Фальшивый жених. Истинная свадьба

Максим смотрел на экран. Уголок его губ дрогнул. Сначала неуверенно. Затем сильнее. Через секунду он уже смеялся. Тихо, раскатисто, уткнувшись лбом в холодное покрывало. Смех переходящий в рыдание, которого не было.

Затемнение.

Глава 47. Точка невозврата

Часть 1. Анатомия ультиматума (09:00)

Тишина в зале заседаний «Воронов Капитал» имела плотность свинца. Она не звенела — она давила на барабанные перепонки, оседая тяжелым металлом в легких. Воздух здесь был искусственным, стерильным, пропущенным через фильтры стоимостью дороже годового бюджета небольшой африканской страны. Кондиционеры гнали потоки ледяного кислорода, вымораживая из пространства любые признаки жизни, оставляя лишь сухую, математическую точность.

Максим Воронов стоял во главе стола для переговоров. За его спиной панорамное окно выходило на серую бездну Сити, но сейчас стекло отражало только его собственное лицо — маску из полированного гранита, под которой угадывались трещины. Он не спал тридцать шесть часов. С того самого момента, как Алиса Измайлова бросила перчатку на ковер библиотеки деда.

Напротив него, утопая в кресле из кожи цвета слоновой кости, сидела Мария Петровна. Королева-мать в изгнании. Её осанка оставалась безупречной, несмотря на то что мир рушился вокруг неё. Рядом с ней, прямая как аршин проглотившая, застыла Алиса. На ней было платье цвета бутылочного стекла от Loro Piana — цвет холодной стали и ядовитых змей. Она не смотрела на Максима. Она изучала свои идеальные ногти, покрытые лаком оттенка «Балетные пуанты», словно решала судьбу муравья под микроскопом.

С другой стороны стола сидел Игорь Кречетов. Адвокат семьи Измайловых. Человек, чье лицо состояло исключительно из острых углов и юридического цинизма. Перед ним лежала папка из черной тисненой кожи. Толщиной в смертный приговор.

— Господа, — голос Кречетова заполнил зал, лишенный эха. Звук был плоским, синтетическим. — Перейдем к пункту повестки номер четыре. Субсидиарная ответственность активов госпожи Лавровой по обязательствам АО «ТрансЛогистик».

Максим не пошевелился. Его пальцы, лежащие на столешнице, побелели так, что казалось — еще секунда, и фарфоровый край встроенного беспроводного зарядного устройства рассыплется в пыль.

— Активы госпожи Лавровой находятся вне юрисдикции текущего собрания, Игорь, — произнес Максим. Голос звучал ровно. Слишком ровно. Это была интонация человека, который уже мертв, но тело об этом еще не знает. — Брак является фикцией. Пункт четырнадцать точка восемь договора о намерениях четко регламентирует отсутствие совместного ведения хозяйства до регистрации.

Кречетов улыбнулся. Улыбка не затронула глаз.

— Напротив, господин Воронов. Поскольку брак признан судом штата Делавэр предварительным соглашением без фактического подтверждения сожительства более тридцати дней... — он сделал паузу, наслаждаясь моментом, — ...и ввиду ареста счетов компании «Lavrova Stage», оформленного на объект после наложения обеспечительных мер кредиторами «СтройВека», данные активы квалифицируются как мошенническая схема вывода капитала. Налоговая служба готовит иск. Уголовный розыск выписывает ордер на задержание объекта «Лаврова» в рамках дела о преднамеренном банкротстве.

Мария Петровна удовлетворенно кивнула сама себе. Достала из сумки золотой Parker. Щелчок колпачка прозвучал в тишине как взводимый курок. Она сделала пометку в бумажном блокноте — анахронизм, призванный подчеркнуть её статус выше цифровых технологий.

