Дороги мира и тропы души. Книга III: Карнавал масок и поиск истинного лица

Наутро я проснулась в маленьком отеле на окраине Венеции, в комнате с окном, выходящим на канал, где гондолы покачивались на тёмной воде, как чёрные лебеди, и первое, что я увидела, открыв глаза, — это маска, которая лежала на столе рядом с кроватью. Она лежала там всю ночь, и я смотрела на неё, не решаясь взять в руки, потому что вчера, в мастерской, она была просто папье-маше, просто формой, просто слоями, а сегодня она была чем-то другим. Сегодня она была обещанием, которое я дала себе, когда надела её перед зеркалом и увидела то, что прятала всю жизнь. И я знала, что не могу оставить её лежать на столе — что я должна надеть её снова, но теперь не в мастерской, не для того, чтобы увидеть себя в зеркале, а для того, чтобы выйти с ней в мир.

Я встала, умылась, оделась и взяла маску в руки. Она была холодной — не как лёд, не как камень, а как что-то живое, что провело ночь в покое и теперь ждало пробуждения. Я посмотрела на неё, на длинный нос, на прикрытые глаза, на плотно сжатые губы, на трещины, которые я оставила, на золото, которое я нанесла, — и почувствовала, как что-то внутри меня сжалось и одновременно расслабилось, будто я стояла на пороге чего-то важного. Я не знала, что будет дальше. Не знала, как люди отреагируют на меня в маске. Не знала, как я сама отреагирую на себя в маске. Но я знала, что должна это сделать. Не потому, что кто-то заставляет, не потому, что так надо, не потому, что так правильно, — а потому, что я сама так решила.

Я надела маску. Она села на лицо легко, будто всегда там была. Я посмотрела в маленькое зеркало над умывальником и увидела существо с длинным носом и прикрытыми глазами, и это существо было не чужое, не страшное, не смешное — оно было моё. Я не узнала себя. Или, наоборот, узнала — впервые за много лет. Это была я. Та, которую я прятала. Та, которую я боялась. Та, которую я создала своими руками. И в этом отражении, в этой встрече, в этом «это я» было что-то, чего я не испытывала никогда раньше. Что-то похожее на свободу.

Я вышла на улицу, и Венеция встретила меня так, будто ничего не изменилось: те же каналы, те же мосты, те же туристы с фотоаппаратами, те же гондолы, покачивающиеся на тёмной воде, те же чайки, кричащие над крышами. Но что-то всё же изменилось — не снаружи, а внутри, в том месте, где раньше была пустота, а теперь что-то теплилось, что-то дышало, что-то жило. Я шла по набережной, и люди смотрели на меня — не с осуждением, не с насмешкой, не с удивлением, а просто смотрели, потому что в карнавале нет ничего странного в том, что человек в маске идёт по улице. Карнавал — это время, когда все носят маски. Карнавал — это время, когда быть кем-то другим — нормально.

Но я не была на карнавале. Карнавал ещё не начался по-настоящему — он должен был начаться через несколько дней, а пока только первые туристы в масках появлялись на улицах, только первые витрины украшались, только первые звуки музыки доносились из кафе. И я шла по этим улицам в маске, которая была не карнавальной, не театральной, не чужой, а моей. Я шла и чувствовала, как что-то во мне меняется. Не потому, что маска что-то изменила во мне, а потому, что она позволила мне стать той, кем я боялась быть. Я стала другой. Не той, кем была минуту назад, не той, кем была в мастерской, не той, кем была всю свою жизнь. Я стала той, кто носит маску.

Анонимность — это странное чувство, которое невозможно объяснить тому, кто не испытывал его. Ты идёшь по улице, и тебя никто не знает. Никто не знает твоего имени, твоей истории, твоих страхов, твоих побед, твоих поражений, твоих надежд, твоих разочарований. Ты — просто человек в маске. Просто кто-то. И в этом «просто кто-то» есть свобода, которой ты не знал раньше. Ты можешь быть кем угодно. Ты можешь делать то, что боялся делать. Ты можешь говорить то, что боялся говорить. Ты можешь быть собой — или не собой — и никто не осудит, никто не оценит, никто не скажет: «Это не ты».

