Нигилизм Льва Толстого

При этом, поскольку «жизнь для себя не может иметь никакого смысла»551 и «жить для себя одного неразумно»552, для Толстого выдвинутый Бондаревым «закон о хлебном труде, оставаясь столь же истинным, становится уже частью единого положительного учения Христа о служении людям»553. «Труд есть необходимое условие жизни человека. И труд же даёт благо человеку. И потому удержание от других людей плодов своего или чужого труда препятствует благу человека. Отдавание своего труда другим содействует благу человека»554. А всеобщее «благо <…> людей возможно только тогда, когда каждый будет трудиться не для себя, а для другого, и не только не будет отстаивать от другого свой труд, но будет отдавать его каждому, кому он нужен»555.

«Всё учение Христа в том, чтобы ученики его, поняв призрачность личной жизни, отреклись от неё и переносили её в жизнь всего человечества, в жизнь сына человеческого»556, так как «личная жизнь погибает, а жизнь всего мира по воле отца не погибает»557, и «по учению Христа жизнь вечная продолжается в сыне человеческом»558. Благодаря такому пониманию даже обычный крестьянский труд, как служение людям, приобретает возвышенный религиозный смысл исполнения воли Бога. «Жизнь истинная есть только та, которая продолжает жизнь прошедшую, содействует благу жизни современной и благу жизни будущей. Чтобы быть участником в этой жизни, человек должен отречься от своей воли для исполнения воли отца жизни, давшего её сыну человеческому. <…> Воля же отца жизни есть жизнь не отдельного человека, а единого сына человеческого, живущего в людях, и потому человек сохраняет жизнь только тогда, когда он на жизнь свою смотрит как на залог, как на талант, данный ему отцом для того, чтобы служить жизни всех, когда он живёт не для себя, а для сына человеческого»559.

Вообще «Христос учит именно тому, как нам избавиться от наших несчастий и жить счастливо»560, «учит не спасению верою, или аскетизму, т. е. обману воображения, или самовольным мучениям в этой жизни; но он учит жизни такой, при которой, кроме спасения от погибели личной жизни, ещё и здесь, в этом мире, меньше страданий и больше радостей, чем при жизни личной»561 – «Он учит тому, чтобы перестать мучить себя во имя ложного учения мира»562. «Христос учит людей не делать глупостей. В этом состоит самый простой, всем доступный смысл учения Христа»563, и «исполнение этого учения возможно, легко и радостно»564. «Христос предвидит соблазны мира, нарушающие мир между людьми,»565 и даёт свои заповеди – «простые, ясные, предвидящие все случаи раздора и предотвращающие его»566. «Заповеди эти исключают всё зло из жизни людей»567, и потому «спасение Христа есть точно спасение. Он явился, сказал – и человечество спасено»568.

Итак, «учение Христа устанавливает царство бога на земле»569 и «даёт единственно возможное спасение от неизбежно предстоящей погибели личной жизни»570, а «без исполнения учения Христа нет спасения»571. Однако «ясность, простота, разумность, неизбежность и обязательность учения Христа скрыты от большинства людей самым хитрым и опасным образом, скрыты под чужим учением, ложно называемым его учением»572. Так что Льву Николаевичу «после 1800 лет исповедания Христова закона миллиардами людей, после тысяч людей, посвятивших свою жизнь на изучение этого закона,»573 самому «пришлось открывать смысл учения Христа, как что-то новое»574, то есть «находить то, что есть вечный закон бога, среди всего того, что люди называют этим именем»575.

Виновата в этом коварном и страшном обмане оказалась, конечно же, христианская церковь. «Христианская церковь признала и освятила всё то, что было в языческом мире. <…> Церковь, на словах признавая учение Христа, в жизни прямо отрицала его. Вместо того чтобы руководить миром в его жизни, церковь в угоду миру перетолковала метафизическое учение Христа так, что из него не вытекало никаких требований для жизни, так что оно не мешало людям жить так, как они жили. <…> Мир учреждал свою, во всём противную учению Христа жизнь, а церковь придумывала иносказания, по которым бы выходило, что люди, живя противно закону Христа, живут согласно с ним. И кончилось тем, что мир стал жить жизнью, которая стала хуже языческой жизни, и церковь стала не только оправдывать эту жизнь, но утверждать, что в этом-то и состоит учение Христа»576.

