На краю

Стол выглядел превосходно. Омары, устрицы, седло барашка, суп из дупелей, дорогая салфеточная икра, жареный фазан, филиппинский коньяк, метакса (видимо, Лединг желал ублажить и Азвестопуло), лафит и зельтерская, шартрез, китайские пирожки с неизвестной вкуснейшей начинкой… Хозяин подливал и подливал. Сам он пил наравне с гостями, с провинциальным армейским шиком, говорил банальности и сверлил статского советника внимательным взглядом. Не иначе, составлял ему в уме характеристику.

Лыков мог выпить очень много и не захмелеть, но тут даже он поплыл. Как по команде, мир вокруг сделался уютным, сидящий напротив человек – приятным и обходительным. Деловой разговор, который питерцы несколько раз пытались начать, так и не получался. Генрих Иванович сбивал его сальностями и второстепенными подробностями. Когда речь зашла о текущих делах, он сбегал в кабинет и принес пачку свежих отношений:

– Вот! С утра до вечера служба и служба. Имею я право хоть раз отдохнуть с дорогими гостями? А эти бумажки…

Он стал комментировать их одну за другой:

– Ишь, натаскали за один только сегодняшний день… У всех святки, а подполковнику Ледингу – убиться вусмерть… Я даже прейскуранты цен в меню ресторанов должен утверждать, представляете? Вот до чего низвели полицию. Так, смотрим… Ага! Из городской мусоросжигательной печи похищен дохлый теленок. Задержаны кореец Ген-гиби и китаец Ко Цзыван, утилизирующие падаль. Наверное, хотели скормить в харчевках Миллионки. Далее… По Пекинской улице в доме номер двадцать пять квартира семь отобраны двадцать фунтов опия. Ну, такое у нас каждый день… На Рюриковской ограблен помощник бухгалтера управления военного порта коллежский секретарь Сивоголовкин. Да его за одну фамилию уже надо было ограбить… На Второй Морской юнкер Владимир Никонов схватил налетчика, напавшего на женщину с ребенком, и сдал его городовому. Молодец юнкер, можно хоть сейчас в офицеры производить… Вот интересно! Проходивший по Корейской слободке рабочий каменоломни Большаков споткнулся и упал. Видать, пьяный был, собака. От удара о камни взорвался динамитный патрон, что лежал у Большакова в кармане. Ему оторвало кисть правой руки и вышибло глаз. Вот зачем ему, скажите, понадобился в кармане динамитный патрон? Жалко, что не убило дурака… А вот ябеда антрепренера женского оркестра, что играет в ресторане «Золотой Рог». Дядя жалуется, что артель официантов заставляла его балалаечниц оказывать гостям интимные услуги в отдельных кабинетах. А кто отказывался, тех официанты насильничали и продавали в тайные публичные дома. Многие дамы исчезли бесследно – то ли сбежали куда глаза глядят, то ли прикованы цепью в тех самых борделях…

Вдруг лицо полицмейстера сделалось серьезным.

– Так-так, вот и по вашей части. На пристани графа Кайзерлинга китайские рабочие сгружали уголь с парохода «Олень». А когда сгрузили и ушли, возле пакгауза обнаружился труп желтомазого без документов. С отрезанной головой.

За столом повисла тишина.

– Черт бы их драл всех! – рассердился Лединг. – Что еще за сволочь завелась в моем городе?!

– Манакин выдвинул предположение, что это китайские власти в ответе, – заговорил Алексей Николаевич. – Будто бы таким способом они хотят принудить соотечественников вернуться на родину, в преддверии войны с нами.

– Знаю я эту версию, – мотнул головой подполковник. – Но не могу ее принять. Где такое видано? Бей своих, чтобы чужие боялись?

– Но, может быть, у китайцев так принято? – подал реплику Азвестопуло. – Губернатор говорил, что был консулом в… как его?

– Цицикаре, – подсказал Лединг. – Ну и что? А я служил полицмейстером в Порт-Артуре. И много лучше его превосходительства, уж поверьте мне на слово, знаю азиатские порядки. Да, так могло бы быть – Китай имеет сильные секретные службы и, конечно, контролирует диаспору во Владивостоке. Да и по всему Приморью в целом. Кроме того, к нам часто бегут из Маньчжурии преступники, как уголовные, так и политические. И длинные руки китайской разведки могут – я это допускаю – дотягиваться сюда. Несколько смертей, что мы дознавали, весьма похожи на дело рук пекинских сыщиков. Но не все убийства политические. Поскольку в большинстве своем жертвы последних преступлений – рядовые ходя, черная кость.