Я подумала: а что, если вся моя жизнь — это карнавал, в котором я забыла, что ношу маску? Что, если я так привыкла к своей роли, что перестала замечать, что это только роль? Что, если я так срослась со своей Персоной, что перестала понимать, где заканчивается маска и начинаюсь я? Я носила маску «сильной женщины», «профессионала», «дочери», «подруги» — и я так привыкла к этим маскам, что перестала замечать, что они не мои. Они были сшиты для меня другими — родителями, обществом, ожиданиями, — и я носила их так долго, что они стали моей кожей. А карнавал — это легальный способ снять кожу и посмотреть, что под ней.

Я вспомнила слова Карла Густава Юнга, которые выписала в свой дневник ещё в первой книге: «Персона — это компромисс между индивидом и обществом». Юнг говорил, что Персона — это не болезнь и не порок, а необходимость, маска, которую мы носим, чтобы соответствовать требованиям социальной среды. Опасность не в самой маске, а в том, что мы начинаем отождествлять себя с ней. Мы забываем, что это только роль, и начинаем верить, что мы и есть эта роль. Я носила свою Персону так долго, что перестала понимать, где заканчивается маска и начинаюсь я. И теперь, в Венеции, в маске, которую я создала сама, я впервые за много лет задала себе вопрос: а кто я без этой маски? И, что важнее, — кто я в этой маске?

Я не знала ответа. Есть только пустота, которая пугает и одновременно манит, как дверь, за которой может быть всё что угодно: и новая жизнь, и старая боль, и то самое лицо, которое я так долго прятала. Я не знала, что найду в Венеции. Может быть, ничего. Может быть, всё. Может быть, то, что я ищу, окажется совсем не тем, что я ожидала. Но я знала одно: я больше не могу жить в маске, которую не выбирала. Я хочу если не снять её, то хотя бы увидеть. Понять, из чего она сделана. Увидеть швы. Найти трещины. Может быть, через эти трещины я смогу разглядеть своё настоящее лицо.

Эта глава — о том, что происходит, когда ты выходишь в мир в маске. О том, как анонимность меняет поведение. О том, как маска позволяет делать то, что ты боялся делать без неё. О том, как лабиринт венецианских улочек становится лабиринтом твоих собственных масок, за которыми теряется истинное лицо. О том, как затопленная площадь Сан-Марко становится образом уязвимости, проступающей сквозь помпезность. Я буду писать о своём опыте, но я знаю, что этот опыт не уникален. Мы все носим маски. Мы все боимся их снять. Мы все задаём себе вопрос: а что, если под маской ничего нет? И я хочу исследовать этот вопрос не в теории, а на практике. Не в кабинете психолога, а на улицах Венеции. Не в книге, а в жизни.

Анонимность и свобода

Я шла по набережной в маске, и первое, что я заметила, — это то, что люди на меня не смотрят. Не потому, что меня нет, не потому, что я невидима, не потому, что я растворилась в толпе, — а потому, что в маске я стала одной из многих, одной из тех, кто не привлекает внимания, одной из тех, кто просто идёт по своим делам. Я привыкла к другому: к тому, что на меня смотрят, что меня оценивают, что меня запоминают, что от меня чего-то ждут. В маске этого не было. В маске я была свободна от чужих взглядов, от чужих ожиданий, от чужих оценок. И эта свобода была не пугающей, а освобождающей. Я шла и чувствовала, как что-то внутри меня расслабляется, как что-то отпускает, как что-то, что было напряжено всю жизнь, наконец перестаёт сжиматься.

Я зашла в маленькое кафе на набережной, заказала кофе и села у окна. Официант посмотрел на меня без удивления — в Венеции в январе в маске никого не удивишь, — и это было странно и приятно одновременно. Я привыкла, что моё лицо — это моя визитная карточка, что по нему читают моё настроение, моё состояние, моё отношение к миру. В маске этого не было. Моё лицо было скрыто, и я могла быть кем угодно: уставшей, весёлой, злой, равнодушной, влюблённой, одинокой — и никто не мог этого увидеть. Я могла чувствовать то, что чувствовала, и не бояться, что кто-то заметит, кто-то осудит, кто-то спросит: «Что с тобой?» Я сидела, пила кофе и наблюдала за людьми, и в этом наблюдении было что-то, чего я не испытывала раньше, — не любопытство, не оценка, не сравнение, а просто интерес.

