нужно. Но что-то толкало и заставляло действовать. И здесь, под открытым небом так легко дышалось, и можно было поговорить о Пушкине.

— Полгода прошло, а я все места себе не нахожу. Пусто без него, совсем пусто. Кажется, распахнется дверь, и он влетит, как метеор и всех осветит.

— Но мы же еще живы, и сами будем помнить и детям своим накажем. И всему миру не дадим забыть гения нашего, — отвечала Варвара Петровна.

— Как там ваш Иван? — неожиданно спросил Учитель

— Растет, развивается, на камеристке вроде жениться не собирается. Пока больше порадоваться нечему.

— И вы стихами заговорили, все в рифму. И кажется он с нами, — Василий Андреевич поднял глаза к небесам. Мимо проплывало облако, и ему показалось, что там был профиль поэта, такой, каким он любил себя изображать на полях рукописей,

— Да, я —то что, а вот Ваня, как сейчас помню точно поэт, когда Иван Иванович Дмитриев гостил у нас, так он маленький еще был, прочел его басни, и когда тот спросил, нравятся ли, заявил с важным видом, что у Крылова лучше. Я не знала куда деваться, что сказать гостю дорогому. А он все выпалил и глазом не моргнул

— Ведь и правда лучше, что же его врать заставлять?

— Так в отца покойника пошел, тот тоже правдорубом всегда был, что думал, то и говорил. Трудно ему придется со всеми нами общаться, а особенно императорами и писателями. Не любят они такой прямоты, ой, как не любят.

— Как пусто стало без Пушкина. Вроде покоя не давал, а вот думаешь теперь: и пусть бы буянил, зато стихи какие был и проза, и драма развиваться стала. Он везде успевал, словно знал, что скоро уйдет, торопился жить. Все говорили про балы и дуэли. Да чтобы столько написать, это надо было день и ночь за письменным столом сидеть.

— Поэзия умерла с Пушкиным «Но вот проза, слово русское храниться и развиваться будет, несомненно, — задумчиво говорила Варвара Петровна.

— И я о том же думаю. Когда я почувствую, что он готов к тому, передам ему тот перстень, пусть с ним до конца остается. Поэт верил, что он и вдохновение приносит, и оберегает его от всех напастей. Но самое главное — он передал ему Дух вдохновения.

— Только не торопитесь, всему свой срок. С медальоном он не расстается — это хороший знак. Есть в мире ценности, которые дороже серебра и злата, и всего материального.

— Хорошо, что вы такое решение приняли, пусть у вас и у Ивана все получится, а я с небес его хранить стану.

Глава 2 Вторжение Ивана

Узнав, что к ним пожаловал Василий Андреевич, Иван отложил все дела и поспешил к нему. Так много хотелось сказать, спросить, послушать его. Ведь он уже убедился в том, что может оказаться поздно, слишком поздно. Человек смертен, а если еще дуэли и все прочее, то он будет смертен внезапно, и тогда останется только стоять у гроба и руками разводить.

— Как же я рад вас приветствовать, дорогой Василий Андреевич, — немного смущенно говорил Иван, искоса поглядывая на матушку.

— Вот наша надежда и опора. А мы о Пушкине говорим, о том, что нужен кто-то, святое место пусто не бывает. Да и мне пора еще хоть что-то для нашей бедной словесности сделать.

— Надеюсь, вы не обо мне говорите? -осторожно спросил Иван.

— О тебе, голубчик, о ком же еще, в детстве ты смелее был, а сейчас, что случилось? — довольно ласково отвечала Варвара Петровна.

— Ну где Пушкин, и где я? Не смущайте меня, маменька, да еще перед Учителем его.

— Не скромничай, тайком заглянула в твою «Парашу» конечно, в наше время так не писали, так и времена наши проходят. — призналась матушка,

— Матушка, ради всего святого, только Учителю не показывайте. Я пытался, но ничего не получилось.

— «Параша „“ — прекрасное начало. Я не люблю это имя, Но! твоя первая дочь будет Парашей, и я желаю ей во всем — и даже с пороками — походить на свою литературную сестру»

— Я вижу, начало положено, покажете мне, когда можно будет, но поторопитесь, мы уже не так молоды, а хочется благословить крестника моего, как Державин когда-то, он-то успел Пушкина благословить, — ласково улыбнулся Василий Андреевич. И Иван невольно улыбнулся ему в ответ, что-то в душе его потеплело, хотя тревога не оставляла того, кого только что назначили Хранителем под небом Спасского.

