На краю

Глава 3

Про китайскую полицию и китайскую преступность

Сообщил он следующее. Первая туземная полиция была создана в столице генерал-губернаторства аж в 1900 году. Там сложилась трудная криминальная ситуация. Китайцы хлынули в Приамурье, и не только мирные манзы, но и разбойники, беглые в розыске, военные дезертиры и прочие паотуйцзы[25]. Китайские купцы в Хабаровске терпели-терпели бесконечные грабежи, а потом не выдержали. И обратились к начальству с просьбой разрешить им содержать на свой счет полицейских чинов из китайских подданных для борьбы с преступностью в китайской же среде. Разрешение было дано, и при городском управлении появилась туземная полиция из лиц, выбранных самими купцами. Дело вроде бы пошло, но в 1908 году полицмейстер Хабаровска Тауц уволил всех желтых городовых, заменив их своими ставленниками. Мотивировал он это тем, что прежние городовые за все время службы не раскрыли ни одного преступления! Зато постоянно собирали дань с подпольных банковок, опиекурилен и домов терпимости. А многие и сами содержали такие преступные промыслы.

Купцы вскоре пожаловались Приамурскому генерал-губернатору: новые полицейские китайского населения не знают, к службе не способны, и с их приходом количество злодеяний резко пошло вверх. Генерал-губернатор отослал жалобу тому же Тауцу и потребовал разъяснений. Полицмейстер ответил, что китайские сыщики плохи все поголовно – и старые, и новые. И те, и другие, вместо того чтобы ловить преступников, покрывают их. За деньги, разумеется. И потому китайскую полицию надо упразднить вовсе.

Желтая полиция в Хабаровске все-таки осталась. В других городах края, где расплодились китайцы, местные власти пошли по другому пути. В Благовещенске и Никольске-Уссурийском просто выделили околоточного надзирателя, придали ему десяток городовых и переводчика. И объявили ответственным за борьбу с туземной преступностью. Конечно, особыми успехами такие слабые силы похвастаться не могли… Выходцы из Поднебесной захватили все городские рынки, оседлали контрабанду, торговлю спиртным, золотодобычу и делали что хотели. Русская же полиция исправно получала от заправил огромные деньги и потому закрывала на происходящее глаза. По мнению Мартынова, бороться с этим было бесполезно: китайские «иваны» купят любого.

Рассказав о других городах, коллежский регистратор перешел к положению дел во Владивостоке. Здесь в 1901 году все те же китайские купцы обратились с просьбой разрешить им создать и содержать свою полицию по образцу хабаровской. К этому их вынудила ситуация на Миллионке. Второй и Третий участки, на территории которых находился криминальный квартал, явно не справлялись с желтой преступностью. Закоперщиком просьбы выступило Главное Владивостокское китайское торговое общество, объединяющее самых богатых предпринимателей. Купцы добились того, что были заведены должности десятников, которые начали следить за порядком. Но повторилась хабаровская история. Помощник полицмейстера Шкуркин, выпускник Восточного института и языковед, решил переделать все по-своему. Он уволил назначенцев купечества и поставил своих. А общее руководство поручил китайскому подданному Сун Жихио, владельцу известного магазина «Сан-ши-юн» на Пекинской улице. Вскоре торговцы стали жаловаться, что новые десятники рука об руку с хунхузами обирают их и держат в страхе все туземное население. Власти провели дознание и уволили всех шкуркинских ставленников. Упразднив желтую полицию на корню. Сам «языковед» спасся от суда лишь благодаря тому, что добровольно ушел воевать с японцами…

Вторично туземная полиция была создана в 1908 году. К тому времени Миллионка окончательно распоясалась. Большой квартал вокруг Семеновского рынка китайцы и корейцы облюбовали давно. Он ограничивался улицами Светланской, Алеутской и Последней. Четвертой стороной квартал выходил на Амурский залив. Там каждую ночь беспрестанно чалились лодки с контрабандой и нелегальными мигрантами без паспортов, приплывшими искать счастья.

