Нигилизм Льва Толстого

А Софья Андреевна действительно всё объясняла раздражением, вызванным перегрузками и неправильным питанием мужа: «Случилось то, что уже столько раз случалось: Лёвочка пришёл в крайне нервное и мрачное настроение. Сижу раз, пишу, входит: я смотрю – лицо страшное. До тех пор жили прекрасно, ни одного слова неприятного не было сказано, ровно, ровно ничего. «Я пришёл сказать, что хочу с тобой разводиться, жить так не могу, еду в Париж или в Америку». <…> Спрашиваю удивлённо: «Что случилось?». – «Ничего, но если на воз накладывают всё больше и больше, лошадь станет и не везёт». – Что накладывалось, неизвестно. Но начался крик, упрёки, грубые слова, всё хуже, хуже и, наконец, я терпела, терпела, не отвечала ничего почти, вижу – человек сумасшедший и, когда он сказал: «Где ты, там воздух заражён», я велела принести сундук и стала укладываться. <…> Прибежали дети, рёв… Стал умолять: «останься». Я осталась, но вдруг начались истерические рыданья, ужас просто, подумай, Лёвочку всего трясёт и дёргает от рыданий. Тут мне стало жаль его <…> Я рада, что Лёвочка отправился в деревню, да ещё в хорошую семью и на хорошее содержание. Я все эти нервные взрывы и мрачность и бессонницу приписываю вегетарианству и непосильной физической работе. Авось он там образумится»788.

Уехав ненадолго от семьи, Лев Николаевич и в самом деле «образумился»: «Я не любил, имел зло на близких, и я умирал и умер. <…> Но стоило восстановить любовь, и я воскрес. <…> Я забыл первую заповедь Христа: не гневайся. Так просто, так мало и так огромно. Если есть один человек, к[оторого] не любишь, погиб – умер. Я это опытом узнал»789. Теперь он понял, что «воля Бога в том, чтобы все люди любили друг друга как братья. A исполнение её в том, чтобы самому любить и вокруг себя установлять это любовное общение по мере сил»790. Поэтому он и внёс существенную поправку в свою деятельность: «моё дело (такое же и ваше) содействовать установлению Ц[арства] Б[ожия] на земле, уясняя его законы; но делая это не иначе, как при доброй жизни; добрая же жизнь в любовных отношениях со всеми людьми. <…> Мне представляется, что дело наше – уяснение истины; но это мало, просто истины – она бывает шершавая, ершом, – не входит в людей, и прежде выражения истины нужно расположить людей любовью к принятию её»791.

Кроме того, Толстой ещё больше проникся идеей нравственного прогресса: «Вся история человечества – прогресс; в нём есть только уяснение сознания человечности, как закона <…> моё служение человечеству, исполнение дела моей жизни (и вашей также) есть ещё большее уяснение закона человечности для себя и для других людей, возбуждение их сознания тем более, что я к этому чувствую непреодолимое стремление и на каждом шагу вижу благие результаты этого. <…> Уяснения сознания достигается прежде всего уничтожением суеверия. <…> Люди угнетённые и угнетатели не знают неизменного закона (он скрыт от них), о том, что благо для человека возможно только тогда, когда счастье его не нарушает блага других. Для того же, чтобы найти ту мерку личного блага, которое не нарушает блага других, есть только одно средство: полагать своё благо в благе других. Закон жизни таков, что человек в этом полагающий свою жизнь, получает наибольшее личное благо. И этот закон подтверждается и теоретически, и опытно. Весь прогресс человечества состоит только в этом сознании. Улучшение состояния человечества только в распространении уяснения этого сознания, в увеличении числа людей сознавших то, что их личное благо приобретается только служением благу других. <…> в этом уяснении и словом, и делом, и жизнью задача жизни человека и людей»792.

Прогресс бессмыслен без вечности жизни, и, чувствуя это, писатель отважно признал бессмертие жизни: «Жизнь – тайна для всех людей. Одни называют её Бог, другие – сила. <…> Жизнь разлита во всём. <…> И мир живёт, представляя не гибнущий матерьял для деятельности разума – любви, уничтожающего противоречие эгоизма существ. Мир может ждать: матерьял не уничтожится – всегда будет <…> Для Бога, для природы – нет времени. <…> Бессмертно только то, что не я. Разум – любовь – Бог – природа»793.