С этой целью «церковное учение дало основной смысл жизни людей в том, что человек имеет право на блаженную жизнь и что блаженство это достигается не усилиями человека, а чем-то внешним»577. Далее церковь установила, что «здешний мир есть мир падший. Всё зло, которое существует, существует по воле бога, как наказание за грехи мира, и потому исправлять это зло мы не можем. Мы можем только спасать свою душу верою, таинствами, молитвами и покорностью воле божией, передаваемой нам церковью»578. Следовательно, «наилучшее средство прожить эту жизнь состоит в том, чтобы презирать её и жить верою (т. е. воображением) в жизнь будущую, блаженную, вечную; а здесь жить – как живётся»579: «беспрекословно повиноваться царям, помазанникам божиим, и поставленным от них начальникам, ограждать насилием свою и чужую собственность, воевать, казнить и переносить казни по воле богом поставленных властей»580.

«Учение это само по себе кажется невинно. Но отступление от истины никогда не бывает невинно и влечёт за собой свои последствия, тем более значительные, чем значительнее тот предмет, о котором говорится неправда. Здесь же предмет, о котором говорится неправда, есть вся жизнь человеческая. То, что по этому учению называется истинною жизнью, есть жизнь личная, блаженная, безгрешная и вечная, т. е. такая, какую никто никогда не знал и которой нет»581. А «жизнь, какая есть здесь, на земле, со всеми её радостями, красотами, со всею борьбой разума против тьмы, – жизнь всех людей, живших до меня, вся моя жизнь с моей внутренней борьбой и победами разума есть жизнь не истинная, а жизнь павшая, безнадёжно испорченная»582. «Вся же та любовь к добру и истине, которая лежит в душе человека, все усилия его осветить разумом явления жизни, вся моя духовная жизнь – всё это не только не важно по этому учению, но это есть прелесть или гордость. <…> Ведь это полное сумасшествие»583.

Основу этого учения составляет именно вера в бессмертие человеческой души, «будущую личную жизнь»584 – «очень низменное и грубое представление, основанное на смешении сна со смертью и свойственное всем диким народам»585. И благодаря этому учению «люди, исповедующие бессмертие душ, уверились в том, что они не погибнут, и оттого не исполняют учение Христа»586. «Они не верят в то, во что нельзя не верить, только потому, что они верят в то, во что нельзя верить»587.

Напротив, «теория грехопадения Адама и вечной жизни в раю и бессмертной души, вдунутой богом в Адама, была неизвестна Христу, и он не упоминал про неё и ни одним словом не намекнул на существование её»588, «ни одним словом не утверждал личное воскресение и бессмертие личности за гробом»589. Поэтому «Христос, встречаясь с этим верованием временного, местного и плотского воскресения, отрицает его и на место его ставит своё учение о восстановлении вечной жизни в боге»590, «противополагает личной жизни не загробную жизнь, а жизнь общую, связанную с жизнью настоящей, прошедшей и будущей всего человечества, жизнь сына человеческого»591.

По мнению Толстого, наука и философия продолжают и развивают церковный обман. Ведь «наука только работает на пути, указанном ей религией. Религия открывает смысл жизни людей, а наука прилагает этот смысл к различным сторонам жизни. И потому, если религия даёт ложный смысл жизни, то наука, воспитанная в этом религиозном миросозерцании, будет с разных сторон прикладывать этот ложный смысл к жизни людей. Вот это-то и случилось с нашей европейско-христианской наукой и философией»592. «Философия и вся наука, только другими словами, говорит совершенно то же, что говорит религия догматом первородного греха и искупления»593: «учение Христа неисполнимо потому, что жизнь человека зависит не от того света разума, которым он может осветить самую эту жизнь, а от общих законов, и потому не надо освещать эту жизнь разумом и жить согласно с ним, а надо жить, как живётся, твёрдо веруя, что по законам прогресса исторического, социологического и других после того, как мы очень долго будем жить дурно, наша жизнь сделается сама собой очень хорошей»594. «Все философские и политические теории, оправдывающие существующий порядок, гегельянизм и его дети зиждутся на этом положении. Пессимизм, требующий от жизни того, что она не может дать, и потому отрицающий жизнь, вытекает из него же. Материализм с его удивительным восторженным утверждением, что человек есть процесс и больше ничего, есть законное детище этого учения, признавшего, что жизнь здешняя есть жизнь падшая»595.