Миллионка сделалась огромным притоном, недоступным надзору русской полиции. В узких улочках проживало в летние месяцы свыше пятидесяти тысяч человек! Они сидели друг у друга на головах, в жуткой антисанитарии. Многие ни разу не выходили за пределы квартала, поскольку к их услугам все имелось и там: лавочки, публичные дома, парикмахерские, бани, восточные лекари… Внутри этой «владивостокской Хитровки» царили азиатские нравы – жестокие и не терпевшие внимания полиции. Одних только харчевен и кабаков насчитывалось полторы сотни. И в каждой играли в домино, курили опиум и предлагали рабынь. Завсегдатаи жуткого места не боялись облав: проходные дворы, проулки и деревянные галереи поверху позволяли им быстро улизнуть. И количество преступлений тут было запредельно высоким, счет им каждый год шел на тысячи.

В притонах Миллионки находили себе укрытие на зимние месяцы атаманы банд хунхузов. Здесь же много лет изготавливали фальшивые деньги, как китайские, так и российские. Подделывали почтовые и акцизные марки, фабриковали вещи известных фирм, гнали ханшин[26], торговали живым товаром. А еще готовили партизанскую борьбу.

Эти слова питерцы попросили разъяснить. Сергей Исаевич напомнил, что в 1910 году японцы аннексировали Корею и установили там оккупационный режим. Многие корейцы приняли его и вполне неплохо уживаются с захватчиками. Но многие решили бороться. Самые активные из несогласных перебрались в Россию и здесь собирают и вооружают партизанские отряды. Которые потом засылают через границу обратно. Базы снабжения, вербовочные пункты, штабы – все прячется на той же Миллионке. Японская разведка шлет сюда своих шпионов, подглядывать за борцами. Те и другие шляются по кварталу и иногда режут друг друга. И вообще, корейцы гораздо злее и опаснее китайцев. С ними вообще никто не связывается. Во время неудавшейся революции пятого года владивостокская чернь решила устроить погром китайцев и заодно поживиться их имуществом. Те в страхе сидели и ждали, когда их начнут резать. Но на границы квартала вышли вооруженные корейцы и объявили, что погрома не потерпят. И вся русская шушера убралась восвояси.

Так вот, семь лет по улицам ходили только русские городовые, а этническая преступность росла. Два года назад китайскую полицию во Владивостоке восстановили. Деньги на ее содержание, как и прежде, давали туземцы. Старшим назначили околоточного надзирателя Порнека. Ему подчинялись десять русских городовых и семь китайцев. Последние получили форму и щеголяли латунными бляхами с надписью «китайский десятник». Служба считалась среди туземцев престижной, от желающих не было отбоя. Десятников, как и их подчиненных, тщательно отбирали. Видимо, в китайской полиции имелось и собственное негласное сыскное отделение. Точными данными об этом Мартынов не располагал: полицмейстер не пускал внутрь посторонних.

Лединг с самого начала проявил к новым подчиненным повышенный интерес. Еще в Порт-Артуре он вошел во вкус азиатских секретов. И привез оттуда трех китайцев-переводчиков, людей алчных и с преступными наклонностями. (На этом месте Мартынов сбился и увел разговор в сторону.) Таков же был и Порнек, земляк Генриха Ивановича по Курляндии. Доверенное лицо своего шефа, Порнек завел в «своей» полиции особые порядки. Такие, что на него тут же посыпались жалобы военному губернатору. Лединг был вынужден заменить приятеля помощником пристава Третьего участка Блуком. Тоже, к слову сказать, курляндцем. Однако надзор полицмейстер оставил за собой. От желтых главную роль играл некий Юйхундэ, старший десятник. Его выбрал лично Лединг и принимал ежедневно один на один. И жалобы на вымогательство денег только усилились.

Тут Мартынов снова сбился и потребовал чаю, всем видом показывая, что разговор пора прекращать. Его очевидно смущали собственные подчиненные, которые то и дело ломились без стука в кабинет с различными бумагами. Особенно нервничал он, когда входил полицейский надзиратель Максюта.