Василий Андреевич пошел прогуляться по парку. Варвара Петровна осталась с сыном

— И что ты нос повесил? Ничего страшного не случится, пока мы с тобой

— Да слишком высоко вы мне взлететь предлагаете. Расшибусь в лепешку, ничего от меня не останется, — Иван прикоснулся к медальону на груди

— Пока не предлагаю, вот когда ты получишь перстень от Василия Андреевича, тогда и поговорим. А пока зови гостя нашего к столу и думай, как жить дальше. Но не забудь, покорного судьба ведет, а упрямого тащит.

Иван ушел в глубину сада. Матушка посмотрела ему в след и стала читать начало поэмы, о которой они говорили совсем недавно.

№№№№

Она перевела дыхание и улыбаясь, смотрела, как они возвращаются вместе. И в этой живой картине было что-то удивительное, символичное и страшно для нее притягательное. Рядом с учителем шел ее сын, в которого она вложила все, что у нее было, и даже немного больше. И ради тогою чтобы он вырос таким, стоило жить и страдать, и радоваться.

— А ведь не плохо, надо поработать немного, кое-что подправить, но первый блин получился точно не комом у сына моего, — переключилась она на поэму, которую только что читала.

— А я все еще о нем, никак боль не утихнет. Иван, ты ведь встречался с Пушкиным?

— Довелось трижды встретиться. В первый раз у литератора Плетнева, но я так робел, что ничего не смог бы сказать, даже если бы гений заговорил со мной. Остолбенел, как жена Лота, так и простоял, словно вкопанный. А он пролетел мимо, рассмеялся, кому —то что-то сказал и исчез. О, если бы не эта робость. Как много хотелось спросить и сказать.

— А второй раз, да не тяни ты нищего из могилки, говори.

— На концерте, на утреннем концерте. Не мог глаз от него оторвать, тогда времени чуть больше было. Но все равно сидел и ничего сделать не мог.

— А третья встреча, да что ж из тебя слова надо вытягивать?

— У гроба, мы же с вами, матушка, там были. Едва уговорил камергера локон мне тайком отрезать, вот с тех пор с ним и не расстаюсь. Три встречи и целая жизнь.

Все надолго замолчали, переживая тот страшный момент. И понимали они, что и всю оставшуюся жизнь вот так будут думать и вспоминать, и не верить в то, что Пушкина больше нет с ними. Но в то лето утрата казалась особенно горькой и невосполнимой

Глава 3 В старой беседке

Иван в дальней беседке в парке, все чаще ему хотелось побыть одному, подумать о том, что и как будет дальше. Но матушка сама разыскала его и подошла почти не слышно. Порой она умела так ступать, что заставала сына врасплох.

— Едва тебя нашла, ты словно убегаешь от меня, но напрасно, от матери никуда не убежишь.

— Да и не собирался я убегать. Просто странный мне приснился сон. Как будто я в нашем Спасском. Все вроде как обычно, но приходят жандармы с обыском, и говорят, что я в ссылке из-за какой-то статьи и не могу покидать этих мест без особого позволения.

— Час от часу не легче. Этого я всегда и боялась. Сколько таких ссылок у гения нашего было. Но они его и спасли в 25 году, когда бунт начался. Но ты у меня спокойный, с тобой такого не случится.

— Но я все так ясно видел, словно и не сон это был. Они мне сказали, что император мной не доволен и видеть не желает. А потом все книги перебирали и записи, искали все время что-то.

— Император, жандармы, цензура, в мире нет ничего нового, все повторяет. И дальше что? Чем все это в твоем сне закончилось?

— И нашли у меня список того стихотворения гусара, а за это еще сроку добавили. Но я не за него, а за медальон боялся больше всего и за перстень, он был у меня, тот перстень, о котором Василий Андреевич говорил.

— Пусть про перстень сбудется, а вот про ссылку забудется. Но что я тебе сказать хочу. Что такое поэт, писатель? Твои проферансы, то есть забавляешься, между дела — безделье. Выиграл, проиграл — не разоришься, а время прошло без скуки» Разве же это не самое лучшее из всего, что случиться может со всеми с нами?

— Да что же вы меня уговариваете, матушка. когда я и так согласен с самого начала. Одно только страшно, пушкинская высота. А вдруг чего не выйдет. Я же себе такого никогда простить не смогу.