Я смотрела на людей, которые шли мимо, и видела их маски. Не венецианские, не карнавальные, не папье-маше, а другие — те, которые они носили каждый день, не замечая, что носят. Женщина с ребёнком улыбалась, но в её глазах была усталость, которую она прятала за улыбкой, — это была маска «хорошей матери, которая всё успевает». Мужчина в деловом костюме говорил по телефону, и его голос был уверенным, твёрдым, почти агрессивным, — это была маска «успешного человека, который знает, чего хочет». Девушка в наушниках шла, глядя в телефон, и её лицо было пустым, отсутствующим, — это была маска «человека, которому всё равно». Я смотрела на них и понимала, что все они носят маски, что все они прячутся, что все они боятся показать своё настоящее лицо. И я была одной из них. Только моя маска была видимой, а их — невидимыми.

Я допила кофе и вышла на улицу. Я шла по набережной, и постепенно во мне просыпалось что-то, чего я не чувствовала давно, — свобода. Не та свобода, которую я искала в Исландии, — свобода от людей, от шума, от обязательств, — а другая, более глубокая, более настоящая. Свобода быть той, кем я хочу быть. Свобода делать то, что я хочу делать. Свобода говорить то, что я хочу говорить. В маске я могла всё. Я могла зайти в любой магазин и ничего не купить. Я могла сесть на скамейку и просидеть час, глядя на воду. Я могла заговорить с незнакомцем и не бояться, что он подумает обо мне что-то не то. Я могла быть кем угодно — и это было не страшно, а захватывающе.

Я подошла к уличному музыканту, который играл на скрипке что-то грустное и красивое, и остановилась рядом, слушая. Я никогда не делала этого раньше — не останавливалась, не слушала, не стояла просто так, не отдаваясь моменту. Я всегда спешила, всегда куда-то шла, всегда что-то делала. А сейчас я стояла и слушала, и музыка проникала в меня, и что-то внутри меня отзывалось, что-то, что я давно не чувствовала. Я закрыла глаза, и в темноте под веками я увидела себя — маленькую девочку, которая когда-то мечтала танцевать, которая когда-то пела в ванной, которая когда-то смеялась без причины. Я увидела себя и поняла, что эта девочка всё ещё во мне. Она не исчезла. Она просто спряталась. И маска, которую я надела, помогла ей выйти.

Я открыла глаза и посмотрела на музыканта. Он играл, не поднимая головы, не глядя на прохожих, не ожидая ничего, — просто играл, потому что не мог не играть. И я подумала: а что, если бы я могла так? Что, если бы я могла делать что-то просто потому, что не могу не делать? Что, если бы я могла быть собой просто потому, что не могу быть никем другим? Я бросила монету в его футляр, и он поднял голову, посмотрел на меня, кивнул — и в этом кивке было что-то, что я поняла без слов. Он понял, что я слушала. Он понял, что музыка что-то во мне затронула. Он понял, что я не просто прошла мимо. И в этом понимании было что-то, чего я не испытывала с теми, кто знал меня всю жизнь, — не потому, что они не хотели понять, а потому, что я не давала им возможности, потому что я всегда носила маску, которая не давала им увидеть меня настоящую.

Я пошла дальше, и улицы Венеции открывались мне с новой стороны. Я заходила в переулки, которые раньше не заметила бы, потому что они не вели ни к какой достопримечательности. Я смотрела на окна, на двери, на балконы, на цветы в горшках, на кошек, сидящих на подоконниках, — на всё то, что обычно проходит мимо, потому что ты смотришь только вперёд, только на цель, только на то, что запланировала. В маске я не спешила. В маске я могла позволить себе не спешить. В маске я могла позволить себе замечать. И в этом замечании было что-то, что я давно потеряла, — способность видеть мир не как фон для моих действий, а как нечто самостоятельное, живое, интересное.

