Пророчество. (О войне, людях и событиях)

От удивления он даже вспотел.

– Вы говорите по-немецки? Но откуда?

– Учила в школе, – ответила Фрося.

– И так хорошо? Я хотел сказать, что вы, фройлен, хорошо говорите на моём языке.

– Я говорю плохо и вообще не люблю его.

– Почему?

– Потому, что на нём говорите вы, люди, напавшие на мою страну.

Генрих поперхнулся.

– Но мы несём вам свободу… – начал он.

– Не свободу, а виселицы, смерть и кровь. Вот ваша свобода! – резко ответила Фрося.

– Так зачем же вы меня лечите?

– Я – медик, и лечить больных и раненых – это моя обязанность.

– Я думаю, – вдруг по-русски, задумчиво сказал Генрих, – что наши врачи так бы с вашими офицерами не поступили.

Фрося выпрямилась, удивлённо глядя на немца.

– А наш-то язык, откуда так хорошо знаешь?

– У меня дедушка и бабушка долго жили в царской России. Потом отец там работал, да и мать жила в России.

– И как же ты пошёл воевать против нас?

– В Германии хорошо воспитывают молодёжь. А мы всегда были вашими врагами. Это говорит вся история. И потом: «Befel ist Befel» – приказ есть приказ!

– Врёт твоя история! Это вы всегда хотели нас захватить, а нам ваша земля не нужна. У нас своей некуда девать. Ведь твои родственники работали же у нас. И ни с кем не воевали. Чего вам-то от нас надо?

– Фюрер говорит, что наша миссия – управлять всем миром.

– Бешенный ваш фюрер. Чокнутый! Вурдалак! Ему бы только людей убивать, упырю проклятому!

– Что такое «вурдалак и упырь?» – недоумённо спросил немец. Бабушка и мама ему таких слов не говорили.

– А это такие полузвери, полулюди. В лесах живут. Кровью человеческой питаются. Вот и Гитлер ваш такой.

– Нет, он не такой… – начал возражать Генрих, но, увидев лицо Ефросинии, замолчал. Потом неожиданно спросил: Что ты будешь делать, если придут партизаны? Отдашь меня?

– Найдут – вместе погибнем, – просто ответила та. – А сама греха на душу не возьму. Так и знай.

И она, закончив свою работу, ушла вниз.

Через пару дней ему стало значительно лучше, и он попросил Ефросинию передвинуть его к окошку, чтобы он мог видеть небо.

Вечером, поднявшись к нему, она услышала стих, который, глядя в окошко и не замечая её, читал Генрих:

Она, неожиданно для себя, эту же «Ночную песню странника» повторила в переводе Лермонтова:

– Откуда ты знаешь Гёте? – с нескрываемым удивлением немец смотрел на Ефросинию.

– Я Гёте не знаю, я знаю Лермонтова. Это его перевод.

– Да, да! Я читал. И его перевод и других русских поэтов. Но этот лучший. Где ты его прочитала?

– Да у нас во всех школах это стихотворение дети учат.

– Не может быть! Немецкого поэта учат в советской школе? Фантастика! Ты говоришь мне правду?

– А с чего мне врать?

– Фантастика! – повторил он.

– А я ещё один стих Гёте знаю, – вдруг сказала Фрося и прочла:

– Блестяще! Нет, это правда, блестяще! – в восхищении сказал Генрих. – И это вы учили в школе?

– Нет, это я сама выучила. Но это тоже Лермонтов.

– Нет, нет! Это Гёте, но в прекрасном переводе Лермонтова, – и он повторил: На севере диком стоит одиноко… Мне кажется, что он писал о твоей стране. Ведь вы тоже находитесь на севере. И ваша страна так же одинока в этом мире.

– Вот вы её, наверно, и хотите избавить от одиночества – подвела итог Фрося.

Генрих вновь удивлённо посмотрел на неё, но промолчал.

Однажды ночью, он проснулся оттого, что кто-то ходил внизу сарая. Было темно, но он слышал не лёгкие, быстрые шаги русской женщины, а тяжёлые, мужские. Заскрипела лестница.