Лыков понял, что не нужно требовать лишнего, и спросил в лоб:

– Лединг не поверит устным показаниям Кувалды? И потребует протокола с его подписью?

– А то и сам захочет провести допрос.

– Малясов не станет откровенничать с полицмейстером. Учитывая репутацию последнего.

– Вот и я об этом, – признался начальник отделения. – И чего тогда стоят его слова, сказанные вам? Пшик.

– Но львиная доля сведений в нашем сыскном деле так и приходит. Вы ведь не сообщаете начальству фамилии ваших осведомителей, когда они приносят что-то важное.

– Стараюсь не сообщать, – уклонился от прямого ответа Мартынов. Питерцы задумались. Что же за дела творятся на краю земли? Неужели полицмейстер Лединг лезет в святая святых, в секретную агентуру?

Но тут опять зашел Максюта с каким-то пустяком. Складывалось впечатление, что он желает знать, о чем так долго главный сыщик беседует с командированными. Лыков не удержался и спросил:

– Вам чего тут надо?

– Так что… срочное отношение.

Статский советник вырвал у надзирателя бумагу, пробежал ее глазами и бросил на стол:

– Чтобы, покуда я беседую с господином Мартыновым, сюда никто не входил. Ясно?

– Э… так точно.

– Выполнять!

Надзирателя как ветром сдуло.

– Он? – спросил Алексей Николаевич.

– Если бы только он один, – вздохнул хозяин.

– Кому вы верите более других?

– Дзениту.

– Кто это?

Мартынов впервые улыбнулся:

– Околоточный надзиратель, прикомандирован к отделению. Порядочный, толковый. Исполняет роль моего помощника – неофициально, поскольку в штате такой должности нет.

– Опять курляндец?

– Да, и потому его мне и подсунули. Но Карл плесом бить[27] не стал, а объяснился по-честному. Теперь мы вместе решаем, что…

Он опять замялся, и Азвестопуло продолжил за него:

– …что сообщать начальству.

– Примерно так, – вздохнул коллежский регистратор.

– Сергей Исаевич, что все же говорят ваши осведомители? – как мог сочувственно спросил Лыков. – Неужели ни слова о тех, кто громит кассы?

– Мы подозреваем некоторых, но сведений ноль. Вы вот давеча стращали меня Большим Пантелеем. Если-де он в городе, то у меня большая головная боль. Эка напугали, прости господи… А не желаете узнать, от чего моя голова по-настоящему болит? Где-то во Владивостоке прячутся Ленька Кудрявчик и Петька Грузин.

– Они у вас? – поразился Алексей Николаевич. – Оба?

Он повернулся к помощнику и стал рассказывать:

– Ленька – это Леонид Васильевич Доморацкий, сын судебного пристава Первого Бакинского городского мирового отдела. И атаман шайки убийц. Бежал с Нерчинской каторги и сейчас живет разбоем. А Петька, скорее всего, Роджен Глонти, уроженец села Мелекедури Озургетского уезда Кутаисской губернии. Отбывал на Сахалине каторгу за убийство, вступил в дружину, отличился в боях с японцами и удостоен за храбрость Знака отличия Военного ордена четвертой степени[28]. Восстановлен в правах, но остался бандитом. Подозревается во многих крупных преступлениях, входит в близкий круг Нико Ононашвили[29], которого ты помнишь по Иркутску.

Лыков перевел взгляд на владивостокца и спросил:

– Среднего роста, коренастый, рыжие усы и голубые глаза навыкате?

– Агентура описывает так. А прячется где-то в темных слободах, даже не знаю, где именно. И сами рассудите, Алексей Николаевич – до Пантелея ли мне? Тьфу на него и растереть. Покуда он сам о себе не напомнит каким-нибудь кровопролитием.

– Да он уже напомнил, три кассы у военных сломал!

– Это не доказано, – отрезал Мартынов. – Разве Петька с Ленькой на такое не способны? То-то и оно… ваше высокородие.