Максим смотрел на экран перед собой. Графики котировок падали в красную бездну. Индекс «ТрансЛогистик» пробил очередное дно. Штейн бил прицельно. Блокировка офшоров Кайманов ударила точно в солнечное сплетение ликвидности. Без доступа к резервным фондам у них оставалось сорок восемь часов до объявления технического дефолта синдиката. Сорок восемь часов до того, как приставы начнут выносить мебель из этого кабинета.

Обычно в такие моменты Максим чувствовал азарт. Чистое, дистиллированное удовольствие хищника, загнавшего добычу в угол. Кровь закипала, адреналин выжигал лишние мысли, оставляя лишь холодную логику алгоритма. Но сейчас логика буксовала. Экран монитора расплывался перед глазами. Мозг, натренированный обрабатывать терабайты данных за секунды, выдавал системную ошибку: «File Not Found». Файл под названием «Дом» оказался поврежден.

Он поднял взгляд. Посмотрел на мать. Затем на Алису. И наконец — на Еву.

Она сидела в самом конце стола, там, где обычно сидят младшие аналитики или юристы-подмастерья. На ней не было бриллиантов Шанель, которые пыталась навязать ей стилист утром. Простое черное платье-футляр. Дорогое, но закрытое. Единственная вольность — армейские ботинки вместо шпилек, выглядывающие из-под края юбки. Ева сидела идеально прямо, положив руки на стол. Пальцы были сцеплены в замок так сильно, что побелели костяшки. Она не смотрела на него. Она смотрела на пятно пролитого кофе на краю дубовой столешницы.

Но Максим чувствовал её присутствие каждой клеткой кожи. Тепловой след. Нарушение симметрии. В идеально выстроенной геометрии зала она была ошибкой вычисления. Ошибкой системы. Которая сейчас спасала ему жизнь одним своим существованием.

— Достаточно, — сказал Максим. Голос лишился всяких модуляций, став плоским, как бетонная плита. — Мы отложим пункт четыре. До завершения аудита группы компаний. Заседание окончено.

Он встал. Не резко. Медленно. Как поднимается затонувший линкор со дна океана. Каждое движение требовало усилий, которых у него не было.

Алиса поднялась следом. Грациозно. Поправила несуществующую складку на юбке.

— Разумеется, Максим, — пропела она. Голос звучал как хруст битого стекла. — Аудит может длиться вечно. Но рынок ждать не будет. Кредиторы любят конкретику. Либо слияние, либо банкротство. Третьего не дано. Рекомендую обсудить это с вашей... протеже. Кажется, у неё большой опыт общения с коллекторами.

Двери закрылись за ними с мягким пневматическим вздохом. Эхо дорогих каблуков Марии Петровны простучало по коридору и растворилось.

Максим остался один.

Кабинет принял его обратно, как принимает морг нового постояльца.

Он упал в кресло главы корпорации. Кожа высокой спинки привычно холодила затылок. Это прикосновение должно было отрезвлять. Возвращать в реальность титанов бизнеса. Сейчас оно ощущалось как прикосновение надгробной плиты.

Максим нажал кнопку запуска внутренней связи. Мониторы вспыхнули один за другим, заливая лицо синим мертвенным светом операционной. Красные графики падения индекса «ТрансЛогистик» били по сетчатке. Штейн бил прицельно. Использование блокировки офшорных счетов Каймановых островов было элегантным ходом. Удавка, замаскированная под бюрократическую процедуру.

Обычно в такие моменты Максим чувствовал азарт. Чистое, животное удовольствие хищника, почувствовавшего кровь. Кровь закипала, адреналин выжигал лишние мысли, оставляя лишь чистую логику алгоритма взлома защиты противника. Сейчас же логика буксовала. Экран перед ним расплывался мутным пятном. Он потер переносицу, пытаясь сфокусировать зрение, но взгляд снова и снова цеплялся за правый нижний угол стола.

Там стояла чашка. Обычная белая фарфоровая чашка с отколотым краешком. Скалолаз-эмаль. Масс-маркет. Та самая, из которой вчера утром, в оранжерее, пила Ева.