— Да волков бояться, в лес не ходить. Все, кто с ним были — не потянут этот крест, потому что не молоды уже, да и у каждого свое место, на чужое не запрыгнуть. Они доживают свой век и каждый хочет для себя что-то урвать, кто девицу молодую, кто славы у него хоть немного отнять. А у тебя все впереди. Василий Андреевич просто так бы говорить не стал. Нельзя на произвол литературу нашу бросать, нельзя. А с ним рядом ты и сам выше и лучше станешь.

— Да я и не отказываюсь, но и согласиться никак не могу. Пока не могу, но пройдет это как-то уляжется.

— Вот придет гусар со всеми его демонами и страстями, тогда попляшете. Мы-то уйдем, а вам с ним жить. Ты спокойно спать тогда будешь? Зная, что мог противостоять да смалодушничал?

— Вы видели его, он и правда так страшен?

— Тьма на мир опустится. Ты взгляни на него, это же мрак сплошной, жалко мне Елизавету Алексеевну, с ног она сбилась, а он только и знай, творит свои непотребности. И чем дальше, тем хуже, а все воспитание ее. Пороть его надо было с утра до вечера, а она носилась с ним, как с писаной торбой, горемычная.

— Но ведь хорошо пишет, почти гениально. Порой даже не замечаю, а подражать ему начинаю, — пожаловался Иван

— Если бы плохо писал, так и речи бы никакой не было. Но нельзя его на место Пушкина ставить, нельзя. Пока мы живы, не бывать этому, а вот потом, как знать, что твориться начнет.

— Ой, матушка, лишаете вы меня покоя и сна. Но это тот редкий случай, когда не могу я с вами не согласиться.

— Одно тебе скажу, чтобы сон не сбылся, поменьше о крестьянах пиши после того, что все мы пережили, нельзя о них много говорить, да еще такими привлекательными их делать, тут с императором нашим не поспоришь. Помнишь, как Пушкин говорил, про бунт бессмысленный и беспощадный, и он был прав. И в тех «Записках» твой бунт кроется, хотя сразу так и не скажешь.

— Да как же без них —то. Они люди, и порой еще какие славные. Диву даешься, как с ними пообщаешься.

— Гладко было на бумаге, да забыли про овраги видать.

Она развернулась и отправилась к дому, а Иван еще сидел в той беседке и думал о том, что было и что не было сказано матушкой. Какая она разная бывает. Часто права, порой совсем не права. Но ясно одно — он ее очень плохо знает, а может не знает совсем.

Глава 4 Варвара Петровна и Учитель

На этот раз ждать Василия Андреевича пришлось долго, дела государственные не давали ему передохнуть и не выпускали к близким людям, отчего он страдал и очень переживал, никак не мог успокоиться.

Но все-таки появился на той самой аллее, и бодро зашагал в сторону барского дома.

— Как долго я вас ждала, дорогой Василий Андреевич. Совсем меня с ума сводит сын мой милый

— Не стоит так волноваться, молодость всегда бунтует.

— Хоть он молчит, но чувствую, что Демоны и тьма гусара его милее. Я внимательно «Парашу» его почитала, там столько всего крамольного да черного. Но сама его своими руками придушу, если по стопам Гусара пойдет.

— Так я к вам за рукописью и пожаловал, пора мне с ней познакомиться. Надо взглянуть на все самому, а то деликатность наша далеко заведет.

— Я тоже думаю, что пора, давно пора, это конечно не «Смерть поэта», на Кавказ не сошлют, да и куда ему на Кавказ, только много там гусара, слишком много. А его надо каленым железом выжигать.

— Вы меня заинтриговали, буду читать в дороге, а может до дома отложу, уж проникнуть больно хочется в мир его

— Но вот что меня пугает и тревожит. Новая литература французская час от часу лучше, приятнее, простее, любо и весело читать. А мы, бедные русские, совсем упали… Поэзия умерла с Пушкиным». Но прозу нам надо поднимать, на это, надеюсь сил хватит.

— А мне накануне сон снился

— Сон и вам тоже, не пугайте меня. Ваня себя в ссылке видел, жандармов, обыск проводивших. И будто прятал он Пушкинские вещи, чтобы чужим они не достались.

— Нет, не такой страшный. Вижу, стоят они на Лунной дорожке рядом, и такой свет от них исходит, словно солнце среди ночи загорелось. И никаких французов, только они вдвоем, и о чем-то мирно беседуют. Гусара там и близко не было. Вряд ли он до тех лет дотянет. Весь день перед глазами стоял у меня этот сон и радовался я всему, что там творилось.

— Ну дай, бог, ваши слова да богу в уши. Зря что ли мы с вами так старались. Это должно дать свои плоды рано или поздно, лучше, если случится все пораньше.