– Кто тут есть? – раздался негромкий голос. – А ну, вылазь!

Генрих затаился, пытаясь даже не дышать. Неожиданно он почувствовал, что его бьёт дрожь, и он не может её унять.

– Ну, я сейчас тебя, суку, выкурю, – вновь раздался голос неизвестного. – Последний раз говорю тебе: вылазь!

Щёлкнул затвор винтовки. И тут раненый услышал, как вновь открылась дверь сарая, и послышались лёгкие шаги женщины. Сарай осветила лампа, которую Ефросинья держала в руке.

– Кто тут? – громко спросила она, и тут же увидела стоявшего на лестнице человека с винтовкой. – Ты кто?

– Фрося, ты что, меня не признала? Николай я! – на Ефросинию смотрел младший брат её Степана. Ему едва стукнуло шестнадцать лет.

– Ой, Коля! – она чуть не выронила из руки лампу. – Да откуда же ты тут, родной!?

Она бросилась к соскочившему с лестницы Николаю. Они обнялись. Ефросинья поставила на полочку лампу.

– Что слышно о Степушке?

– Пока ничего, но ты не волнуйся, он живой вернётся.

– Да, живой! Мне вон Фроська сказала, что никто из наших ушедших в армию не вернётся. А она вещунья.

– Стрельнуть надо эту ведьму – мать вашего выродка.

– Какого выродка?

– Бургомистра. Он, сволочь, вчера в Калугино сдал двух наших партизан из соседнего отряда. Из вашего села были – братья Репьёвы.

– Так они же совсем пацаны.

– Вот этих пацанов и повесили немцы. Даже разбираться не стали. Мне бы его достать. Я бы их вместе с мамашей привёл к Господу Богу. – Он зло и громко выругался. Они помолчали.

– Как ты-то живёшь? – спросил Николай.

– Да живу вот. Как зиму прожить? Летом хоть огород спасает, а вот зимой совсем туго будет. Да и не мне одной.

– Лечишь кого?

– Лечу. Люди-то болеют и в войну, и под немцем.

– Всех лечишь?

– Конечно всех. – Она посмотрела на Николая. – А ты что имеешь в виду?

– Да вот добрые люди подсказали, что ты и полицаев лечишь.

– Когда ко мне обращаются за помощью, лечу, – встав, сказала Ефросинья. – Я медик, а они все люди.

– Смотри, долечишься до партизанской пули, – зло сказал Николай. – А на сеновале кого прячешь?

– Кто это тебе сказал?

– Да прошёл слушок, что вы с чокнутой Фроськой немцев прячете. Дай-ка я посмотрю.

Он, взяв лампу, попытался подняться по лестнице на сеновал. Но Ефросинья загородила ему дорогу.

– Нечего тебе там делать! Понял? Ты что за контролёр такой пришёл меня проверять и указывать, что мне делать, а что нет! А ну, пошёл отсюда! – Она замахнулась на Николая рукой.

– Ой, Фроська! С огнём шутишь! – зло сказал молодой партизан. – А ну, пошла вон отсюдова, подстилка немецкая! – Резко оттолкнув её в сторону, парень быстро поднялся на сеновал. В углу, в мерцающем свете лампы, он увидел лежащего на подстилке раненого человека со страхом и ужасом глядящего на него.

– У-у-у, фашистская морда, – прошипел Николай.

– Найн фашист, найн фашист, – забормотал Генрих. От страха он забыл, что знает русский язык.

– Сейчас я тебя, падаль, кончу, как вы братьев кончили. – Парень поставил в сторону лампу и положил винтовку на сено. – Вот и верёвка припасена, – сказал он, увидев верёвку, на которой женщины затаскивали раненого на чердак. – Дрожишь, сучёнок? – делая петлю, проговорил Николай.

Он подошёл к немцу, рассматривая его. Сзади раздался лязг передёрнутого затвора. Николай резко обернулся. С винтовкой в руках стояла Ефросинья. Из её разбитой губы текла кровь.