Он запретил охране и прислуге трогать её. Протереть. Убрать в посудомойку. Глупость. Сентиментальность. Фатальная уязвимость CEO уровня Воронов. Если бы Елена Петровна увидела это...

Впрочем, Елена увидит всё. Запись камер наблюдения писала круглосуточно. Архив уходил прямиком на личный сервер службы безопасности. Пусть смотрят. Пусть анализируют каждый миллиметр пустоты между их пальцами вчерашним вечером.

Телефон на столе завибрировал. Внутренняя линия. Красный приоритет. Вызов, который нельзя сбросить.

— Слушаю, — голос Максима звучал ровно. Но в нем отсутствовала та стальная опора, которая заставляла акционеров замирать и втягивать головы в плечи.

— Макс, это Марк. — Голос начальника СБ прорывался сквозь белый шум шифрования. — Мы потеряли визуальный контакт с объектом «Лаврова» три часа назад. Леонид Григорьевич перевел гостевое крыло на автономный контур. Камеры слепы. Охрана периметра подчиняется напрямую ему. Дед играет в свою игру.

Максим медленно положил стилус. Деревянный кончик треснул в его пальцах с сухим щелчком, похожим на ломающуюся кость.

— Что значит «слепы»? — спросил он тихо. Это была опасная интонация. Интонация человека, которому только что сообщили, что его конечности больше не принадлежат ему.

— Дед активировал постановщик помех старой школы. Радиус действия совпадает с чертежами времен КГБ. Мы ничего не видим и не слышим внутри радиуса километра. Спутниковый канал забит белым шумом. Объект изолирован полностью. Навсегда.

Паника пришла не оттуда, откуда её ждали. Страх потери контроля над женщиной никогда не входил в бизнес-план Максима Воронова. Паника пришла другого рода. Эпистемологический ужас. Потеря потока данных. Всю жизнь он строил империю на информации. Знать всё. Видеть всех. Предсказывать реакцию рынка по микромимике конкурента за покерным столом. А сейчас центр управления полетами сообщал: «Соединение разорвано».

Следующий звонок разрезал воздух через две минуты. Казначейство.

Начальник департамента говорил быстро, глотая окончания слов, брызжа слюной в микрофон гарнитуры:

— Господин Воронов, Гонконг лег. Токио выставил маржин-колл. Если мы не предоставим обеспечение по кредиту «Горизонта» до открытия торгов завтра утром, кросс-дефолт накроет весь холдинг. Нам нужно решение по Измайлову. Прямо сейчас. Сегодня. В эту секунду.

Решение. Всегда нужны решения. Давление воздуха в кабине падает, маски выпадают сверху автоматически. Наденьте сначала на себя, потом на ребенка. Только вот Евы рядом не было, чтобы надеть кислородную маску на него. Закон термодинамики применительно к социопатии: два тела генерируют достаточно тепла, чтобы выжить в Антарктиде. Одно тело теряло тепло быстрее, чем батареи могли его восполнить.

Максим оттолкнулся от стола. Прошел к бару. Достал тяжелый хрустальный стакан. Лед — идеально ровные кубики из дистиллированной воды. Виски. Сорокалетний торфяной монстр. Он плеснул янтарную жидкость, проваливающуюся в пустой желудок. Тепло пришло, но оно было чужеродным. Химическим. Оно грело пищевод, но оставляло душу мерзнуть в стеклянной коробке небоскреба.

Он подошел к окну. Прижал горячий лоб к ледяному триплексу. Город внизу жил своей жизнью. Миллиарды сердец бились вразнобой. Гудели сирены скорых, визжали тормоза. Ему казалось, что он слышит этот гул даже отсюда. Хаос. Отсутствие структуры. То, чего он всегда боялся. То, что Ева носила внутри себя, как знамя.

«Я ненавижу темноту».

Голос Евы прозвучал в голове так ясно, что он рефлекторно обернулся. Но сзади никого не было. Только мертвый свет мониторов и тени предков на стенах.

«Мы банкроты, Воронов. Я боюсь проснуться и понять, что мне стало всё равно».