– Что же тогда происходит, по-вашему?

Полицмейстер ответил трезвым голосом, словно и не пил весь вечер:

– Обычные цепные убийства[19]. Которые совершает маньяк-одиночка. У меня в городе изувер, которому доставляет удовольствие отрезать людям головы и разгуливать с ними по улицам. И еще легкое наружу вытаскивать. Давайте его поймаем, а?

– Давайте, – поддержал предложение статский советник. – Но точно ли, что его жертвы – одни китайцы? Не было ли похожих случаев с русскими?

– Не было, я тоже этим интересовался. Только часовые солдаты, когда грабились денежные ящики.

– Значит, у этого маньяка есть идея фикс. У каждого из них имеется какой-то пункт, где он подвинулся умом. С виду человек как человек, поэтому маньяка так трудно ловить – не отличишь от нас с вами. Надо идею фикс вычислить, и тогда сможем установить круг подозреваемых.

– Согласен с вами, Алексей Николаевич, – бодро заявил Лединг. – Я сейчас вызову сюда начальника сыскного отделения Мартынова, и он доложит, как идет дознание по многочисленным убийствам китайцев. Мы не сидим сложа руки. Ищем, землю роем. Силами вверенной мне полиции.

– Может, лучше завтра? – спросил коллежский асессор, кивая на заставленный бутылками стол.

– А мы заслушаем его в кабинете. Не сюда же звать? Он всего-навсего коллежский регистратор. Хотя человек опытный: служил прежде в петербургской охранке.

Через четверть часа в соседней комнате питерцам представился мужчина заурядной наружности, усатый, угловатый и слегка затурканный:

– Начальник сыскного отделения Владивостокской городской полиции Мартынов.

– И как вас по имени-отчеству? – доброжелательно протянул ему руку статский советник.

– Сергей Исаевич, ваше высокородие!

– А меня звать Алексей Николаевич. Моего помощника, коллежского асессора Азвестопуло, – Сергей Манолович. Давайте дальше без чинов, нам вместе убийц ловить.

– Слушаюсь.

– Мартынов, расскажи гостям, что проделано твоими людьми, – приказал полицмейстер, не предлагая докладчику сесть. Лыков тотчас же вмешался. Он усадил местного сыщика на стул, вынул перо и блокнот, после чего мягко сказал:

– Начинайте. Вот сразу к вам вопрос: режут китайцев и ломают полковые кассы одни и те же люди?

– Трудно такое допустить, ваше высокородие.

Алексей Николаевич понял, что при начальстве Мартынов будет его титуловать, и не стал настаивать:

– Почему вы так думаете? Здесь ключевой момент дознания. Нас с Сергеем Маноловичем прислали сюда раскрыть оба этих дела.

– Поясню. Кончает желтых маньяк, и он сам по себе, одиночка, без сообщников. Судя по следам. Кроме того, в одном случае его видели, правда, издалека, примет составить не удалось…

– Это интересно!

– Разрешите, ваше высокородие, я вернусь к этому позже, а пока отвечу на ваш вопрос.

– Да, продолжайте, пожалуйста.

Мартынов подобрался:

– Одиночка, я уверен. А кассы ломает целая банда, не меньше трех человек. И там серьезные фартовые, не мелкая шушера. Объединяет оба преступления только жестокость, с какой они льют кровь…

– И еще общий характер ранений, – напомнил Азвестопуло.

– Вы про вытянутое наружу легкое? Отвечу и на это. Не могу себе представить, чтобы в серьезной шайке атаман дозволял кому-то баловство. Так злить полицию! Зачем фанфаронить? Глупо и непрофессионально, если хотите.

– Но почему же тогда…

– И там и там легкое у жертвы тащат наружу? А чтобы сбить нас с толку. Направить на ложный след. Так думаю.

Тут в разговор вступил полицмейстер:

– Мало ли что ты думаешь! Доказательства давай!

Начальник сыскного отделения не смутился:

– А я и даю. Пока на уровне, так сказать, здравого смысла. Сами рассудите, ваше высокоблагородие: разве похожи такие штуки на дело рук настоящих гайменников? Убить – ладно, это объяснимо. Если не снять часового, к кассе не подлезешь. И свидетеля кончить тоже обычное дело. А зачем изуверство творить? Где это видано, чтобы так глумиться над жертвой простому бандиту? Нет, они прослышали насчет маньяка и прикидываются им. Тут обманный ход.