Вообще «наука, в смысле всего знания, приобретённого человечеством, всегда была и есть, и без неё немыслима жизнь»596, «наука и искусство так же необходимы для людей, как пища, и питьё, и одежда, даже необходимее»597, но «дело науки – служить людям»598. «Теперь же наука, кормящаяся на счёт рабочего народа, совершенно забыла об условиях жизни этого народа»599, «науки и искусства наши непонятны и ничего не говорят народу, потому что не имеют в виду его блага»600. «Люди дурны и любят свои пороки. И является ложная умственная деятельность, имеющая целью оправдать любимые людьми пороки. Люди мстительны, жадны, любостяжательны, исключительны – и является юриспруденция, которая возводит в теорию мстительность – уголовное право, любостяжательность – гражданское право, подлость – государственное право, исключительность – международное право. Люди немилосердны и жестоки, они хотят каждый забрать побольше и не отдавать другому и хотят, чтобы, наслаждаясь избытком, когда рядом мрут от голода, чтобы совесть их была покойна, – готова политическая экономия. Люди похотливы, им хочется щекотать свои нервы и хочется при этом считать, что они делают важное, хорошее дело, – готова эстетика, теория искусства»601.

В результате «люди науки и искусства под видом разделения труда и словом и, главное, делом учат других пользоваться посредством насилия нищетою и страданиями людей для того, чтобы освободить себя от самой первой и несомненной человеческой обязанности трудиться руками в общей борьбе человечества с природою»602. «Все науки юридические: государственное, уголовное, гражданское, международное право, имеют одно это назначение; большинство философских теорий, в особенности столь долго царствующая теория Гегеля с его положением разумности существующего и того, что государство есть необходимая форма совершенствования личности, имеют одну эту цель. Позитивная философия Конта и вытекающее из неё учение о том, что человечество есть организм; учение Дарвина о законе борьбы за существование, руководящем будто бы жизнью, и вытекающего из него различия пород людских; столь любимая теперь антропология, биология и социология имеют одну эту цель. Все эти науки стали любимыми науками, потому что они все служат оправданию существующего освобождения себя одними людьми от человеческой обязанности труда и поглощения ими труда других»603.

Само по себе «разделение труда действительно всегда было и есть, но оно правильно только тогда, когда человек решит своей совестью и разумом, что оно должно быть»604, то есть «только тогда, когда особенная деятельность человека так нужна людям, что они, прося его послужить им, сами охотно предлагают ему кормить его за то, что он будет для них делать»605. Существующее же «так называемое разделение труда, т. е. захват чужого труда, ставший в наше время условием деятельности людей науки и искусства, был и остался главной причиной медленного движения вперёд человечества. Доказательства этого в том признании всех людей науки, что приобретения науки и искусств недоступны рабочим массам вследствие дурного распределения богатств»606. И хотя «возникает это неправильное распределение богатств только из теории разделения труда»607, всё равно «наука отстаивает разделение труда, как закон неизменный, видит, что распределение богатств, основывающееся на разделении труда, неправильно и гибельно, и утверждает, что её деятельность, признающая разделение труда, приведёт людей к благу»608.