Вообще «жизнь есть стремление к благу»794, но вечной Толстой посчитал не всю её, а только «истинную жизнь, которая не погибает и не может погибнуть»795 – «жизнь разума и любви»796. «Разумная жизнь есть. Она одна есть»797. «Жизнь настоящая не знает смерти»798. «Истинная жизнь человеческая происходит вне пространства и времени»799, «а всё пространственное и временное – призрачно»800, и «зарождается и погибает для человека то, что не живёт, то, что проявляется в пространстве и времени»801. Ведь «любовь по учению Христа есть сама жизнь; но не жизнь неразумная, страдальческая и гибнущая, но жизнь блаженная и бесконечная»802. «Жизнь эта обнаруживается во времени и пространстве, но определяется не временными и пространственными условиями, а только степенью подчинения животной личности разуму»803, поскольку «жизнь человеческую мы не можем понимать иначе, как подчинение животной личности закону разума»804.

Решил он так потому, что жизнь мира представилась ему «теперь одним разумным целым, живущим и стремящимся к одному и тому же благу, чрез подчинение одному и тому же закону разума»805. Этим благом и, соответственно, «целью жизни мира»806 является «бесконечное просветление и единение существ мира, к которому идёт жизнь и в котором сначала люди, а потом и все существа, более и более подчиняясь закону разума, будут понимать (то, что дано понимать теперь одному человеку), что благо жизни достигается не стремлением каждого существа к своему личному благу, а стремлением, согласно с законом разума, каждого существа к благу всех других»807. Таким образом, «общее дело, совершаемое жизнью мира, <…> в котором нужно участие человека, состоит в том, чтобы мир от разъединения, борьбы и злобы всё больше и больше переходил к единению, взаимности и согласию»808, то есть «совершается в мире установление царства Божьего»809.

Это «открыто нам и преданием и рассуждением. Предание говорит нам, что дело жизни мира состоит в установлении царства Божия, т. е. наибольшее единение существ и людей такого, как это выражено в пророчестве, при котором все люди будут научены Богом; люди разучатся воевать, и лев будет лежать с ягненком»810. «Это же самое подтверждает человеку и наблюдение и рассуждение: желание блага себе одному, тогда как все другие существа точно так же желают себе блага, — вызывает борьбу. Борьба же не только не для блага тратит силы людей, но производит большинство бедствий, от которых страдают люди; согласие же, общение, любовь между людьми и существами, напротив, уничтожает вредную борьбу, но в огромной мере совокупляя их, увеличивает силы людей и даёт им благо»811. Потому и «хочет Бог от человека того, чтобы человек жил не для себя в ущерб другим существам, а поступал бы с другими так, как он хотел бы, чтобы с ним поступали другие»812, и «исполнение того, чего требует от человека Бог, не только возможно, но и естественно и необходимо»813.

Подтверждение этого Лев Николаевич увидел также и во всей предшествующей истории человечества: «человек не может не видеть в истории, что движение общей жизни не в усилении и увеличении борьбы существ между собою, а напротив в уменьшении несогласия и в ослаблении борьбы; что движение жизни только в том, что мир, из вражды и несогласия, через подчинение разуму приходит всё более к согласию и единству. <…> человек не может не видеть, что люди, поедавшие друг друга, перестают поедать; убивавшие пленных и своих детей, перестают их убивать; что военные, гордившиеся убийством, перестают этим гордиться; учреждавшие рабство, уничтожают его; что люди, убивавшие животных, начинают приручать их и меньше убивать; начинают питаться, вместо тела животных, их яйцами и молоком; начинают и в мире растений уменьшать их уничтожение»814.

