- -
- 100%
- +
Войдя во двор, немцы деловито осматривали хозяйство и, когда к ним кто-то выходил на встречу, молча показывали эти самые бумажки. Там было напечатано, чтобы люди немедленно собрались на площади у «ратуши», то есть у сельсовета. Минут через сорок все дворы были обойдены, и народ столпился у крыльца. Это был в основном взрослый народ. Старики, бабы. Детей с собой не брали, но вездесущие мальчишки, как галки, облепили заборы выходящих на площадь изб.
Из дома вышли офицеры и гражданский.
– Ой, – раздалось из толпы, – да ведь это чокнутой Фроськи старшенький, Никита!
– Кажись, он. Только чего это он с фрицами?
– Да не скулите вы, бабы! Сейчас узнаем.
Один из немцев, по виду старший, подошёл к краю крыльца и что-то сказал толпе.
– Господин капитан, – начал перевод второй офицер, – поздравляет жителей села Пустошка с освобождением из большевистского плена! – он посмотрел на старшего офицер, и тот продолжил, – Доблестные германские войска, несущие свободу всем народам, уже в ближайшее время пройдут парадным маршем по Красной площади Москвы. Вам, как добропорядочным гражданам новой Германии, предстоит упорно трудиться на благо фатерланда. С сегодняшнего дня устанавливается новый, германский порядок в вашей варварской стране. Вами будет управлять назначенный немецкими военными властями бургомистр, господин Варенцофф…
Гражданский сделал шаг вперёд.
– Это ваш земляк и достойный гражданин новой, свободной страны. Вам необходимо в течение часа сдать всё имеющееся оружие. Кто не сдаст – расстрел на месте. Коммунистам и комсомольцам пройти регистрацию у бургомистра. Кто не зарегистрируется – расстрел. За укрытие большевистских солдат – расстрел. За оказание сопротивления действиям новой власти – расстрел. Без разрешения господина бургомистра в лес ходить нельзя – расстрел. В благодарность немецкой армии за свою свободу вы будете кормить её солдат! Вопросы?
– Никитка, это ты что ль? Чего с немцами-то снюхался? – раздалось из толпы.
– А что мне с коммунистами что ли целоваться? – ответил Никита. – Так они всю мою семью насмерть зацеловали. Один я и остался.
– Чего врёшь-то! Мамаша твоя, чокнутая, тута проживает.
– Что?! Где маманя?
– Да вон она плетётся по дороге, как собачий хвост. – И все повернули головы назад, глядя на деревенскую улицу, по которой, бормоча и кланяясь, шла Фроська.
Никита сбежал с крыльца, пробился сквозь толпу и, подбежав к матери, обнял её.
– Маманя, маманя! Родная моя! А я думал, что все сгинули, погибли в Сибири!
Фроська внимательно посмотрела в глаза сыну.
– Ты с этими што ль? – и она кивнула в сторону немцев.
– Да, да! – торопливо ответил сын. – Я приехал с ними. Теперь мы будем жить по-новому, в хорошей хате. Я тебя никому в обиду не дам.
– А они зачем к нам приехали? – она вновь кивнула в сторону немцев.
– Они уедут, уедут. Мы сами будем жить, по-своему…
Смотревший на эту сцену старший офицер вновь что-то громко сказал.
– Господин капитан, – перевёл переводчик, – рад такой неожиданной встрече бургомистра со своей матерью. Мы надеемся, что так же счастливо будет протекать наше дальнейшее сотрудничество. Все, кто захочет служить Рейху, может записаться в добровольные помощники. А сейчас всем разойтись! Господина бургомистра с матушкой просим войти в дом.
Толпа медленно расходилась с площади, обсуждая невероятную встречу Фроськи с сыном и назначение того бургомистром.
– Это как же теперича будет? – спрашивал всех глуховатый дед Митрич. – Никитка теперича председатель сельсовета што ли?
– На вроде того. Только с дубинкой. Слышал? За всё, что не понравится им – расстрел. А за то, что понравится – петля. Во! Немецкая свобода!
– Ты, там, шустрый, рот-то закрой. А то, не ровён час, тебе его прихлопнут! – заметил кто-то.
– Так и так прихлопнут. Теперь мы на вроде коровы, только мычать можем, да сапоги им лизать.
В толпе кто-то захихикал, но большинство людей шло молча понимая, что время шуток прошло.