Особую роль в обмане людей играет «одна наука – политическая экономия»609, которая «старательно скрывает связь явлений и значение их, старательно избегает ответов на самые простые и существенные вопросы»610. При этом «наука эта имеет очень определённую цель и достигает её. Цель эта – поддерживать суеверие и обман в людях и тем препятствовать человечеству в его движении к истине и благу. <…> Суеверие это совершенно подобно суевериям религиозным: оно состоит в утверждении того, что кроме обязанностей человека к человеку есть ещё более важные обязанности к воображаемому существу. Для богословия воображаемое существо это есть Бог, а для политических наук воображаемое существо это есть государство»611.

Для поддержания этого суеверия «утверждается, что в каждом производстве участвуют три фактора: земля, капитал и труд, и при этом делении подразумевается, что богатства (или ценность их – деньги) естественно подразделяются между теми, кто владеет тем или другим фактором: рента – ценность земли – принадлежит землевладельцу, процент – капиталисту, а заработная плата за труд – рабочему»612. В действительности же «деление факторов производства на три только фактора совершенно произвольно и не лежит в самой сущности вещей»613, «несвойственно людям и неразумно»614. «Понятие рабочего включает в себя понятие земли, на которой он живёт, и орудий, которыми он работает. Если бы он не жил на земле и не имел орудий работы, он не был бы работник. <…> Могут быть такие люди, которых гонят с одного места земли на другое, и такие, у которых отнимали и отняли их орудия труда и которых заставляют насильно работать чужими орудиями труда ненужные им предметы, но это не значит, что таково свойство производства; это значит только то, что бывают случаи, когда нарушается естественное свойство производства»615. Вообще же «утверждение права собственности на землю и на орудия труда других не может лишить работника прирождённого свойства каждого человека жить на земле и работать своими личными или общими орудиями то, что он для себя считает полезным»616. Ведь это «право, которого никогда не было и не может быть и которое в самом выражении своём носит противоречие, потому что право на землю человека, не работающего на земле, в сущности есть не что иное, как право человека пользоваться землёю, которою он не пользуется; право же на орудия труда есть не что иное, как право работать орудиями, которыми он не работает»617.

«Собственность есть корень всего зла; распределением, обеспечением собственности занят почти весь мир»618, и из-за неё «происходит всё страшное зло мира: и войны, и казни, и суды, и остроги, и роскошь, и разврат, и убийство, и погибель людей»619. «Собственность в наше время есть и источник страданий людей, имеющих или лишённых её, и укоров совести людей, злоупотребляющих ею, и опасности за столкновение между имеющими избыток её и лишёнными её»620. «Собственность значит то, что дано, принадлежит мне одному исключительно, то, с чем я могу сделать всегда всё, что хочу, то, чего никто не может отнять у меня, что остаётся моим до конца моей жизни, и то, что я именно должен употреблять, увеличивать, улучшать. Такая собственность для каждого человека ведь есть только он сам»621. «Люди привыкли думать, что собственность есть что-то действительно принадлежащее человеку. <…> Но ведь это, очевидно, заблуждение и суеверие»622. На самом же деле «собственность есть только средство пользования трудом других»623. «Прежде пользовались трудом других прямо насилием, рабством; в наше время и в нашем мире это делается посредством собственности»624.

«Наука своим делением факторов производства утверждает то, что естественное состояние рабочего есть то неестественное состояние, в котором он находится»625, потому что истинная «цель её – скрыть от людей то положение угнетения и рабства, в котором они находятся»626. А ведь «несчастия людей происходят от рабства, в котором одни люди держат других людей»627. «Рабство есть освобождение себя одними от труда нужного для удовлетворения своих потребностей, посредством насилия, которое переносит этот труд на других»628. И там, «где есть, как и во всех европейских обществах, люди, пользующиеся посредством насилия трудами тысяч людей и считающие это своим правом, и другие люди, подчиняющиеся насилию и признающие это своею обязанностью, – там есть рабство в страшных размерах»629. «Правительство, т. е. люди вооружённые и насилующие решают, чтò им нужно от тех, которых они насилуют»630, и «уверяют их, что насилие это необходимо для государства; государство же необходимо для свободы и блага людей, – выходит, что насилующие люди насилуют людей для их свободы и делают им зло для их блага»631. «И рабы отдают свой труд и вместе с тем верят, что они отдают его не потому, что этого хотят их хозяева, а потому, что для их свободы и для их блага необходимо служение и кровавые жертвы божеству, называемому «государство», а что кроме этого служения божеству они свободны»632.