Поняв, что всё это «совершается действительно в мире и подтверждается прошедшею жизнью человечества»815, писатель признал, и что «разум – это тот закон, по которому должны жить неизбежно разумные существа – люди»816, «такой же закон, как и тот закон для животного, по которому оно питается и плодится, – как и тот закон для растения, по которому растёт, цветёт трава, дерево, – как и тот закон для небесного тела, по которому движутся земля и светила»817. «Всё, что мы знаем о мире, есть только видимое нами, вне нас совершающееся в небесных телах, в животных, в растениях, во всём мире, подчинение разуму. Во внешнем мире мы видим это подчинение закону разума; в себе же мы знаем этот закон как то, что сами должны совершать <…> потому что он не совершился ещё, но совершается нами в нашей жизни»818. Следовательно, и вся человеческая жизнь представляет собой «невидимое, но несомненное подчинение в каждое мгновение настоящего своего животного закону разума»819.

Подчинение этому закону предполагает «отречение от блага животной личности»820, «предпочтение других существ себе – своей животной личности»821, то есть любовь, которая «есть единственная разумная деятельность человека»822, «деятельность, направленная на благо других»823, поскольку «любить вообще значит желать делать доброе»824. И важно то, что «любовь не есть вывод разума, не есть последствие известной деятельности; а это есть сама радостная деятельность жизни, которая со всех сторон окружает нас, и которую мы все знаем в себе с самых первых воспоминаний детства до тех пор, пока ложные учения мира не засорили её в нашей душе и не лишили нас возможности испытывать её»825.

При этом «любовь есть только деятельность в настоящем»826, а «если человек решает, что ему лучше воздержаться от требований настоящей, самой малой любви во имя другого, будущего проявления большей любви, то он обманывает или себя, или других, и ни кого не любит кроме себя одного»827. Кроме того, «любовь, не имеющая в основе своей отречения от личности и, вследствие его, благоволения ко всем людям, есть только жизнь животная и подвержена тем же и ещё большим бедствиям и ещё большему неразумию, чем жизнь без этой мнимой любви»828. Ведь «то, что люди, не понимающие жизни, называют любовью, это только известные предпочтения одних условий блага своей личности другим»829, «потому что они не имеют главного признака любви – деятельности, имеющей и целью и последствием благо»830. А «истинная любовь всегда имеет в основе своей отречение от блага личности и возникающее от того благоволение ко всем людям»831, и «только такая любовь даёт истинное благо жизни и разрешает кажущееся противоречие животного и разумного сознания»832, то есть «даёт истинную жизнь людям»833.

«Человек, положивший свою жизнь в благе животной личности, всю жизнь свою увеличивает средства своего животного блага, приобретая богатства и сохраняя их, заставляет других служить его животному благу и распределяет эти блага между теми лицами, которые были более нужны для блага его личности»834. Поэтому «человек, который жизнь свою полагает в существовании животной личности, не может любить»835, и если бы «захотел искренно отдаться деятельности любви, он не будет в состоянии этого сделать до тех пор, пока он не поймёт жизни и не изменит всё своё отношение к ней»836.

Эти представления совершенно правильны, если исходить из того, что «животная личность, в которой застаёт себя человек <…> для человека есть то орудие, которым он работает»837, а сам человек есть только нетелесное «я» – «нечто думающее и чувствующее, т. е. относящееся к миру своим совершенно особенным образом»838. В статье «О жизни» Толстой к этому и свёл понятие «человек»: «нет в человеке ни одного и того же тела, ни одного того, что отделяет это тело от всего другого, – нет сознания постоянно одного, во всю жизнь одного человека»839; «настоящее и действительное я»840, «не слагающееся из существования моего тела и ряда происходящих в нём сознаний»841, «есть нечто весьма определённое, хотя и независимое от пространственных и временных условий, и вносится нами в мир из области внепространственной и вневременной»842 – оно есть «свойство больше или меньше любить одно и не любить другое»843, и его «обыкновенно называют характером»844.

Он также предположил, что характер есть у всех живых существ: «Себя я разумею, как это основное свойство, и других людей, если я знаю их, то знаю только, как особенные какие-то отношения к миру. <…> Если я знаю особые различные породы животных, то, строго говоря, я знаю их не столько по внешним признакам, сколько по тому, что каждая из них – лев, рыба, паук – представляют общее особенное отношение к миру. Все львы вообще любят одно, и все рыбы другое, и все пауки третье; только потому, что они любят разное, они и разделяются в моём представлении, как различные живые существа. То же, что я ещё не различаю в каждом из этих существ его особенного отношения к миру, не доказывает того, чтобы его не было, а только то, что то особенное отношение к миру, которое составляет жизнь одного отдельного паука, удалено от того отношения к миру, в котором нахожусь я, и что потому я ещё не понял его»845.