– Пусть так, – не стал спорить Лыков, хотя был не согласен. – Что насчет китайцев с отрезанными головами?

– Голову отрезали всего в двух случаях, – поправил приезжего сыщика местный. – Считая вчерашнего жмурика с кайзерлинговской пристани. А просто с распоротой грудью – таких случаев уже девять.

– Но вдруг у нас два маньяка? – оживился Азвестопуло. – Один по головам, а другому легкое поковырять интересно. Раны в груди везде одинаковы?

– Так точно. Что у солдат, что у китайцев. Злодей каким-то широким лезвием делает разрез между ребер, потом вставляет туда клинок, ставит его на обух и раздвигает ребра. После чего сует внутрь то ли руку, то ли нож, подцепляет легкое и тащит наружу. Иной раз на кулак вытащит, иной – побольше…

– А что со свидетелем? – напомнил Лыков.

– Видел убивца караульщик магазина японских вещей Ватанаба на Пекинской. Были сумерки, и далековато. Парень сумел только рассмотреть, что росту злодей был среднего и сложения обычного, скорее даже субтильного. И все.

– Цвет волос, особые приметы? Походка?

– Больше ничего не сообщил, испугался. Забежал в магазин, заперся и до утра не выходил. Еще бы: злыдень стоял над трупом с ножом в руках и выл волком…

Лыков ввернул свое:

– Те случаи, когда жертве отсекли голову… Там тоже ребра раздвигали? Чем, по-вашему, можно нанести такую необычную рану? Клинок проворачивают, ставят на обух – никогда про такое не слышал. А чем резали шею?

– В первом случае, что имел место возле Покровского кладбища, маньяк орудовал бебутом[20] жандармского образца. Мы нашли его потом на углу Последней и Алеутской, возле брошенной головы.

– А на пристани вчера?

– Там ничего не сыскали. Но похоже на тесак. У изувера манера такая, ваше высокородие: он как вытащит легкое, стоит и ждет, когда жертва скончается. Иногда, чтобы лишить возможности сопротивляться, дополнительно распарывает живот. Видимо, получает удовольствие от вида мучений…

Начальники передернули плечами – представили себе картину. Мартынов равнодушно продолжил:

– Таким образом, имеем одиннадцать покойников-китайцев. Все были без расчетных книжек, приехали на заработки нелегально. Обычная шваль. Едва-едва мы сумели установить их личность.

– То есть на политических преступников или, скажем, на беглых каторжников из Маньчжурии они не тянут? – оживился полицмейстер.

– Так точно, шваль и есть. Рядовые фазаны[21].

Генрих Иванович победительно посмотрел на питерцев:

– Что я вам говорил? Его превосходительство заблуждается, тут обычный маньяк, а не китайские секретные службы. Зачем им казнить своих босяков?

Первую беседу пора было заканчивать – полицмейстер выразительно подмигивал и кивал на дверь в столовую. Главного сыщика отпустили, договорившись, что завтра утром он примет питерцев у себя в отделении и сделает подробный доклад. Остаток вечера прошел в тех же обильных возлияниях. Но захмелел один Азвестопуло; Лыков с Ледингом были как стеклышко. Подполковник внимательно наблюдал за статским советником и сказал в конце:

– Однако! Давно не видел такой выдержки. У меня уже ноги подкашиваются, а вы, Алексей Николаич, будто вовсе не пили.

– То лишь видимость, Генрих Иванович, – утешил хозяина гость. – Пора нам в номера, да на свежем воздухе прогуляться, головы проветрить. Спасибо за угощение. Повар у вас молодец. Неужели китаец может так сготовить дичь или барашка?

– Мой Чен умеет все! Позвать? Ему будет приятно.

Кое-как питерцы покинули гостеприимного полицмейстера и добрались в номера, чтобы передохнуть. Когда совсем стемнело, Алексей Николаевич чуть не силком выволок помощника прогуляться. Сдуру они пошли на берег бухты напротив Городского базара. Это оказалось ошибкой. Возле Губернаторской пристани туристов окружили пять мужиков разбойного вида, все как на подбор гренадерского роста. Главный, самый высокий, вежливо предложил:

– Скидавайте пальтишки, господа хорошие. И карманы предъявите. Тогда мы возьмем свое и уйдем, у вас личности останутся целые.

Питерцы переглянулись и захохотали в голос. Хмель у них уже почти прошел, и налетчики совершенно их не пугали. Озадаченный атаман спросил:

– А чего смешного я сказал? Думаете, мы шуткуем?