«Всякое порабощение одного человека другим основано только на том, что один человек может лишить другого жизни и, не оставляя этого угрожающего положения, заставить другого исполнять свою волю. <…> И потому в нашем образованном мире, где большинство людей при страшных лишениях исполняют ненавистные и ненужные им работы, большинство людей находится в порабощении, основанном на угрозе лишения жизни»633. «Мы все очень наивно уверены, что рабство личное уничтожено в нашем цивилизованном мире, что последние остатки его уничтожены в Америке и России, а что теперь только у варваров есть рабство, а у нас его нет. Мы забываем только про маленькое обстоятельство, про те сотни миллионов постоянного войска, без которого нет ни одного государства и при уничтожении которого неизбежно рушится весь экономический строй каждого государства. <…> Рабство личное не только не уничтожено в наших цивилизованных обществах, но с общей воинской повинностью оно усилилось в последнее время, и как оно было всегда, так и теперь остаётся, но только несколько изменилось»634. Кроме того, «большинство рабочих принуждено продаваться в рабство к помещикам и на фабрики»635, так как «в наше время порабощение большинства людей держится на денежных податях государственных и поземельных, собираемых правительствами с их подданных, – податях, собираемых посредством управления и войска, того самого войска и управления, которые содержатся податями»636.

«Налоги государственные, взысканные насильно, – вот источник рабства»637, а «деньги есть новая форма рабства, отличающаяся от старой формы рабства только безличностью, освобождением от всяких человеческих отношений к рабу»638. «Существует общее мнение, что деньги представляют богатство; богатство же есть произведение труда, и потому деньги представляют труд»639 и «есть только средство обмена труда»640. «Это будет справедливо только в обществе, члены которого вполне исполняют христианский закон, – в обществе, где просящему дают и где у взявшего не просят назад»641, «в обществе, в котором не было бы никакого насилия»642. Лишь в таком обществе деньги «суть условные знаки, дающие право или, правильнее, возможность пользоваться трудом других людей»643, «безобидное средство обмена»644. «Но как скоро в обществе есть насилие, то есть возможность пользоваться чужим трудом без своего труда, то эта возможность пользоваться чужим трудом, без определения лица, над которым совершается насилие, выражается тоже деньгами»645, и «значение денег для владельца их уже теряет значение представителя труда, а получает значение права, основанного не на труде, но на насилии»646. В таком обществе «деньги сами по себе не только не добро, но очевидное зло, лишающее людей главного блага – труда и пользования этим своим трудом»647.

Более того, там, «где есть насилие, деньги не могут служить правильным средством обмена, потому что не могут быть мерою ценностей»648, так как «мера ценности всяких предметов будет всегда зависеть от произвола насильника»649. «Известные, какие бы то ни было деньги получают ход между людьми только тогда, когда их насильно требуют со всех. Только тогда каждому они становятся нужны для откупа от насилия, только тогда они получают постоянную меновую ценность. И получает ценность тогда не то, что удобнее для обмена, а то, что требуется правительством»650. Оттого и «выпуск этого средства обмена всегда составлял и составляет прерогативу власти»651.

«Все правительства всегда в неоплатном долгу»652, «находятся в крайней нужде, производимой войнами и необходимостью подачек своим пособникам»653, «и долг этот в общей сложности <…> растёт с каждым годом в ужасающей прогрессии. Точно так же растут бюджеты, т. е. необходимость бороться с другими насильниками и давать подачки деньгами и землями своим помощникам насилия»654. Поэтому и «существует с насилием взимаемая дань государственная и поземельная, имеющая целью отбирать от людей все их излишки, так чтобы они для удовлетворения этого требования должны были продавать свой труд, потому что пользование этим трудом и есть цель наложения дани. Пользование же этим трудом возможно только тогда, когда в общей массе требуется больше денег, чем могут отдать рабочие, не лишив себя пропитания. Возвышение заработной платы уничтожило бы возможность рабства, и потому, пока есть насилие, она никогда не может возвыситься»655. «Люди, имеющие власть насиловать других, будут это делать посредством насильственного требования такого количества денег, которое заставит людей насилуемых сделаться рабами насильников»656. И «покуда будет насилие, поддерживаемое штыками, не будет распределения богатства между людьми, а богатство будет всё уходить к насильникам»657.