Характер «не происходит от пространственных и временных условий, но, напротив, пространственные и временные условия действуют или не действуют на человека только потому, что человек, входя в мир, уже имеет весьма определённое свойство любить одно и не любить другое»846. Лев Николаевич «доказал» это сравнением смерти со сном, а также бесконечностью человечества: «Плотская смерть действительно уничтожает то, что держит тело вместе, – сознание временной жизни. Но ведь это случается с нами беспрестанно и каждый день, когда мы засыпаем. Вопрос в том, уничтожает ли плотская смерть то, что соединяет все последовательные сознания в одно, т. е. моё особенное отношение к миру? Для того же, чтобы утверждать это, надо прежде доказать, что это-то особенное отношение к миру, соединяющее в одно все последовательные сознания, родилось с моим плотским существованием, а потому и умрёт с ним. А этого-то и нет. <…> Рассуждая же на основании наблюдения, сначала мне представляется, что причины особенности моего я находятся в особенностях моих родителей и условий, влиявших на меня и на них; но, рассуждая по этому пути дальше, я не могу не видеть, что если особенное моё я лежит в особенности моих родителей и условий, влиявших на них, то оно лежит и в особенности всех моих предков и в условиях их существования – до бесконечности, т. е. вне времени и вне пространства, – так что моё особенное я произошло вне пространства и вне вре-мени»847.

Поэтому он легко поверил в «несомненную неконечность жизни»848 и вечность своего «я»: «Моё же особенное отношение к миру установилось не в этой жизни и началось не с моим телом и не с рядом последовательных во времени сознаний. И потому может уничтожиться моё тело, связанное в одно моим временным сознанием, может уничтожиться и самое моё временное сознание, но не может уничтожиться то моё особенное отношение к миру, составляющее моё особенное я, из которого создалось для меня всё, что есть. Оно не может уничтожиться, потому что оно только и есть»849; а «видимая мною жизнь, земная жизнь моя, есть только малая часть всей моей жизни с обоих концов её – до рождения и после смерти – несомненно существующей, но скрывающейся от моего теперешнего познания. И потому прекращение видимости жизни после плотской смерти так же как невидимость её до рождения, не лишает меня несомненного знания её существования до рождения и после смерти»850.

Вместе с тем характер, как «отношение к миру, степень любви»851, не является неизменным. «Жизнь есть неперестающее движение»852, и «в себе мы понимаем жизнь не только как раз существующее отношение к миру, но и как установление нового отношения к миру через большее и большее подчинение животной личности разуму, и проявление большей степени любви»853. Так что «всё течение нашей жизни здесь есть ничто иное, как неперестающее увеличение, усиление нашей любви, которое никогда не прекращается, но только скрывается от наших глаз плотской смертью»854. Этой необходимостью постоянного изменения характера писатель объяснил неизбежность смерти, поскольку «то неизбежное уничтожение плотского существования, которое мы на себе видим, показывает нам, что отношение, в котором мы находимся к миру, не есть постоянное, но что мы вынуждены устанавливать другое»855: «благо этой жизни растёт, увеличивается здесь, доходя до тех пределов, которые уже не могут содержать его, и только тогда уходит из всех условий, которые задерживают его увеличение, переходя в другое существование»856. Поэтому смерть нужна для блага человека, ведь «человек умирает только от того, что в этом мире благо его истинной жизни не может уже увеличиться»857, и «только тогда, когда это необходимо для его блага»858.

Благом для человека являются также и многочисленные страдания, испытываемые им в жизни, так как они «суть то, что движет жизнь, и потому есть то, что и должно быть»859, то, без чего «человек не познал бы истины, не знал бы своего закона»860. Вообще «страдание есть болезненное ощущение, вызывающее деятельность, устраняющую это болезненное ощущение и вызывающую состояние наслаждения»861. А «для разумного сознания причина страдания есть нарушение закона жизни разумного сознания; нарушение это проявляется сознанием заблуждения, греха, и деятельность, вызванная нарушением закона, направлена на устранение заблуждения – греха»862. Поэтому для человека «страдания суть избавление и искупление от грехов»863, так как «вызывают ту самую деятельность, которая и составляет движение истинной жизни, – сознание греха, освобождение от заблуждений и подчинение закону разума»864. И в целом «вся жизнь человека с первых дней детства ведь состоит только в этом: в сознании через страдание греха и в освобождении себя от заблуждений»865.