Я остановилась у витрины маленького магазина, где продавались венецианские стеклянные украшения. Я смотрела на них, и они переливались всеми цветами радуги, и в этом переливании было что-то, что меня завораживало. Я никогда не носила украшений — не потому, что не любила, а потому, что считала, что не заслуживаю, что это не для меня, что это слишком ярко, слишком заметно, слишком смело. В маске я могла позволить себе зайти в этот магазин. Я могла позволить себе примерить эти украшения. Я могла позволить себе быть той, кто носит красивое, кто не боится быть заметной, кто не прячется за серым и незаметным. Я зашла в магазин, и продавщица посмотрела на меня без удивления, и я поняла, что в маске я могу быть кем угодно, даже той, кто носит стеклянные бусы и не боится, что они слишком яркие.

Я вышла из магазина с маленьким стеклянным кулоном на шее. Он был синим, как лагуна, как небо над Венецией, как вода в каналах, как то, что я искала всю жизнь, но не могла найти. Я повесила его на шею и почувствовала, как что-то во мне изменилось. Не потому, что кулон был красивым, не потому, что он был дорогим, не потому, что он был особенным, — а потому, что я позволила себе его купить. Я позволила себе сделать что-то для себя. Я позволила себе быть той, кто заслуживает. И это было не про кулон. Это было про меня. Про то, что я могу выбирать. Про то, что я могу хотеть. Про то, что я могу брать.

Я шла дальше, и день клонился к вечеру, и солнце садилось за крыши домов, и Венеция становилась золотой, розовой, сиреневой, как будто кто-то разлил по небу краски. Я шла по набережной, и маска лежала на моём лице, и я больше не чувствовала её тяжести. Она стала частью меня. Не той частью, которая прячет, а той, которая открывает. Не той, которая защищает, а той, которая освобождает. Я думала о том, что сегодня я сделала то, что боялась делать всю жизнь. Я позволила себе быть собой. Я позволила себе быть другой. Я позволила себе быть. И в этом «быть» было что-то, чего я не испытывала никогда раньше. Что-то похожее на счастье. Не на радость, не на восторг, не на эйфорию, а на тихое, спокойное, глубокое счастье. Счастье быть здесь. Счастье дышать. Счастье жить.

Я села на каменный парапет у канала и достала дневник. Я записала: «Сегодня я носила маску весь день. Я не пряталась. Я не боялась. Я была свободна. Я делала то, что хотела. Я говорила то, что хотела. Я была той, кем хотела быть. И это было не страшно. Это было легко. Это было правильно. Я не знаю, кто я без маски. Но я знаю, кто я в маске. И, может быть, это одно и то же. Может быть, маска не прячет меня, а открывает. Может быть, маска — это не то, что я ношу, а то, что я есть. Может быть, я и есть эта маска. И это не страшно. Это просто факт. Я — это я. С маской и без. Я — это я».

Я закрыла дневник и посмотрела на воду. В канале отражались дома, мосты, небо, и в этом отражении было что-то, что меня успокаивало. Я не знала, что будет завтра. Не знала, куда приведёт меня этот путь. Не знала, какие ещё маски я надену, какие лица увижу, какие открытия сделаю. Но я знала, что сегодня я сделала шаг. Шаг навстречу себе. Шаг навстречу той, которой я боялась быть. Шаг навстречу той, которой я всегда была. И этого было достаточно. На сегодня. На этот момент. На это начало.

Я вспомнила, как в детстве, когда мне было лет семь или восемь, я нашла на чердаке бабушки старую маску — не венецианскую, а простую, картонную, сделанную кем-то из старших детей для школьного спектакля. Она была грубой, криво раскрашенной, но в ней было что-то, что меня завораживало. Я надевала её и представляла, что я — кто-то другой. Не я, а принцесса. Не я, а разбойница. Не я, а птица. Я могла быть кем угодно, и никто не мог меня узнать. И в этом было такое освобождение, такое счастье, которое я не испытывала потом никогда — до сегодняшнего дня. Я вспомнила это и поняла, что маска, которую я надела сегодня, — это не новая маска. Это та самая, детская, только повзрослевшая. Она ждала меня все эти годы. И теперь я наконец её надела.

Я думала о том, что маска — это не только то, что мы носим, чтобы скрыться. Маска — это ещё и то, что мы носим, чтобы проявиться. В детстве я надевала маску, чтобы стать кем-то другим, — и в этом «кем-то другим» я находила себя. Сегодня я надела маску, чтобы увидеть себя, — и в этом «увидеть себя» я нашла не только боль, но и красоту. Маска — это зеркало. Она отражает не то, что мы показываем миру, а то, что мы прячем от себя. И если мы готовы смотреть в это зеркало, если мы готовы видеть то, что оно отражает, — тогда маска становится не тюрьмой, а инструментом. Не защитой, а проводником. Не стеной, а дверью.