– Не смей подходить к раненому, – сказала она тихим, но твёрдым голосом. – Убью!

– Значит, этого фашиста ты лечишь, а родного брата своего мужа убьёшь?! – истерично крикнул он.

– Убью! – так же тихо и твёрдо повторила Ефросинья.

Николай посмотрел ей в глаза и понял, что она не шутит. Он грязно выругался, бросил верёвку, пнул лежавшего немца и пошёл к лазу вниз. Ефросинья быстро отошла от лестницы, не сводя винтовки с Николая.

– Ладно, сказал он, – живи со своим фашистиком. Недолго вам тут миловаться осталось. Помяни меня, – он плюнул в сторону Ефросинии и, спустившись вниз, вышел из сарая. Она последовала за ним.

Выйдя во двор, увидела, что Николай стоит у дома и плачет.

– Ну, ты чего? – спросила она его.

– Братку жалко. На такой падле женился! Как он потом, когда мы тебя, стерва, кончим, жить с таким пятном будет? Чего ты в нём нашла? – Он кивнул на сарай.

– Дурак ты, Колька, – опустив винтовку, сказала Фрося. – Дурак! Я лечу его, а ты черт те знает чего выдумываешь. И не стыдно?

– Мне? Да ты только что за него меня пришибить могла.

– Ну, пришибить – не пришибить, а ранить точно! И лежали бы вы, касатики, на пару на чердаке. Вот смеху-то было бы! – И она потихоньку засмеялась.

– Ну да, – ответил Николай, – а потом бы пришли фрицы, и его – в госпиталь, а меня – на фонарный столб. Так что ли?

Ефросинья с удивлением смотрела на Колю. Ведь в этом он был прав. Более того, за укрытие партизана и она бы висела с ним рядом. И спасённый фриц не поможет. Для немцев нарушение установленных ими законов каралось только смертью.

– Ты, Фроська, того, – неожиданно сказал Николай. – Ты от него как хочешь, но избавляйся. Я в нашем отряде ничего не скажу. Но тут и другие есть отряды. Они не пожалеют. Поняла? – Фрося кивнула головой. – А винтовку отдай. Не бабье это дело – с винтовкой играть. Людей, а не эту сволочь, лучше лечи.

Он подошёл к ней, забрал винтовку, развернулся и зашагал в лес.

Под утро загорелся дом чокнутой Фроськи. Ефросинья, выскочившая во двор, столкнулась с тремя мужиками, идущими от горящего дома.

– Расскажи всем в селе, что вот так партизаны будут расправляться со всеми, кто помогает фашистам, – сказал ей один из них.

– Да кому она помогала? Больной старый человек.

– Ты, бабонька, это брось, – сказал ей в ответ мужик. – Курву – бургомистра она родила? Она! Немцев лечила она? Она!

– Да каких немцев?

– Нам сказали, что у Фроськи на сеновале раненый немец. Вот его и лечила. Ничего, теперь им вместе тепло стало. А вам тут всем наука. – Потом, посмотрев на неё, спросил. – Ты, что ль Ефросинья?

– Я, – Фрося со страхом смотрела на мужика.

– От Степана тебе привет. Живой он. В партизанском отряде под Псковом. Я недавно там был. Ранили его. Он про тебя и рассказал. Привет передавал. Жди.

Он хлопнул её по плечу и ушёл с мужиками в лес, а она стояла, с ужасом глядя на догоравшие Фроськин дом и сарай. «А ведь это ко мне они шли, – подумала она. – Ко мне. Кто-то назвал её Фроськой, и они перепутали».

Утром она пошла на пепелище. Пришли сельчане, но Ефросинья ничего им не сказала. Она искала хоть что-нибудь оставшееся от старухи.

– Смотри-ка! Вот здесь, наверно, ведьма старая сгорела, – сказала одна из женщин. – Смотри-ка, чё это ведро перевёрнутое рядом с ней?