«Смерть и страдания суть только преступления человеком своего закона жизни»866, а «мучения страдания испытывает только тот, кто, отделив себя от жизни мира, не видя тех своих грехов, которыми он вносил страдания в мир, считает себя невиноватым и потому возмущается против тех страданий, которые он несёт за грехи мира»867. «Мучительность страдания – это только та боль, которую испытывают люди при попытках разрывания той цепи любви к предкам, к потомкам, к современникам, которая соединяет жизнь человеческую с жизнью мира»868. «Так что чем меньше любви, тем больше человек подвержен мучительности страданий, чем больше любви, тем меньше мучительности страдания; жизнь же вполне разумная, вся деятельность которой проявляется только в любви, исключает возможность всякого страдания»869.

«Весь мир людей и животных страдает и не переставал страдать»870, а «деятельность, направленная на непосредственное любовное служение страдающим и на уничтожение общих причин страдания – заблуждений – и есть та единственная радостная работа, которая предстоит человеку и даёт ему то неотъемлемое благо, в котором состоит его жизнь»871. И «человек должен признать, что жизнь его не ограничивается его личностью от рождения и до смерти и что цель, сознаваемая им, есть цель достижимая и что в стремлении к ней – в сознании большей и большей своей греховности и в большем и большем осуществлении всей истины в своей жизни и в жизни мира и состоит и состояло и всегда будет состоять дело его жизни, неотделимой от жизни всего мира»872. И это «единственный истинный путь жизни, на котором нет препятствий, нет зла, а есть одно, ничем ненарушимое, никогда не начавшееся и не могущее кончиться, всё возрастающее благо»873.

Нет никакой необходимости опровергать эти прекрасные мечты Толстого о вечной жизни и будущем Царстве Божием, в котором люди, наконец, перестанут грешить и любовно соединятся не только друг с другом, но и с клопами, вшами, глистами и всеми прочими просветлёнными разумом живыми существами. Ведь он и сам быстро разочаровался в них, когда признал конечность человечества.

Поначалу Лев Николаевич, конечно, не хотел в это верить и, прочитав в начале 1887 г. «статью астр[ономическую] в календаре»874, нашёл в ней только «невежество – выдавать за знания свои дикие, безбожные суеверия, что оторвался от солнца кусок и что солнце потухнет»875: «Эта отвратительная, ужасная, безбожная, дикая, злодейская статья. <…> Тут на 20 стр[аницах] всё: и спектральный анализ, и образование миров, и ничего, кроме кощунства против бога и науки. <…> злодейская статья, имеющая одно значение для народа – полемика с библией. А с библией для народа неразрывно связано и Еванг[елие]. Хорошо, если вращение земли и тем более древность за 6000 лет мира вытекает из несомненного знания, но беда, если это новое суеверие вместо старого. Старое нравственнее и умнее нового»876.

В это время писатель как раз находился в эйфории от своего нового учения о жизни, ему было «очень хорошо жить на свете»877, «очень хорошо и радостно»878 и казалось, что «жизнь есть совсем не та путаница и страдания, которые мы себе представляем под этим словом, а нечто очень простое, ясное, лёгкое и всегда радостное»879, причём «радостной, истинно радостной, делает жизнь только уяснение и применение к себе, к разным условиям своей жизни евангельской истины»880. Поэтому он даже настаивал на том, что «грешно (т. е. ошибочно) не быть счастливым»881, и «человек должен быть счастлив»882. «Человек обязан быть счастлив. Если он не счастлив, то он виноват. И обязан до тех пор хлопотать над собой, пока не устранит этого неудобства или недоразумения. Неудобство главное в том, что если человек несчастлив, то не оберёшься неразрешимых вопросов: и зачем я на свете, и зачем весь мир? и т. п.»883. «Единственный ответ или, скорее, состояние, исключающее эти вопросы, это: «мне хорошо, покорно благодарю», и в такое состояние человек может поставить себя. Если же нет этого состояния, то непременно виноваты мы сами, в чём-нибудь ошиблись, и надо искать ошибку и поправить её, пока не вернёмся к свойственному и предназначенному нам состоянию блаженства»884.