Я сидела на парапете, и мимо шли люди — в масках и без, — и я смотрела на них и думала о том, что каждый из них носит маску. Кто-то носит её сознательно, как я сегодня. Кто-то носит её бессознательно, как я всю свою жизнь. Кто-то прячется за маской, потому что боится. Кто-то прячется за маской, потому что не знает, как быть без неё. Кто-то сросся с маской так, что уже не помнит, что под ней есть лицо. И я подумала: а что, если мы все могли бы хотя бы на день снять свои маски? Что, если бы мы могли хотя бы на день увидеть друг друга настоящими? Что, если бы мы могли хотя бы на день перестать бояться и просто быть? Может быть, тогда мир стал бы другим. Может быть, тогда мы стали бы другими. Может быть, тогда мы нашли бы то, что ищем всю жизнь, — себя.

Я вспомнила слова Юнга, которые выписала в дневник ещё в первой книге: «Тот, кто смотрит в зеркало воды, видит прежде всего самого себя. Тот, кто идёт к себе, рискует встретиться с собой». Я уже встретилась с собой в ледниковой лагуне. Я видела свои замороженные айсберги, свои травмы, свои страхи. Но Юнг говорил не только о личном бессознательном. Он говорил о Тени — о той части нас, которую мы отвергаем, прячем, не хотим признавать. И я поняла, что встреча с Тенью — это не финал, а только начало. Я увидела свои айсберги, но не заглянула под воду. Я не спросила, что там, на глубине, где темно и холодно, где живёт то, что я так долго прятала не только от других, но и от себя. И сегодня, в маске, я сделала первый шаг к тому, чтобы заглянуть под воду.

Я встала с парапета и пошла дальше, и ноги сами вели меня куда-то, и я не сопротивлялась. Я не знала, куда иду, не знала, что ищу, не знала, что найду, — но я шла, и в этом движении было что-то, что я давно потеряла, — доверие к себе. Я доверяла своим ногам. Я доверяла своему телу. Я доверяла тому, что оно знает, куда идти. Я доверяла тому, что оно приведёт меня туда, где мне нужно быть. И это доверие было не наивным, не слепым, не безрассудным, — это было доверие, основанное на опыте, на знании, на том, что я уже прошла через многое и выжила. Я доверяла себе. И это было началом.

Я шла по улицам Венеции, и маска лежала на моём лице, и я больше не чувствовала её тяжести. Она стала частью меня. Не той частью, которая прячет, а той, которая открывает. Не той, которая защищает, а той, которая освобождает. Я думала о том, что сегодня я сделала то, что боялась делать всю жизнь. Я позволила себе быть собой. Я позволила себе быть другой. Я позволила себе быть. И в этом «быть» было что-то, чего я не испытывала никогда раньше. Что-то похожее на счастье. Не на радость, не на восторг, не на эйфорию, а на тихое, спокойное, глубокое счастье. Счастье быть здесь. Счастье дышать. Счастье жить.

Я подошла к мосту и остановилась, глядя на воду. В канале отражались дома, мосты, небо, и в этом отражении было что-то, что меня успокаивало. Я не знала, что будет завтра. Не знала, куда приведёт меня этот путь. Не знала, какие ещё маски я надену, какие лица увижу, какие открытия сделаю. Но я знала, что сегодня я сделала шаг. Шаг навстречу себе. Шаг навстречу той, которой я боялась быть. Шаг навстречу той, которой я всегда была. И этого было достаточно. На сегодня. На этот момент. На это начало.

Я достала дневник и записала: «Сегодня я была в маске. Я не пряталась. Я не боялась. Я была свободна. Я делала то, что хотела. Я говорила то, что хотела. Я была той, кем хотела быть. И это было не страшно. Это было легко. Это было правильно. Я не знаю, кто я без маски. Но я знаю, кто я в маске. И, может быть, это одно и то же. Может быть, маска не прячет меня, а открывает. Может быть, маска — это не то, что я ношу, а то, что я есть. Может быть, я и есть эта маска. И это не страшно. Это просто факт. Я — это я. С маской и без. Я — это я».