Через два дня приехала машина с полицаями. Они первым делом пошли по хатам, ища самогон и еду. Забирали всё. Кто не отдавал, били прикладами. Всё забранное сносили к Никите, который поселился в помещении фельдшерского пункта, выкинув на улицу всё медицинское имущество Ефросиньи. Но чокнутая Фроська не стала жить с сыном, а осталась в своём домике. Она, несмотря на запрет новой администрации ходить в лес, продолжала это делать, собирая нужные травки, грибы и ягоды. Несколько раз полицейские задерживали её, но, в конце концов, перестали это делать, решив, что нечего связываться с чокнутой бабкой, да ещё матерью бургомистра. Однако, старший полицейский предупредил Никиту о том, что если ту задержит немецкая полиция, то её повесят на опушке леса для устрашения всех бегающих в лес тайком.
Ефросинья стала носить платок, плотно облегающий её голову и скрывающий косу. Она старалась поменьше выходить на улицу, но люди болели, и она вынуждена была к ним ходить.
Как то к ней пристал пьяный полицейский. Ей никак не удавалось от него отцепиться. Помогла собака, кем-то выпущенная со двора. Она остервенело лаяла на пьяного полицая и тот, забыв про Фросю, стал отбиваться от неё, а затем, сняв с плеча винтовку, начал стрелять по псу. Однако, то ли он был такой меткий стрелок, то ли выпитый самогон был крепок, то ли пёс был слишком быстр, но попасть в него он не смог. А Фрося, воспользовавшись этим, заскочила во двор нужного ей дома. И с тех пор она ходила по дворам только вечером и ночью.
Недели через три после прихода немцев в село, в одну из хат, стоявших ближе к лесу, постучались наши солдаты, выходящие из окружения. Под утро в село ворвались немцы и захватили их спящими в хате. Разговор был недолог. Тут же во дворе солдат и расстреляли, а хозяев хаты повесили на площади в присутствии согнанных жителей. Эта страшная картина развеяла последние сомнения в перспективах «новой свободной» жизни даже у тех, кто ещё в чём-то сомневался.
Однажды ночью постучались и к Ефросинье.
– Кто? – спросила она через окно. – Чего надо?
– Впусти, хозяйка, – раздался громкий шёпот.
– Вы кто?
– Дед пихто! Сначала впусти, потом говорить будем.
Вздохнув, Ефросинья прошла в сени и открыла дверь. В неё проскользнули два человека.
– Запри, – сказал один из них, показывая на дверь. – Кто в хате ещё есть?
– Вы кто? – снова спросила она.
Для оказания помощи войскам, отступавшим из города, вокруг него действовали диверсионные группы, которые совершали взрывы мостов, выводили из окружения небольшие отряды бойцов, уничтожали немецкие продовольственные отряды.
– Это долго объяснять, да и не время сейчас. Свои мы, свои. У нас в лесу раненый. Нам бы йода, да бинтов.
– Где раненый? Далеко отсюда? Куда ранен? – Говоря это, Фрося начала одеваться.
– Ты что, милая, с ума сошла? С нами идти не надо.
– А это я вас забыла спросить. Ты что, доктор?
Солдат отрицательно покачал головой.
– Ну, так помалкивай! – она взяла свою медицинскую сумку, – Куда идти?
– Ну, ты и сурова, мамаша! – удивлённо сказал второй. – Прямо, как наш старшина. Что ж, пошли.
Они вышли во двор, затем вдоль забора прошли к речке. Там, перебравшись через мосток, вошли в лес. Километра через два их окликнули.
– Фёдор, Семён, вы что ль?
– Мы, мы.
– А с вами кто?
– Доктор.
– Вот здорово! А то капитану совсем плохо.
Вышли на полянку. На плащ-палатке лежал раненый. Он тяжело дышал. При выдохе что-то в его груди булькало.
– Где это его так? – спросила Ефросинья, наклоняясь над раненым.
– На большаке. Не рассчитали, что так много немцев будет в колонне. Если бы не капитан, все бы там остались.
– А меня как нашли?
– Так нам бабка сказала.
– Какая бабка?
– Ну, та, что с тобой рядом в хате живёт.
Ефросинья выпрямилась.
– Так это же мать нашего бургомистра, главного полицая села.
Раздался тихий свист.
– Вот это влипли! – сказал один из сопровождавших её бойцов. – Тебе же нельзя домой идти.
– И что, прикажешь в лесу сидеть, ждать пока вы с немцами разберётесь?
– Да ты не сердись, не сердись, – вступил в разговор старший. – Мы же не знали. А что с тобой, мамаша, делать – ума не приложу.