Разговор зашел в тупик. Лыков поднялся:

– У вас когда ближайшая облава на Миллионку?

– Через три часа, а что?

– Возьмите нас с Сергеем Маноловичем. Хотим поглядеть на вашу местную «Хитровку». А то после ростовской Богатяновки скукота одна.

Начальник отделения оживился:

– А вы бывали на Богатяновке?

– Приходилось[30].

– Слыхал и я про нее… Ну, милости прошу к нашему шалашу. Приходите в половине двенадцатого. Оружие не забудьте. Чай, не с пустыми руками приехали? А то могу выдать временно, из конфиската.

Коллежский асессор молодецки похлопал себя по карману и сказал:

– Не требуется.

Питерцы ушли. Они спокойно отужинали в «Тихом океане», затем размялись по Светланской. Идти куда-то еще не решились – уж больно Владивосток горист. Одна только главная улица была относительно ровной, прочие уходили в сопки. Лыков в свои почтенные годы обленился лазить вверх-вниз и молодому помощнику запретил. Опять же Светланка, как любовно называли ее местные, предоставляла все удобства. Яркое электрическое освещение, великолепная гранитная мостовая, витрины магазинов и ресторанов, множество экипажей, забитая океанскими судами бухта – все это радовало глаз и будоражило воображение.

К указанному времени питерцы вернулись на Комаровскую. Во дворе встали в круг шесть человек. Лица их едва угадывались в свете одинокого фонаря. Они были спокойны: привычные к ночным облавам сыщики не мандражировали, курили в ожидании команды и тихо переговаривались.

Вышел Мартынов и поименно назвал своих подчиненных гостям:

– Надзиратели Тарногурский, Максюта и Колмаков. Городовые сыскного отделения Лисач, Волобуев и Скварек. Еще один городовой, фамилия его Попето, остается дежурить в отделении. Вот и весь штат!

Лыков демократично пожал руки всем, включая городовых. После знакомства начальник объявил подчиненным задачу: проверить сорок первый дом по Семеновской улице. Те загоготали: знакомое место, сколько раз там бывали! Алексей Николаевич внимательно следил за полицейскими, но они не выказывали никакого волнения. Похоже, облава на Миллионке – а Семеновская находилась в самой середке клоаки – их не пугала.

К удивлению приезжих, арестная команда дошла до нужного дома пешком. Спускаясь к заливу, Лыков видел огни на воде: вполне возможно, что шустрые ребята сгружали на берегу контрабанду (Амурский залив, в отличие от бухты Золотой Рог, не замерз). С каждым шагом огни становились ярче, толпа – гуще, а вонь заметнее. Особенная вонь, азиатская: терпкая смесь из миазмов вперемешку с экзотическими ароматами, в которых иногда угадывались специи. Люди, завидев полицейский отряд, молча расступались и потом долго смотрели им вслед. Некоторые разворачивались и пускались наутек. Мартынов и его чины не обращали на беглецов никакого внимания.

Вот и сорок первый дом! У ворот сыщиков встретил китаец с бляхой десятника и показал нужную дверь. Сыщики сгрудились у входа. Алексей Николаевич увидел, как две тени быстро мелькнули в крытой галерее и скрылись в сторону базара. Он указал на них Сергею Исаевичу, но тот лишь отмахнулся:

– Всех никогда не поймаешь, черт с ними.

Удивление питерцев нарастало. Вот команда ворвалась в комнаты, и сразу стало ясно, что там действительно располагался притон. В трех комнатах дымились опиумные кальяны, в четвертой на низеньких столах валялись счетные палочки для домино. Несколько человек, обкуренные до одури, лежали на грязных циновках. Хозяин с ахами и охами давал на ломаном русском языке пояснения надзирателю:

– Капитана, мало-мало себя содержать… Фсе мои друзя, зашли гость, хотел узе уходитя…

Мартынов расхаживал по комнатам и диктовал Максюте:

– Три банковки медные, в них денег… семьдесят шесть рублей сорок копеек…

При этом главный сыщик сунул себе в карман взятую со стола пачку мелких купюр. Покосился на питерцев и сказал:

– Должен же я из чего-то наградные выдать своим людям.