Ефросинья подошла к тому месту, на которое указывала женщина, и увидела грудку обгоревших костей, а рядом перевёрнутое вверх дном оплавленное ведро. Приподняв его, она увидела под ним крынку из-под молока, тоже перевёрнутую дном кверху. Под ней лежал свёрток.

– Живая горела, – сказал кто-то из селян. – Вон, какой схрон сделала.

Ефросинья наклонилась и подняла свёрток. Из него выпала записочка. Шустрый мальчуган живо подобрал её и, прочитав надпись, протянул Фросе.

– Это, тёть, тебе.

На записочке корявым, старушечьим почерком было написано: «Передать Ефросинье. Кто не сделает, прокляну!»

Развернув записочку, Ефросинья прочла…

«Дочка! Ты не печаловайся про меня, не надо. Я своё отжила и помираю в позоре за дитятко своё. Оставляю тебе секрет мазьки. Бабушкин он. Храни его и только своей доченьке передай. Степан твой жив. Видела его как живого. Встретитеся. Прощевай».

Она, заплакав, тихо пошла к своему дому, а собравшиеся на горелище люди с сочувствием смотрели ей вслед.

Через щель в крыше Генрих видел, как горел дом напротив, как к его хозяйке подходили три бородатых мужика и о чем-то говорили с ней. Его снова начала бить нервная дрожь от предчувствия скорой и жуткой смерти. Он чувствовал, что и пожар произошёл, может быть, из-за него. Ему срочно нужно было куда-то уходить, но он физически не мог этого сделать. Значит, и его ждала такая же смерть в огне, ведь молодой партизан именно про это и говорил, уходя с сеновала.

Задумавшись, он не услышал, как к нему поднялась Ефросинья.

– Я очень сожалею… – начал он, но Ефросинья движением руки остановила его.

– Видел? – подойдя к нему, спросила молодая женщина? – Видел, как из-за тебя сгорела бабушка? Видел, как брат моего мужа разговаривал со мной? Зачем ты пришёл сюда? Убивать старух и женщин, стариков и детей, наших сестёр, братьев и мужей? Зачем?

Она говорила тихо и, казалось бы спокойно, но от этого спокойствия и её тихого голоса у Генриха внутри всё похолодело.

– Я никого не убивал! Я – строитель. Моё дело – строить дороги и мосты.

– А по ним будут идти танки, пушки и солдаты, которые убивают? И это ты считаешь «не убивал»?

Неожиданно покачнувшись, она, закрыв глаза, опустилась на сено. В молчании прошло несколько минут.

– Партизаны сказали, что сожгли Фроську потому, что она прятала немца. – И, посмотрев на Генриха, добавила, – они меня шли жечь вместе с тобой. Просто ошиблись.

Ещё немного посидев, встала, подошла к раненому и стала обрабатывать его раны. Генрих увидел, что из-под платка у неё свисает прядь седых волос.

В обед в селе появились немцы и сбежавшие из него полицаи. Вместе с ними вернулся и Фроськин сын.

Он подъехал к дому матери, вместе с немецкими офицерами вышел из машины и подошёл к пепелищу. Немного постояв там, направился во двор Ефросинии. Офицеры и подошедшие солдаты следовали за ним.

Ефросинья вышла навстречу им во двор.

– Кто это сделал? – нервно спросил Никита.

– А они не докладывали.

– За что её? – он кивнул головой на пепелище.

– За тебя и за то, что ты повесил двух ребятишек из нашего села.

– Не ребятишек, а партизан! – нервно заорал бургомистр. – Всех вас гадов надо вешать, вешать и вешать! Только так можно выбить из вас большевистский дух!

Он ещё долго орал в истерике.

– Ты кто такая? Как зовут?

– Ефросинья.

– Ааа! Слышал. Фельдшерица? Бандитов, наверно, лечишь? – спросил он, имея в виду партизан.

– Лечу! – ответила Ефросинья. – Твоих бандитов лечу, чтоб вы все сдохли! Лечу, за что и меня пожгут!