Я закрыла дневник и пошла дальше, и улицы Венеции вели меня куда-то, и я не сопротивлялась. Я не знала, куда иду, не знала, что ищу, не знала, что найду, — но я шла, и в этом движении было что-то, что я давно потеряла, — доверие к себе. Я доверяла своим ногам. Я доверяла своему телу. Я доверяла тому, что оно знает, куда идти. Я доверяла тому, что оно приведёт меня туда, где мне нужно быть. И это доверие было не наивным, не слепым, не безрассудным, — это было доверие, основанное на опыте, на знании, на том, что я уже прошла через многое и выжила. Я доверяла себе. И это было началом.

Я остановилась у маленькой церкви, которая стояла в стороне от туристических маршрутов, и зашла внутрь. Внутри было темно, тихо, прохладно, и пахло воском и ладаном. Я села на скамью и закрыла глаза, и в этой темноте, в этой тишине, в этом запахе было что-то, что меня успокаивало. Я не молилась — я не умела молиться, я не знала, кому молиться, я не верила в то, во что верят другие. Но я сидела, и дышала, и чувствовала, как что-то во мне становится на место. Как что-то во мне затихает. Как что-то во мне успокаивается. И в этом спокойствии было что-то, что я искала всю жизнь, — тишина. Не та тишина, которая снаружи, а та, которая внутри.

Я открыла глаза и посмотрела на алтарь. Там горели свечи, и их пламя дрожало, и в этом дрожании было что-то, что напоминало мне меня — дрожащую, колеблющуюся, непостоянную, но всё же горящую. Я подумала о том, что я тоже горю. Не всегда ярко, не всегда ровно, не всегда заметно, — но горю. И это пламя не погасло, несмотря ни на что. Несмотря на все мои потери, на все мои разочарования, на все мои страхи, на все мои маски. Оно всё ещё горело. И это было чудом. Не тем чудом, о котором говорят в церкви, а другим — тихим, будничным, незаметным. Чудом того, что я всё ещё жива. Чудом того, что я всё ещё здесь. Чудом того, что я всё ещё ищу.

Я вышла из церкви на улицу, и солнце уже село, и Венеция стала синей, глубокой, таинственной. Я шла по набережной, и маска лежала на моём лице, и я больше не чувствовала её тяжести. Она стала частью меня. Не той частью, которая прячет, а той, которая открывает. Не той, которая защищает, а той, которая освобождает. Я думала о том, что сегодня я сделала то, что боялась делать всю жизнь. Я позволила себе быть собой. Я позволила себе быть другой. Я позволила себе быть. И в этом «быть» было что-то, чего я не испытывала никогда раньше. Что-то похожее на счастье. Не на радость, не на восторг, не на эйфорию, а на тихое, спокойное, глубокое счастье. Счастье быть здесь. Счастье дышать. Счастье жить.

Я вернулась в отель, сняла маску и положила её на стол. Я посмотрела на неё, и она больше не казалась мне чужой, страшной, непонятной. Она была моей. Она была мной. Я легла спать, и сон пришёл быстро, и в этом сне не было страха, не было тревоги, не было пустоты. Был только покой. Тот самый покой, который я искала всю жизнь и не могла найти. И я поняла, что нашла его. Не в Исландии, не в ледниках, не в шторме, не в тишине, — а здесь, в Венеции, в маске, которую я создала своими руками. Я нашла его в себе. И это было началом. Началом новой жизни. Началом новой меня.

Тупики и лабиринты

На следующее утро я снова надела маску и вышла из отеля, но на этот раз я не пошла по набережной, не пошла по туристическим маршрутам, не пошла туда, где были люди, кафе, магазины, музыка. Я пошла вглубь. В те переулки, которые не отмечены на картах, в те дворы, куда не заглядывают туристы, в те лабиринты, которые Венеция прячет от всех, кроме тех, кто готов заблудиться. Я не знала, куда иду. Не знала, что ищу. Не знала, что найду. Но я знала, что должна туда попасть. Потому что вчера я гуляла по Венеции, а сегодня я хотела потеряться в ней. Потеряться так, чтобы найти. Найти то, что не находится на прямых дорогах.