В итоге состояние общества в конце XIX в. представлялось Толстому уже просто критическим. «Рабочая революция с ужасами разрушений и убийств не только грозит нам, но мы на ней живём уже лет 30 и только пока, кое-как разными хитростями на время отсрочиваем её взрыв. <…> Ненависть и презрение задавленного народа растёт, а силы физические и нравственные богатых классов слабеют; обман же, которым держится всё, изнашивается, <…> опасность всё растёт, и ужасная развязка приближается»658.

«То, что составляет главное общественное бедствие народа не у нас одних, – это управление, бесчисленное количество чиновников; то, что составляет причину экономического бедствия нашего времени, – это то, что англичане называют overproduction, перепроизводство (то, что наделано пропасть вещей, которых некуда девать и которые никому не нужны)»659. Это, в свою очередь, обусловлено тем, что неправильность распределения богатств «по мере успеха наук и искусств не уменьшается, а только увеличивается»660, и «до сих пор все эти необычайные изобретения и произведения искусства если не ухудшили, то никак не улучшили жизнь рабочего»661.

«Самые хитрые изобретения техники направлены прямо или на вред народа, как пушки, торпеды, одиночные тюрьмы, приборы для акциза, телеграфы и т. п., или на предметы, которые не могут быть не только полезны, но и приложимы для народа: электрический свет, телефоны и все бесчисленные усовершенствования комфорта, или, наконец, на те предметы, которыми можно развращать народ и выманивать у него последние деньги, т. е. последний труд: таковы прежде всего – водка, пиво, вино, опиум, табак, потом ситцы, платки и всякие безделушки. Если же случается, что выдумки людей науки и работы техников иногда нечаянно пригодятся и народу, как железная дорога, ситец, чугуны, косы, то это доказывает только то, что на свете всё связано и из каждой вредной деятельности может выходить и случайная польза для тех, кому деятельность эта вредна»662.

«Область медицины, как область техники, лежит ещё непочатая. Все вопросы о том, как лучше разделять время труда, как лучше питаться, чем, в каком виде, когда, как лучше одеваться, обуваться, противодействовать сырости, холоду, как лучше мыться, кормить детей, пеленать и т. п., именно в тех условиях, в которых находится рабочий народ, – все эти вопросы ещё не поставлены»663. При этом «всякий земский врач плачется на то, что нет средств лечить рабочий народ, что он так беден, что нет средств поставить больного в гигиенические условия и вместе с тем этот же врач жалуется на то, что нет больниц и что он не поспевает, ему нужно помощников, ещё докторов и фельдшеров»664, хотя «главное бедствие народа, от которого происходят и распространяются и не излечиваются болезни, – это недостаточность средств для жизни»665.

«То же и с деятельностью учителей – научных, педагогических. Точно так же наука поставила это дело так, что учить по науке можно только богатых людей, и учителя, как техники и врачи, невольно льнут к деньгам, у нас особенно к правительству»666. Да и деятели искусства «и не хотят, и не умеют, и не могут быть полезными народу. <…> И произведения этого искусства не могут вызвать в народе, если бы он когда-нибудь и мог пользоваться ими, ничего кроме недоумения и скуки»667. Так, «академия художеств истратила миллионы, собранные с народа, на поощрение искусств, и произведения этого искусства висят в дворцах и не понятны и не нужны народу»668. И в целом «всё, что мы называем культурой: наши науки и искусства, усовершенствования приятностей жизни, – это попытки обмануть нравственные требования человека; всё, что называем гигиеной и медициной, – это попытки обмануть естественные, физические требования человеческой природы. Но обманы эти имеют свои пределы, и мы доходим до них»669.