Максим ударил кулаком по стеклу. Один раз. Сухо, болезненно. Боль в костяшках отрезвила лучше любого нашатыря. Физическая боль — единственное доступное лекарство от фантомной ампутации души.

Он вернулся к столу. Сел. Открыл ноутбук. Пробежался по внутренним каналам связи. Система безопасности работала стабильно. Камеры писали каждый угол дома. Он видел запись. Себя и Еву. В библиотеке. В оранжерее. Вчера ночью.

Как она прижималась лбом к его подбородку. Как её пальцы вплетались в его волосы. Как они дышали в унисон посреди остывающей оранжереи.

Это стоило десять миллиардов долларов.

Оно того стоило.

Максим достал смартфон. Набрал внутренний протокол охраны.

— Мне нужен вертолет. На крыше. Через двадцать минут. Маршрут — частная клиника, затем загородное поместье.

— Господин Воронов, вылет запрещен распоряжением ФСО. Небо закрыто из-за шторма. Наземные трассы заблокированы МЧС. Выезд из города невозможен.

— Тогда готовьте подземный гараж. Машину сопровождения. Полный боекомплект. И вызовите ко мне Лену. Немедленно.

Положив трубку, Максим посмотрел на дверь своего личного лифта.

Ему нужна была Ева. Ей нужна была правда.

Ультиматум поставлен. Игра перешла в эндшпиль.

Шах и мат отменяются. Начинается уличная драка.

Часть 2. Синдром отмены (11:30)

Кабинет принял его обратно, как принимает морг нового постояльца.

Максим упал в кресло главы корпорации. Кожа высокой спинки привычно холодила затылок — этот тактильный якорь должен был возвращать в реальность титанов бизнеса, напоминать о весе принимаемых решений. Сейчас же кожа обивки ощущалась как мрамор склепа. Он нажал кнопку запуска системы. Мониторы вспыхнули один за другим, заливая лицо синим мертвенным светом операционной.

Красные графики падения индекса «ТрансЛогистик» били по сетчатке. Штейн бил прицельно. Блокировка офшоров Каймановых островов была элегантным ходом гроссмейстера. Удавка, замаскированная под бюрократическую процедуру.

Обычно в такие моменты Максим чувствовал азарт. Чистое, животное удовольствие хищника, загнавшего добычу в угол. Кровь закипала, адреналин выжигал лишние мысли, оставляя лишь холодную логику алгоритма взлома защиты противника. Но сейчас логика буксовала. Экран перед ним расплывался мутным пятном. Мозг, натренированный обрабатывать терабайты данных за секунды, выдавал системную ошибку: «File Not Found». Файл под названием «Дом» оказался поврежден.

Он потер переносицу, пытаясь сфокусировать зрение, но взгляд снова и снова цеплялся за правый нижний угол стола. Там стояла чашка. Обычная белая фарфоровая чашка с отколотым краешком. Скалолаз-эмаль. Масс-маркет. Та самая, из которой вчера утром, в оранжерее, пила Ева.

Он запретил охране и прислуге трогать её. Протереть. Убрать в посудомойку. Глупость. Сентиментальность. Фатальная уязвимость CEO уровня Воронов. Если бы Елена Петровна увидела это... Впрочем, Елена увидит всё. Запись камер наблюдения писала круглосуточно. Архив уходил прямиком на личный сервер службы безопасности. Пусть смотрят. Пусть анализируют каждый миллиметр пустоты между их пальцами вчерашним вечером.

Телефон на столе завибрировал. Внутренняя линия. Красный приоритет. Вызов, который нельзя сбросить.

— Слушаю, — голос Максима звучал ровно. Но в нем отсутствовала та стальная опора, которая заставляла акционеров замирать и втягивать головы в плечи.

— Макс, это Марк. — Голос начальника СБ прорывался сквозь белый шум шифрования. — Мы потеряли визуальный контакт с объектом «Лаврова» три часа назад. Леонид Григорьевич перевел гостевое крыло на автономный контур. Камеры слепы. Охрана периметра подчиняется напрямую ему. Дед играет в свою игру.