Отвернулся и продолжил:

– Костяшек для банковки двадцать три штуки. Курительных лампочек… Тарногурский, сколько там лампочек?

– Девятнадцать, ваше высокоблагородие[31].

– Пиши: девятнадцать. И два фунта опиума-сырца. Хотя нет, исправь на один. А это что в бутылях? Попробую… О, ханшин, самый лучший, из чумизы. Раз, два… семь четвертей. Одну заберите в отделение, пригодится.

Надзиратель усердно строчил в блокноте. Во всем обыске Лыкову чудилось что-то ненастоящее. Словно владивостокские сыщики разыгрывали перед приезжими спектакль. Окончательно статский советник понял, что происходит, когда китаец-десятник протянул Мартынову лист бумаги.

– Еще два? – спросил тот, глянув в записи, и китаец молча кивнул.

Тут Максюта ушел в соседнюю комнату. Лыков бесцеремонно отобрал бумагу у главного сыщика и помахал ей в воздухе:

– Агентура донесла? Или господин подполковник распорядился?

По затравленному взгляду Мартынова он понял, что попал в точку, но решил убедиться в этом наверняка:

– Это те, кто не платит дань?

– Ваше высокородие, прошу вас обратить этот вопрос к господину полицмейстеру.

Алексей Николаевич махнул рукой Азвестопуло и молча вышел на улицу. Там воздух был ненамного чище, чем в притоне…

– Фу… Как они тут дышат?

Грек выглядел расстроенным:

– Я правильно вас понял?

– Правильно. Все это была театральная постановка для приезжих. Банковки, опиум – настоящие. Только облава липовая. Потому как в соседнем доме все то же самое. И по всей улице так. И по другим не лучше. Но они платят ясак подполковнику Ледингу, и к ним полиция не ходит. А к тем, кто жмотится, посылают Мартынова. И нас, дураков, в придачу.

Не прощаясь и не объясняясь, питерцы отправились к себе в гостиницу. На душе у обоих было тошно. Однако вскоре Азвестопуло начал хорохориться:

– Ну и чего тут нового? Будто в других городах не так.

– У Блажкова в Ростове иначе. И в Иркутске, и в Семипалатинске.

– Да? А в Киеве как? В Одессе? В Могилеве?

Коллежский асессор назвал города с самыми продажными полицейскими. Его начальнику нечего было ответить, и он со зла выругался.

На следующее утро, позавтракав, командированные отправились все на ту же Комаровскую. Курившие у входа надзиратели, завидев их, почему-то тут же скрылись внутри. Питерцы почувствовали недоброе. Они прошли в кабинет Мартынова. Навстречу им поднялся бледный Сергей Исаевич. Он зачем-то вытянул руки по швам и доложил, запинаясь:

– Ваше высокородие! Арестованный вчера Малясов час назад убит при попытке к бегству.

– Что?

Лыков поискал стул, нашел его и сел, борясь с душившим его гневом. Досчитал до десяти и поднял глаза на коллежского регистратора:

– Как это случилось? И кто стрелял?

– Сию минуту их допрашивает господин подполковник…

– Допрашивает или инструктирует, что отвечать мне?

Мартынов побелел еще больше и начал заикаться:

– Я п-попрошу избавить меня от в-в… ваших намеков…

Понимая, что он лично ни при чем и не заслуживает такого обращения, Алексей Николаевич встал и отправился на Алеутскую. Но Лединга не оказалось на месте. Секретарь доложил, что полицмейстер на докладе у военного губернатора, и с ним те два конвоира, которые застрелили арестанта. Питерцы кинулись следом.

В кабинете Манакина они увидели следующую картину. Лединг с всклокоченными волосами патетически взывал к начальнику области:

– … тут он как толкнет Артизанова, да как побежит! Но Собачкин – вот молодец! – не растерялся и свалил негодяя наповал. Едва-едва тот не ушел.