– Дурак ты, братец, – ответил Лыков. – Я статский советник из Департамента полиции, почти что генерал. Ты хоть представляешь, что с тобой будет, если ты на меня руку поднимешь?

Двое из громил занервничали, но вожак отрезал:

– Плевали мы на твои чины! Как дам в арбуз – выручит тебя должность?

– Ты хоть кто такой? Назовись.

– Мы из Общества прикосновения к чужой собственности. И непременно щас прикоснемся.

Алексей Николаевич бросил помощнику:

– Пора наказать.

Верзила сунул руку в карман, но больше ничего сделать не успел. Лыков перехватил его кисть и без замаха врезал главарю в челюсть. Азвестопуло пнул в пах ближайшего, тот с руганью согнулся и лег на землю. Оставшиеся без боя бросились наутек.

Захватив двух пленных и настучав им для порядка по головам, полицейские вынули свистки. Вскоре от Триумфальной арки прибежал постовой городовой, и от рынка – караульщики. Через полчаса питерцы ввалились на Комаровскую улицу, дом сорок восемь, в сыскное отделение, и сдали грабителей на руки Мартынову. Тот даже не удивился, а стал оприходовать фартовых. Причем сразу же опознал главаря:

– Ба, Кувалда! Допрыгался, хорь бесхвостый. Говорил я тебе – уезжай из Владивостока, ан нет. Теперь посиди в арестантских ротах. На статского советника напасть – надо было додуматься!

Кувалда после трепки имел жалкий вид, и Лыков решил попытать счастья:

– Сергей Исаевич, дайте я его допрошу. Пока он мягкий.

Мартынов как опытный сыщик тут же сообразил, что питерец прав, и отвел ему свой кабинет.

Атаман сидел на табурете и вытирал рукавом кровь из разбитой губы. На Лыкова он смотрел без особого страха, но и без гонора. Получится ли сломать такого с ходу? Алексей Николаевич велел подать арестанту чая, а сам сел изучать его учетную карточку. Малясов Агафон Нефедов, из ссыльных крестьян, сорок четыре года. Отбыл девять с половиной лет каторги на Сахалине за разбой. Вышел на поселение в девятьсот шестом, приписан к крестьянам Приморской области Ольгинского уезда Цемухинской волости и села год назад.

Этим допросом Алексей Николаевич потом долго гордился. Действительно, он проявил настоящую интуицию, без которой нет хорошего сыщика. Вдруг, ни с того ни с сего, повинуясь только что пришедшей в голову догадке, Лыков спросил:

– Скажи-ка мне, Агафон Нефедыч, кто у вас в городе китайцев режет?

И Малясов ответил без раздумий:

– Раньше-то ему прозвище было Христосик. А теперь, сказывают – Чума.

– Христосик? Что за кличка такая странная?

– Да он, ваше высокородие, смолоду был тихий да на кость тонкий. Я ведь его по Сахалину знаю. Папаша его в каторге сидел, там его и зарезали, к слову будет сказать…

– За что?

– А за борзость. Казацкого сословия был папаша, много о себе представлял. Я-де урядником был, у меня мядаль за китайский поход… С хунхузами сцепился. А хунхузы – такой народ, с ними в каторге никто не связывался. И зарезали бывшего урядника.

– Понятно. А что сын, он тоже в тюрьме сидел?

Кувалда пожал плечами:

– Может, и сидел. Опосля. Там, на Сахалине, он был еще малолетний. Ну, пристроили парня к делу, там всем применение найдут. Наводчиком стал, на стреме стоял. Оталец[22], одним словом.

Сыщик стал задавать уточняющие вопросы:

– Это было перед войной с японцами?

– Ага.

– В каком округе?

– Да в Александровском посту, в самой сахалинской, стало быть, столице.

– Отца зарезали, а сын сделался отальцом… Сколько годов ему тогда было?

Бандит задумался:

– Дык… двенадцать, надо полагать. Может, тринадцать.

– Где он жил? При матери?

– Не, ваше высокородие, матери уже не было, сирота был Христосик. Жил в приюте, а воровать ходил в Ново-Михайловку, там их шайка квартировала.

– Кто атаманил, не помнишь?

– Такого детину рази забудешь! Большой Пантелей шел за атамана. Фигура, маз первый сорт, без малого «иван».

Азвестопуло хотел что-то спросить, но статский советник посмотрел на него так свирепо, что у грека язык прилип к нёбу.

– А фамилия какая у Христосика?