– А твоего ума и не надо! – резко ответила Ефросинья. – У меня свой есть. Этого, – она показала на раненого капитана, – дальше нести нельзя, помрёт. Много крови потерял.
Она присела к нему, быстро обработала рану.
– Идите за мной, – бросила она, окружившим их солдатам, и пошла в лес.
– Ты куда нас ведёшь? – спросил догнавший её старший группы.
– Тут на болоте есть маленький домик. Охотники его срубили. Там пока отсидитесь, а я вечером приду.
– Да нельзя тебе в село возвращаться. Сдаст тебя старуха.
– Ничего, – ответила Ефросинья. – Бог даст – пронесёт.
Часа через полтора они вышли на край болота. Домик, к которому она их вела, был не заметен на фоне густого леса. Да и стоял-то он в лесу. Войдя в него, Фрося занавесила окно лежавшей на подоконнике тёмной тряпкой, зажгла лучину, скинула свой платок, затем освободила от сваленной зимней одежды нижние нары, сделанные в углу дома. Повернувшись, к нёсшим офицера солдатам, приказала: «Положите сюда!»
– Печь топить только ночью, да и то не сильно, чтоб искр не было. Поняли? – Она повернулась к старшему.
Тот смотрел на неё с нескрываемым удивлением.
– Вот так «мамаша»! – тихо засмеялся он. – Тебе, девонька, лет-то сколько?
– Сколько есть, все мои, – улыбнувшись, ответила она. – Ты не жених, я не невеста, чтобы перед тобой отчитываться. Ему, – она показала глазами на капитана, – больше пить. Вот, я оставляю йод, бинты. Утром аккуратно снимите старые, да смочите их, прежде чем снимать. Обработайте йодом вокруг раны…
– Ты, милая, – перебил её старший, – нам правила оказания первой помощи не рассказывай. Нас учили. Нам бы вот целебных травок для него, да поесть чего-нибудь. Воды-то мы сами достанем. – Он устало улыбнулся.
– Вы, вот что, – Ефросинья в упор посмотрела на него. – Вы охрану поставьте. Сюда к обеду придёт одна старушка. Она травница. Вот она и принесёт вам и травки и покушать. Вы не обращайте внимания на то, что она того, чокнутой кажется. Бабка добрая, но со странностями. Ничего у неё не расспрашивайте и не задерживайте. Я всё ясно сказала?
– Да уж яснее некуда.
– Ну, тогда я пошла… Да! Если бабка не придёт, то уходите отсюда.
Она попросила старшину выйти из домика. Рассветало.
– Пойдёте прямо вон на ту ель. Видите? – Тот молча кивнул головой. – Она на островке стоит, продолжила женщина. – От неё направо по кромке острова до конца. А там идти прямо на сухое, наклонённое дерево. Никуда не сворачивайте, утопните. Кругом трясина.
– Откуда ж ты всё это, голубка, знаешь?
– Так мы с бабами здесь ягоду собираем, травку разную. Ну, я пошла.
Она повернулась и быстро зашагала в сторону деревни.
Утром наряд полиции увидел на краю села чокнутую Фроську. Шёл небольшой дождь. Та, завидев их, бросилась бежать, неуклюже ковыляя и спотыкаясь на мокрых буграх.
– Вот ведь старая ведьма, – сказал один из них. – Сколько ей не говори, а она как тот волк всё в лес смотрит.
– Да что ты дёргаешься? Мы старшому докладывали? Докладывали! Старшой бургомистру говорил? Говорил! Тот нуль внимания. Так? Пущай бегает. Немцы приедут и повесят её отдыхать на дереве.
И громко засмеявшись, они пошли по тропе вокруг села.
Двое солдат охранения заметили Фроську издалека. Они долго наблюдали за ней. Потом один из наблюдателей, обойдя незаметно вокруг идущей старухи и посмотрев, не идёт ли кто за ней, вышел навстречу.
– Здравствуй, бабуля! И чего это тебя понесло в лес в такую погоду?
– Тебя забыла спросить, – ответила она. – И де хворый-то?
– Так это тебя фельдшерица направила к нам?
– И что ты такой любопытный? Куды, кто? Обошёл вокруг меня, как медведь. Да ежели бы я хотела, то вы бы меня сроду не заметили. Зови второго-то. Нечего ему в мокрой траве валяться, хворобу подцепит. Ох, мне эти городские! Веди уж.
Напарник вышел из кустов и, переглянувшись, они пошли к домику, взяв у старухи корзинку.