– А почему стрелял не по ногам? – с ходу, не здороваясь, налетел на служивого Лыков. Тот вытянулся и доложил:

– Маркел Собачкин, городовой старшего оклада Второго участка!

– Так почему не по ногам, а?

Собачкин озадаченно покосился на полицмейстера. Тот подскочил и взял питерца за рукав:

– Да патронов мало дают на учения. И потом, что такого? Хуже было бы упустить. А тут одной каторжной рожей меньше.

– Да, Алексей Николаевич, – поддержал вдруг подполковника генерал-майор. – Городовой действовал по обстоятельствам. Я одобряю его поступок. Собачкин! От меня тебе награда пять рублей. Генрих Иванович, вставьте в приказ по управлению.

– Слушаюсь, ваше превосходительство.

Лыков понял: какими бы ни были отношения между губернатором и полицмейстером, на глазах приезжих местные всегда сговорятся. Однако он счел нужным спросить радостного Лединга:

– Мартынов доложил вам, что успел сказать мне арестованный Малясов?

– Да, конечно. Это очень интересно. Жаль только, что теперь его уже не спросишь…

– Вчера Малясов не собирался никуда драпать.

– Что вы говорите? А может, вы так провели допрос, что вынудили его думать о бегстве?

– Господа, перестаньте, – на правах старшего в чине оборвал спорщиков губернатор. – Алексей Николаевич, вчера вы узнали что-то важное? Прошу изложить. И вообще, давайте отпустим городовых и спокойно, за чаем, поговорим. Без посторонних.

Нижних чинов отослали, служитель принес чай, и Лыков пересказал вчерашний допрос Кувалды. Начальники выслушали его с большим интересом. Лединг сориентировался мгновенно и заявил:

– Очень важные сведения! Алексей Николаевич преподал мне урок сыскной службы высокого разбора. Я немедленно дам указания искать этих двух, Чуму и Пантелея. Не знаю, они ли грабят полковые казначейства, но казни китайцев на их совести. Теперь это ясно как божий день.

– Почему вы так уверены, Генрих Иванович? – возразил Азвестопуло. – И что случилось в Благовещенске в тысяча девятисотом году? Мы не в курсе дела. Газеты что-то писали, но столько лет прошло, я ничего не помню.

Глава 4

Благовещенская резня и ее последствия

Владивостокцы переглянулись. Манакин поморщился, потом долго тер переносицу. Все смотрели на него и ждали. Наконец губернатор заговорил:

– Об этом случае и вспоминать не хочется. Но… что было, то было. Так вот. Когда в Китае началось восстание ихэтуаней (их у нас называли боксерами), отряды повстанцев встали лагерем на том берегу Амура напротив Благовещенска. Власти и население отнеслись к происходящему с опасением. Гарнизон только что ушел в Харбин, войск в городе почти не осталось, а тут враждебная толпа через реку. А вдруг они полезут на нас? Что еще пугало жителей, так это большое число китайцев вокруг них. Прислуга в домах, дворники, приказчики в лавках, официанты в ресторанах – повсюду желтые. Чуть не по два на каждого русского! И многие смутились. Вдруг те безобидные китайцы, что подают им по утрам чай и чистят сапоги, неожиданно нападут?

– То есть устроят в городе восстание? – уточнил Сергей.

– Да. И опасность тогда казалась вполне реальной. Русские солдаты далеко, с того берега китайцы кажут нашим кулаки, а в самом Благовещенске дивизия косорылых! И поползли по городу слухи: ходя сговариваются всех православных перерезать. И тут их видели, и там; сбились в кучи, шепчутся, морды воротят… Не иначе вооружаются.

Волнения дошли и до военного губернатора Амурской области генерал-лейтенанта Грибского. Но он никаких мер принимать не стал, сославшись на то, что Китай России войну не объявлял и все обойдется. Более того, когда явились к нему выборные от желтого населения, губернатор твердо уверил их, что не допустит никаких притеснений мирных людей. Пусть даже китайских подданных. И тут грянул гром.