– Фамилия? Почтарев. А по имени Тертий.

Лыков нащупывал нужную нить разговора, понимая, что уголовный вот-вот замкнется и перестанет давать показания.

– А что стало с Тертием, когда пришли японцы?

– Дык, знамо что… Два приюта числились на Сахалине, для мальцов и для девчонок. Власти оба и бросили, когда драпали. Японцы их, баяли, в Петербург отправили, сжалились над детишками.

– Когда же Христосик превратился в Чуму? Ты его недавно встречал? Здесь, в городе?

Кувалда заерзал, происходящее явно перестало ему нравиться:

– Не встречал, а разговор об нем был.

– С кем разговор?

– Да не помню я. Спьяну баяли.

– Агафон, не ври. Доскажи, что тебе известно, и в камеру пойдешь. О твоем признании никто не узнает, я его в протокол не внесу.

Малясов только хмыкнул. Статский советник вынул из бумажника два червонца и помахал ими перед носом арестанта:

– Видал? Сейчас впишем в опись изъятых вещей, будут твои по закону.

– Вписывайте! – оживился задержанный.

– Азвестопуло, бегом за описью, – приказал Лыков. Его помощник опрометью бросился вон, статский советник остался один на один с бандитом:

– Говори быстро, пока никого нет!

Малясов ответил шепотом:

– Снова он при Большом Пантелее обретается. Где-то здесь, в Новой Корейской слободке. Парня я видел и узнал. И он меня узнал. Говорит: я теперь Чума, а не Христосик. Вырос-де.

– На улице было дело?

Рослого, плечистого бандита аж передернуло:

– Стоит он как царь Горох, гордо и вызывательно. Рука ерзает: то вынет из кармана ножик, то опять уберет… И говорит не по-простому, а будто пророк святой: ух сколько я тут китаез порезал, и еще больше порежу эту дрянь косорылую, попомнят они меня! О как.

– Так прямо и похвалялся? – не поверил сыщик.

– Ей-ей. Гордится этим.

– А не врал он? Кто же о таких вещах перед первым встречным похваляется?

– Не врал, ваше высокородие. Глаза черные, как у сатаны. А к китайцам он злобу большую всегда имел.

– Это из-за отца, которого хунхузы зарезали?

– Из-за папаши, верно, – кивнул арестованный. – Но и до того парень крови ихней нанюхался. Маленький совсем был, когда в Благовещенске китайцев в Амуре топили. Слыхали про то, поди… Ну, отец там был заправилой, много желтых порешил своими руками. Может, и мядаль ему за то вручили? А сынок помогал в тую сумятицу людей резать. Десять годов от роду, а папаша его к убийству приспособил. Ну и… умом он двинулся, наверняка. Разве можно робенка к такому приучать?

Лыков не понял, за что в Амуре топили китайцев, но спросить не успел: вошел Азвестопуло с бумагами. Фартовый сразу замкнулся. Они вписали два червонца в опись изъятых у того вещей, и Малясов попросился в камеру:

– Кумпол болит, ваше высокородие. Опосля того, как вы по нему кулаком приложили. К земле клонит, ей-ей.

– Это за то, что покусился на статского советника. Я же тебя предупредил.

– Кабы я тогда знал, какие бывают советники… Бежал бы без оглядки до Эгершельда. Кулак ваш из чугуна лили, не иначе.

– Ну, ступай. Завтра начальник сыскного отделения снимет с тебя форменный допрос, уже насчет твоих подвигов. Пока отдыхай.

Фартового увели, а Сергей с восхищением подсел к шефу:

– Вот это да! Только вчера приехали, а сегодня вы уже имя маньяка узнали – так, получается?

– Надо сначала все внимательно проверить по бумагам, – сдержал восторг помощника Алексей Николаевич. – Таких чудес не бывает. Вдруг Агафон пулю отлил? Хотя говорил он серьезно, а на последних словах как лист дрожал. Очень его подросший Христосик напугал.

– Ну-ка выкладывайте, что я пропустил?

Шеф пересказал и подытожил:

– Неправдоподобно все это. Маньяк сам о себе сообщает такие вещи, и кому? Случайному знакомому. Скажи, так разве бывает?

– Кто их знает, маньяков этих. У них, может, и бывает – они же чокнутые.

– Чокнутых быстро ловят, а этот?