Войдя в домик, Фроська распорядилась нагреть воду, достала из корзинки еду и тряпичный узелок с лечебными травками и мазями. Пока вода грелась, и заваривался настой, она осмотрела раненого капитана, поменяла повязки, предварительно смазав рану какой-то жутко пахнущей мазью. При этом она всё время что-то бормотала и постоянно крестила раненого.
– Да он в Бога не верит, – сказал один из наблюдавших эти «процедуры» солдат.
– Да пусть себе не верит. Лишь бы Боженька был с ним. Он всем помогает. И верующим в него и таким дуракам, как ты. Господи, – громко сказала она и, повернувшись в правый от входа угол, перекрестилась. – Обереги и помоги защитникам нашим! Покарай предателей и изменников своих! – Низко поклонившись, она вновь повернулась к раненому.
– Настой поостыл? – не глядя на помогавшего ей парня, спросила она.
– Да вроде бы и остыл, – ответил тот.
– Ты не гадай, а попробуй. Ну?
– Да остыл, остыл, – ответил тот вредной старухе.
– Так чё стоишь, как бычок на привязи? Тащи его сюда.
Взяв настой, она напоила им капитана. Потом, подозвав помощника, показала ему траву в узелке, наказала делать отвар и каждые три-четыре часа поить им командира.
– Это кровохлёбка. Останавливает внутреннее кровотечение, зарубцовывает внутренние раны. Так что ты, милок, давай, расстарайся для своего начальника, – закончила она инструктаж. – А я уж пойду. Не ходите за мной, – бросила она старшине.
Выйдя из домика, старушка пошла не туда, откуда пришла, а в другую сторону. Старшина, вопреки её словам, приказал двум бойцам незаметно идти за ней для охраны, но те, выйдя за бабушкой минутой позже, ужн не смогли её обнаружить. Она пропала, словно растворясь в сыром воздухе.
– Вот ведь ведьмица! – сказал, почёсывая затылок, один из них, – Прямо чертовщина какая-то.
Ночью к ним пришла Ефросинья. Она принесла хлеб, сало, молоко для раненого, немного крупы, соли и другой снеди. Перевязала капитана, смазав рану бабушкиным зельем, и проверила выполнение задания старухи поить капитана отваром кровохлёбки.
Так, через день, они ходили с Фроськой к раненому капитану в течение недели.
Оберегая себя и их, старшина выдвинул на опушку леса, к селу наблюдательный пост. Они не сопровождали женщин, а просто наблюдали, не следит ли кто за ними.
На восьмой день пребывания группы солдат на болоте, наблюдатели пришли в домик вслед за старухой. Подойдя к столу, они положили на него немецкий автомат и подсумок с патронами.
– Откуда? – кивнув на стол, спросил старшина.
– Полицай шёл за бабулей. Вероятно, хотел выследить, куда это она ходит.
– Надо уходить отсюда, – раздался слабый голос капитана. Он чувствовал себя намного лучше. Его рана затянулась, и он изредка даже садился. – Искать его будут. Все пропадём.
Посмотрев на Фроську, спросил:
– Может быть и Вы, бабушка, с нами пойдёте? Что если он был не один?
– Мне, милый, бояться нечего. Я своё в Сибири отбоялась. А вам, может и надо идти. Ты сил поднакопил, сдюжишь. Только не дойти вам до наших. Далеко они отошли. Вы в лесах возле Старицы партизан пошукайте. Люди говорят, что появились они недалече от Болшево.
Она рассказала им, как нужно идти, дала мази для раненого, травки для питья и, перекрестив каждого, ушла.
В селе поднялся шум. Пропал полицейский. Его искали весь день, но не нашли. Никита, вбежав в домик матери, орал на неё страшным голосом, обвиняя в том, что та ходит в лес, нарушая все его запреты.
– Ты что, не понимаешь, что я запретил всем, всем ходить в лес!? Теперь немцы скажут, что это ты убила полицейского! Всё село тычет в меня пальцами, говоря, что тебе можно ходить в лес, а им нельзя!
– Да плевала я на твои распоряжение и всё село, – неожиданно сказала старуха. – Куда хочу, туда и хожу. И нечего меня твоими немцами пугать.
– Так ведь повесят, – как-то жалобно заскулил Никита.
– А мне и жить не охота. В глаза людям смотреть срамно. Лучше бы ты в Сибири сгинул, чем такой позор смотреть.