Ещё весной 1888 г. Толстой считал продолжение человеческого рода необходимым условием наступления Царства Божия. Ведь «не было бы детей – не рожались бы вновь дети, не было бы и надежды на царствие Божие на земле. Только на них вся надежда. Мы уже изгажены и трудно нам очиститься, а вот с каждым поколением в каждой семье новые, невинные, чистые души, к[оторые] могут остаться такими»885. Потому и «законно плотское общение такое, при кот[ором] продолжается род человеческий. <…> Это не грех, а воля Божья»886.

Однако уже осенью того же года, обдумав слова Христа о скопцах887, писатель решил, что «для блага человека ему, мужчине и женщине, должно стремиться к полной девственности, т. е. сознательно искать девственности»888, «если же человек сознательно стремится, как это среди нас, к половому общению хотя бы в браке, то он неизбежно попадёт в противозаконие, в разврат»889. Поэтому он уже почти что с радостью представлял себе будущее исчезновение человечества: «Род человеческий прекратится? Прекратится животное человек. Экая беда какая! Выродились допотопные животные, выродится и человеческое животное наверное (если судить по внешности в пространстве и времени). Пускай его прекращается. Мне так же мало жалко этого двуногого животного, как и ихтиозавров и т. п., только бы не прекратилась жизнь истинная, любовь существ, могущих любить»890.

Окончательно же убедили его в неизбежности гибели человечества полученные в апреле 1889 г. «брошюры от Шекеров из Америки»891. «По церковному верованию должен наступить конец света; по науке точно также должна кончиться и жизнь человека на земле и сама земля, что же так возмущает людей, что нравственная добрая жизнь тоже приведёт к концу род человеческий. Может быть, это совпадает. В статье шекеров говорится то же самое»892. И в повести «Крейцерова соната» о будущем исчезновении человечества он устами Позднышева заявил уже с полной уверенностью: «Род человеческий прекратится? Да неужели кто-нибудь, как бы он ни смотрел на мир, может сомневаться в этом? Ведь это так же несомненно, как смерть»893.

Главным следствием этого осознания стал начавшийся 25 июля 1889 г. быстрый крах всего учения Толстого о земном Царстве Бога: «я ясно понял, что установление Ц[арства] Б[ожия] на земле не может быть целью моей жизни, что это стрелять пушкой по воробьям, что конечная цель слишком ничтожна для такого огромного (бесконечного) средства, что цель вне Ц[арства] Б[ожия] на земле. Ц[арство] же Б[ожие] на земле установится как последствие, точно так же как душевное и даже телесное здоровье получится при исполнении воли Б[ога]»894. А уже 12 сентября 1889 г. писатель и вовсе пришёл к выводу, что «искание внутр[еннего] Ц[арства] Б[ожия] должно быть одно целью, подстановка под эту цель другой временной цели, какая бы она ни была высокая, хоть бы установление Ц[арства] Б[ожия] на земле, не говоря уж об излечении всех болящих и т. п., есть самое искусное дело дьявола, т. е. заблуждения»895. Тем самым он отказался от мысли, что Бог хочет установить на земле своё царство и с этого времени стал считать цель Бога непостижимой: «Знать мы его цели не можем уже потому, что она бесконечна»896; «Жизнь в исполнении воли Бога. В чём эта воля Бога? Всё, что мы можем себе поставить целью, как волю Б[ога], всё недостаточно, не полно, всё только признак, но не сама воля Бога <…> и нам надо помнить, надо знать, что мы не знаем и не можем знать её; а не выставлять себе цели внешние, отожествляя их с вол[ею] Божьею; как бы ни высоки казались нам эти цели, как напр[имер], поучение людей в истинах веры, установление на деле Ц[арства] Б[ожия] на земле, указание примера жизни по Божьи и мн[огое] другое]»897.