Азвестопуло резонно заметил:

– Но его как следует еще и не ловили. К убийствам китайцев русская полиция относится, мягко говоря, безразлично. А в душе скорее одобряет. Одной обезьяной меньше, и черт бы с ней! И если бы не отрезанные головы и выпущенные потроха, нас бы сюда никто и не прислал. А Мартынову и без того дел хватает. Городок бешеный: порт, таможня, граница близко, китайцы точат ножик на монголов, корейцы на японцев, контрабандисты, хунхузы, сахала[23], опиум, золотодобыча, пушнина, контрабанда спиртного…

– Ладно. Если мы напали на след, надо действовать быстро. Пошли к Мартынову, обрадуем коллежского регистратора.

Начальник отделения выслушал и не поверил своим ушам:

– Это арестант нынешний рассказал? С первого слова, без тычка, без мордобоя?

– Я воспользовался моментом, пока он в себя не пришел. Душевно разговор начал, не чтоб на испуг взять, а по-хорошему.

– Глот девять лет на Сахалине оттянул, а тут с одной оплеухи сделался как шелковый? Вы сами-то верите в его слова?

Лыков понимал, что такой вопрос будет задавать ему теперь каждый. И стал терпеливо убеждать:

– Ни во что я не верю, но допускаю, что это ниточка. Врать они все врут, нам ли с вами, Сергей Исаевич, того не знать. Но след! Какой-никакой, а след. Если даже Кувалда оболгал земляка-сахалинца, то зачем? Кого он покрывает? Потянем, потянем, да что-нибудь и вытащим. Вы знаете Тертия Почтарева? Он у вас нигде не проходил?

– В первый раз слышу, Алексей Николаич. Надобно проверить по архиву. Вдруг мой предшественник Тютюнников его арестовывал?

– Но про Большого Пантелея уж точно должны знать.

Мартынов развел руками:

– Читал в сводках на розыск, но не более. Неужто этот змей в моем городе? Сигналов нет, агентура молчит.

Лыков стал рассказывать по памяти:

– Погибельцев Пантелеймон Филатович, без трех минут «иван». Старый сахалинец. Прославился в тысяча девятьсот третьем году. Тогда шестеро беглых каторжников дерзко ограбили канцелярию Корсаковского округа. Унесли в тайгу денежный ящик, в котором было шесть тысяч рублей. Лихое вышло дело, но окончание его еще сильнее. Этот самый Погибельцев, который тогда тоже находился в бегах, пошел со своей шайкой по следу молодцов. Нашел их в тайге, перестрелял, как собак, и завладел деньгами. Вот такой у нас противник.

– Как мог беглый перестрелять целую шайку? У него что, пулемет был с собой? – не поверил начальник отделения.

– Это, Сергей Исаевич, уже другая история. Но тоже сахалинская. Десятью годами раньше, в тысяча восемьсот девяносто третьем, в бухте Гадайчи у берегов острова сел на мель пароход Добровольческого флота «Владивосток». Он вез арестантов, а еще воинскую команду. Команда была вооружена винчестерами, такая очень хорошая магазинная[24] винтовка. Людей с корабля кое-как спасли, а груз затопило. Жившие поблизости орочены много лет ныряли и доставали утонувшие вещи. В том числе они добыли и винчестеры. И стали ими приторговывать или обменивать на водку. Погибельцев, не будь дурак, и приобрел оружие. Тогда его отряд стал самым опасным, кое-как угомонили чалдона. Он получил новый срок, во время войны каторгу перевели на материк. Погибельцев бежал из Александровской центральной тюрьмы два года назад, находится в циркулярном розыске. Очень опасный. Силы, говорят, неимоверной – наверняка он и перебрасывал кассы через высокие пали…

– Погодите, погодите, – остановил питерца хозяин. – Никто еще не доказал, что громят кассы и режут китайцев одни и те же люди. Я вам приводил свои возражения.

– Поймаем и спросим, – не стал спорить статский советник. – Однако, если Погибельцев обосновался во Владивостоке, у вас появилась серьезная причина нервничать.

– У меня таких и без него десяток. Если из-за всех нервничать, никакого здоровья не хватит.

– Большой Пантелей, конечно, фартовый как фартовый, демонизировать его не будем, – опять согласился Алексей Николаевич. – Но насчет касс скажу: калибр его. Про отрезанные головы ясно, что на бывалого маза не похоже – зачем ему полицию злить? А вот подломить кассу, приколоть заодно двух-трех человек – тут похоже.

Мартынов зло крутанул головой и перевел разговор на другое:

– Ваш разговорчивый пленный подписал протокол допроса?

– Нет, конечно. Это устная информация.