– Ты, мать, давай говори, да не заговаривайся! А то я не посмотрю что ты моя маманя – накажу!
– Да ты меня уже и так наказал, дальше некуда. Вся в грязи, не отмыться.
Никита выругался и выскочил из домика.
– Кого увидите, идущим в лес или из лесу, стрелять, – зло сказал он стоявшим у калитки полицаям.
– А как же мамаша? – спросил один из них.
– Ты что, не понял? – он смотрел на полицейского налитыми кровью глазами. – Стрелять всех!!! – И, не оглядываясь, пошёл по улице к центру села.
Глава IV
Немцы редко наведывались в село. Тут хватало и полицаев. Они регулярно собирали с жителей села и окрестных деревень дань: еду, свиней, кур, отправляя всё это в районный центр, где располагалась немецкая воинская часть. Население прятало свою живность, но полицейские умело находили её, наказывая при этом хозяев. Их все боялись, но ничего сделать не могли.
Весной сорок второго года и в их районе появились партизаны. Они нападали на колонны автомашин, перевозившие грузы в сторону Новгорода и Ленинграда, отбивали продовольственные обозы, взрывали железнодорожные пути. Было расстреляно несколько предателей – бургомистров сёл и деревень. Теперь уже полицейские боялись высунуть нос дальше населённого пункта. Но от этого, а может быть, чувствуя животный страх за свою жизнь, они всё ожесточённей обходились с местным населением. Теперь сбор продуктов питания сопровождали и немецкие солдаты, способные отбить нападение партизан. Несколько раз проводились и карательные операции против лесных людей, но, как правило, они заканчивались ничем. В итоге немцы сжигали дома и жителей, которых подозревали в связи с партизанами.
Летом в селе появилась необычная немецкая часть. Нет, это были немецкие солдаты с оружием, техникой, но они занимались какими-то изыскательскими работами. По берегу реки Рогатки, протекавшей близ села, в одном месте выходила гряда камней. Вот она-то и заинтересовала немецкую военно-строительную организацию «ТОДТ», располагавшуюся в Пскове. Им нужен был щебень, для отсыпки дорог. Молодой галантный офицерик, командовавший этой группой, говорил по-русски и очень любил рассуждать о великой немецкой нации и её миссии в этом мире. Он читал наизусть стихи немецких поэтов, знал русских поэтов: Пушкина, Лермонтова и даже Тютчева.
Расположились они в бургомистрате. Сопровождали и охраняли эту группу около тридцати солдат полевой жандармерии.
Однажды ночью в село ворвались партизаны. Завязался бой. Немцы и полицейские отстреливались ожесточённо, но после того, как граната взорвала дом бургомистра, они стали быстро отходить к большаку. А партизаны, разгромив немецкий гарнизон и взорвав всю оставленную ими технику, под утро отошли в лес.
Как позже узнали жители села, это были спланированные действия всех партизанских отрядов. Нападению в эту ночь подверглись населённые пункты, где находились оккупанты. Помимо нападения на немцев, партизаны взорвали все мосты в округе, отрезав деревни и сёла от крупных населённых пунктов, куда стали прибывать карательные части фашистов. Ранее, немецким командованием было принято решение раз и навсегда покончить с партизанским движением на Псковщине, в районе Великих Луг и Новгорода. Уж больно сильно мешали партизанские вылазки передвижению немецких войск, нанося серьёзный ущерб в живой силе и технике.
Утром Ефросинья вышла из дома. Ночной бой напугал её, но она решила пройтись по дворам и узнать, не нужна ли кому-либо помощь. Пройдя вдоль своего забора до Фроськиного дома, она вдруг услышала слабый стон. Пройдя вдоль её забора до конца, она обнаружила лежавшего в кустах немца. Это был тот самый офицерик, командовавший строительной группой.
Фрося растерянно смотрела на лежавшее перед ней тело. Это был враг, но сейчас это был сильно раненый живой человек. Немного подумав, она подхватила его за подмышки и поволокла в свой сарай. Немца нужно было куда-то положить так, чтобы его сразу не обнаружили, если бы вернулись партизаны. Что они делали с людьми, оказывавшими, на их взгляд, помощь и содействие немцам, она знала. В соседней деревне был сожжён дом со всеми жильцами только за то, что те, по мнению народных мстителей, добровольно сдали в немецкий продовольственный обоз корову. И никого не интересовал тот факт, что её всё равно бы у них отобрали.
«Надо его втащить на сеновал, – подумала Ефросинья. – Только одна я не смогу этого сделать. Нужен помощник».