– Ты, дура, не ори на меня, а то я тебе пасть быстро прикрою, – с нескрываемой злостью сказал Никита. – Раскудахталась тут. А ну, господин офицер, – обратился он к немецкому офицеру, – пусть солдаты осмотрят всё тут, – и он жестом указал на весь двор, дом и сарай. – Сдаётся мне, что что-нибудь или кого-нибудь здесь найдём. Что притихла, молодка?

Он попытался рукой потрепать её по щеке, но получил резкий удар по руке:

– На то вы и ищейки, чтобы искать. Ищите. Только сначала с сеновала вашего немчика заберите.

– Какой немчик? – на ломаном русском языке вмешался в разговор офицер. – Что вы имейт в виду?

– Что сказала, то и имею. На сеновале, – она указала на сарай, – ваш раненый офицер. Забирай его! – она посмотрела в лицо немца, потом повернулась и пошла в дом.

Офицер дал команду солдатам, и трое из них побежали в сарай. Туда же пошли и офицеры с Никитой. Подойдя к сараю, они увидели, как солдаты выносят на какой-то тряпке раненого. Подойдя поближе, офицер удивлённо вскликнул: «Генрих! Это ты? Господи, неужели это ты? Мы все тебя уже похоронили!»

– Вальтер, это ты? – ответил раненый. – Как хорошо, что весь этот кошмар закончился. Ты себе представить не можешь, как мне было плохо. Скорее, скорее увези меня отсюда!

– Да, да! Конечно! – засуетился Вальтер.

Он махнул рукой в сторону машины, сказав солдатам, чтоб те отнесли раненого туда, а сам пошёл рядом, расспрашивая того о том, что с ним произошло. Усадив Генриха в машину, Вальтер вместе с другим офицером быстро уехали. А Никита, оставшийся стоять у сарая, посмотрел на солдат, махнул им рукой и пошёл со двора.

Через несколько дней партизаны вновь атаковали село и уничтожили всех полицаев. Не избежал этой участи и бургомистр. Правда, он долго и яростно отстреливался. Но граната, брошенная в окно дома, успокоила его навсегда. Погиб и брат Степана – Николай. Во время боя он заскочил к Ефросинье.

– Прячь своего раненого, – быстро сказал он. – Не ровён час, наши найдут. Позора не оберёшься.

– Да нет его у меня. Немцы увезли.

– Ну и отлично! А ты жди Стёпку! В партизанах он! – крикнул Коля и хотел убежать, но его остановили слова Фроси:

– А я знаю про это.

– Не понял! Откуда знаешь?

– Мужики из партизанского отряда приходили. Фроську сожгли. Они и сказали.

Николай присвистнул, затем выглянул в окно, посмотрел на то место, где стоял дом старухи.

– И за что её-то, чокнутую?

– За сына и за то, что прятала немца.

– И она прятала?

– Никого она не прятала. Это они вместо меня её пожгли, бедную.

– А она про твоего офицерика знала?

– Знала.

Николай вновь присвистнул.

– Ну, вас баб, не понять!

– Подрастёшь – поймёшь, – грустно сказала Фрося. – Если Бог надоумит.

И Николай ушёл. Навсегда.

Глава VI

Несколько раз к Ефросинье ночами приходил Степан. А потом, когда немцы разместили в селе большой немецкий гарнизон, она ушла в лес к партизанам. Там встретила капитана, теперь уже начальника штаба отряда, которого лечила на болоте, и бойцов его группы.

– Так это твоя жена? – спросил капитан у Степана, когда Ефросинья появилась в отряде. – Ох, и отчаянная у тебя деваха! – сказал он Степану. – Ведь это она меня с того света достала. Она, да ещё бабушка такая странноватая. Жива ли старушка? – спросил он у молодой женщины.

– Сожгли партизаны.

– Как сожгли? За что?

– Да она же была мать нашего бургомистра! – Ефросинья заплакала.

– Вот это да! – ошарашенно произнёс капитан. – А меня лечила. И не выдала нас.

– Да она своего сына прокляла и не общалась с ним вообще, – сквозь слёзы сказала Ефросинья.

Примечания