Я помню сам старинный, грустный сад,

Спокойный пруд, широкий, молчаливый…

Я помню: волны мелкие дрожат

У берега в тени плакучей ивы;

Я помню — много лет тому назад —

И в том саду хожу в траве высокой

(Дорожки все травою поросли),

Заря так дивно рдеет… блеск глубокой

Раскинулся от неба до земли…

— Недурственно, но то как вы это прочли, просто замечательно, милый друг, с такой любовью и нежностью.

— Хорошо, что Иван ничего этого не слышит, рано ему пока радоваться, работать да работать надо. Но ведь есть проблески таланта, определенно есть. Это и вселяет надежду.

— Еще с большим любопытством буду это читать. Но уверен в одном, мы с вами ошибиться вместе не можем. Все со временем получится.

Он мимолетно взглянул на перстень

— А когда у него перстень будет, тогда и вовсе силы утроятся, я это сам чувствую, он столько сил дает, кажется, что вся жизнь впереди, хотя умом понимаешь, что ничего от нее не осталось больше.

Глава 5 Встреча на Лунной дорожке

Ивану не спалось в ту спокойную лунную ночь. Не было грозы, вороны не кричали, волки не выли, как бывает в тревожные ночи, но он поднялся и в летнем костюме отправился туда, на воздух, где светила ярко лучная, мелькали какие-то тени, весь мир жил и дышал в полную грудь.

— Выхожу один я на дорогу. Но разве человек где-то и когда-то бывает один, даже в лунную ночь в чистом поле. Только здесь думается и дышится легко. И сколько незримых спутников рядом.

— Иди прямо и не оглядывайся, я давно ждал тебя, — услышал он голос гения. Не испугался, тревожиться не стал, просто подчинился. И потом часто так бывало, когда раздавался этот голос, он воспринимал его спокойно, как что-то вполне реальное.

— Ведь этого не может быть, матушка, Василий Андреевич только о вас и говорят.

— Да и я наслышан, не думал даже, что так много людей будут печалиться об уходе и любить мое творчество и сочувствовать мне, и заботиться о судьбе посмертной. Не думал, и очень растроган.

— Посмертная судьба поэта только и начинается после его ухода, вот здесь бы не забыть, не затоптать, все, что было сделано. Они роба это прекрасно понимают, и меня не оставляют, хотя что душой кривить, мне это самому очень и очень мило и дорого.

— Я рад, что они выбрали тебя и тоже больше не вижу никого, кто бы соответствовал, ну хотя бы вот этому.

Когда я вас случайно встретился у Плетнева, мне так хотелось спросить, а возможно ли такое. Бывают ли такое чувства. Но робость не позволила и рта раскрыть, хотя тогда я подумал о том, что у меня еще будет время, а его совсем не оказалось. И с тех пор одной моей главной мечтой и было — говорить с вами столько, сколько вы захотите.

Да я и сам не думал, что все оборвется так быстро. Да что теперь об том сожалеть. У тебя получится, у тебя все получится, мой друг, не дай им погрузить нашу литературу во тьму и заполнить Демонами

— Мне это далеко не всегда удается, я балансирую где-то на грани, а зло так притягательно. От него трудно отказаться, откреститься.

— Ничего, с тобой будет мой перстень, он защитит и от демонов, и от бесов. Они просто разбегутся от него, как от ладана, да и сам я вместе с тобой пройду этот путь до конца.

Все говорят о перстне, если бы хоть взглянуть на него. В нем такая магическая сила и связь.

— Ты его получишь, от милого Василия Андреевича, как же мне его не хватает, он был всем с самого начала, а теперь его нет. Я так перед ним виноват.

— Он бывает у нас, часто. И очень тоскует без вас

— Вот и передай, что не было никого дороже в этом мире. Мы встретимся, обязательно встретимся, но пока очень больно.

— Как тревожно и одиноко стало в тот роковой день.

— Скоро все переменится, судьбоносная встреча убережет, и такая вот любовь, как в стихотворении будет тебя хранить. Не потеряй ее и не отступай. Полина поможет. И мне и тебе Полина поможет обязательно.

— Полина, он сказал Полина. Нет никакой Полины, но как я могу ему не поверить? Значит она будет, она появится, ему с небес виднее.

Иван стоял один в чистом поле, мерцают звезды, птицы поют. Пока он не пытался даже понять, что это было, только какие-то непередаваемые чувства и несказанная радость — это все, что оставалось в его усталой душе в ту лунную ночь.