Оставив немца лежать в сарае, она пошла к Фроське. Та, выслушав её, молча собралась, взяла верёвку, и они пошли в сарай. Там, обвязав этой верёвкой не приходящего в сознание офицера, втащили его наверх. Так же молча, Фроська спустилась по лестнице вниз и ушла к себе.
Ефросинья принесла воды, медикаменты, бинты и осмотрела немца. Он был ранен в голову и ногу. Она промыла рану на голове, обработала её и перевязала. Вторая пуля, пройдя на вылет, расщепила кость ноги. Обработав и эту рану, Ефросинья напоила раненого, укрыла его принесённым с собой одеялом и спустилась вниз.
Два дня раненый лежал без сознания. Очнулся он от боли. Какая-то женщина что-то делала с его ногой.
– Больно, – сказал он по-немецки.
– Потерпите, – тоже по-немецки ответила Ефросинья.
– О, фройлен знает немецкий язык? – удивлённо спросил офицер.
– Потерпите, – повторила Ефросинья.
Резкая боль, и немец вновь потерял сознание, а женщина продолжила чистить ему рану на ноге. Фрося волновалась, что начнётся гниение, а значит гангрена. В ход должны были идти травки.
Неожиданно она услышала, что кто-то вошёл в сарай. Выглянув с сеновала, Ефросинья увидела Фроську. Та, поднявшись по лестнице на несколько ступенек, молча сунула ей в руку баночку с мазью. Это была та же мазь, которой она пользовалась при лечении раненого капитана Советской Армии, и секрета которой она не открывала никому. Отдав мазь, всё так же, не говоря ни слова, Фроська вновь ушла к себе.
Глава V
Генрих родился в семье дорожного мастера. Его прадед, дед и отец строили хорошие немецкие дороги и мосты. Одно время дедушка с бабушкой работали в России, где выучили русский язык. Поработал в России и отец Генриха – Фриц. Он даже женился в России, взяв в жёны невесту из другой работавшей там немецкой семьи. А когда в России начались революционные волнения, они уехали назад в Германию. Их дело набирало силу, и уже к тридцатому году это была серьёзная дорожно-строительная фирма «Крюгер и сыновья». С приходом к власти Гитлера дела пошли ещё лучше. Старшие братья Генриха вступили в Национал-социалистическую партию и во всём поддерживали фюрера. Отец с матерью с осторожностью смотрели на всё, что творилось в Германии, занимая нейтральную позицию.
Бабушка с малых лет обучала внуков русскому языку. Она много говорила о великом русском народе. Об их неистребимой любви к своей Родине, свободе и независимости от кого бы то ни было. Это она привила Генриху любовь к поэзии, в том числе и русской. Правда, в Гитлерюгенте ему серьёзно «подкорректировали» знания о русских, как о низшей расе. Достаточно много времени уделялось и осознанию им места этих варваров в бурно развивающейся истории двадцатого века. Так что в этом юноше каким-то немыслимым образом сплелись детские восторженные воспоминания бабушки о русских и ненависть к своим потенциальным, а впоследствии, и прямым противникам. Любовь к литературе, искусству, музыке, включая и русских писателей, поэтов, композиторов и пренебрежительное отношение к народу в целом.
По настоянию отца он поступил в инженерно-строительный институт, где обучался строительным специальностям. Поэтому, когда его призвали в армию, он стал служить в военно-строительных частях вермахта.
И вот он, раненый лежит где-то на чердаке какого-то русского дома, и простая крестьянка лечит его раны.
«Как это всё мерзко! – думал он, лёжа на сеновале. – На территории контролируемой германскими войсками он должен от кого-то прятаться. Он, немецкий офицер!
Правда, – признавался он сам себе, – если бы не эта крестьянка, то его давно уже не было бы в живых».
Он вспоминал, как бабушка говорила ему о великом сострадании русских к чужой беде и чужой боли, о большом русском сердце. «Но ведь они враги! Так какое, к чёрту, может быть сострадание к врагу!?» И всё же он был жив, и за ним ухаживала эта простая русская женщина…
«А с кем это я говорил по-немецки? С ней? – неожиданно подумал Генрих. – Да это просто бред какой-то! В захудалой русской деревне крестьянки говорят по-немецки?! Причудится же такое!»
Но это оказалось не бредом. Вечером, когда Ефросинья делала ему перевязку, он услышал, пусть и ломаную, но немецкую речь: «Вы должны лежать тихо. Вас никто не должен видеть».