Максим медленно положил стилус. Деревянный кончик треснул в его пальцах с сухим щелчком, похожим на ломающуюся кость.

— Что значит «слепы»? — спросил он тихо. Это была опасная интонация. Интонация человека, которому только что сообщили, что его конечности больше не принадлежат ему.

— Дед активировал постановщик помех старой школы. Радиус действия совпадает с чертежами времен КГБ. Мы ничего не видим и не слышим внутри радиуса километра. Спутниковый канал забит белым шумом. Объект изолирован полностью. Навсегда.

Паника пришла не оттуда, откуда её ждали. Страх потери контроля над женщиной никогда не входил в бизнес-план Максима Воронова. Паника пришла другого рода. Эпистемологический ужас. Потеря потока данных. Всю жизнь он строил империю на информации. Знать всё. Видеть всех. Предсказывать реакцию рынка по микромимике конкурента за покерным столом. А сейчас центр управления полетами сообщал: «Соединение разорвано».

Следующий звонок разрезал тишину через две минуты. Казначейство.

Начальник департамента говорил быстро, глотая окончания слов, брызжа слюной в микрофон гарнитуры:

— Господин Воронов, Гонконг лег. Токио выставил маржин-колл. Если мы не предоставим обеспечение по кредиту «Горизонта» до открытия торгов завтра утром, кросс-дефолт накроет весь холдинг. Нам нужно решение по Измайлову. Прямо сейчас. Сегодня. В эту секунду.

Решение. Всегда нужны решения. Давление воздуха в кабине падает, маски выпадают сверху автоматически. Наденьте сначала на себя, потом на ребенка. Только вот Евы рядом не было, чтобы надеть кислородную маску на него. Закон термодинамики применительно к социопатии: два тела генерируют достаточно тепла, чтобы выжить в Антарктиде. Одно тело теряло тепло быстрее, чем батареи могли его восполнить.

Максим оттолкнулся от стола. Прошел к бару. Достал тяжелый хрустальный стакан. Лед — идеально ровные кубики из дистиллированной воды. Виски. Сорокалетний торфяной монстр. Он плеснул янтарную жидкость, проваливающуюся в пустой желудок. Тепло пришло, но оно было чужеродным. Химическим. Оно грело пищевод, но оставляло душу мерзнуть в стеклянной коробке небоскреба.

Он подошел к окну. Прижал горячий лоб к ледяному триплексу. Город внизу жил своей жизнью. Миллиарды сердец бились вразнобой. Гудели сирены скорых, визжали тормоза. Ему казалось, что он слышит этот гул даже отсюда. Хаос. Отсутствие структуры. То, чего он всегда боялся. То, что Ева носила внутри себя, как знамя.

«Я ненавижу темноту».

Голос Евы прозвучал в голове так ясно, что он рефлекторно обернулся. Но сзади никого не было. Только мертвый свет мониторов и тени предков на стенах.

«Мы банкроты, Воронов. Я боюсь проснуться и понять, что мне стало всё равно».

Максим ударил кулаком по стеклу. Один раз. Сухо, болезненно. Боль в костяшках отрезвила лучше любого нашатыря. Физическая боль — единственное доступное лекарство от фантомной ампутации души.

Он вернулся к столу. Сел. Открыл ноутбук. Пробежался по внутренним каналам связи. Система безопасности работала стабильно. Камеры писали каждый угол дома. Он видел запись. Себя и Еву. В библиотеке. В оранжерее. Вчера ночью.

Как она прижималась лбом к его подбородку. Как её пальцы вплетались в его волосы. Как они дышали в унисон посреди остывающей оранжереи.

Это стоило десять миллиардов долларов.

Оно того стоило.

Максим достал смартфон. Набрал внутренний протокол охраны.

— Мне нужен вертолет. На крыше. Через двадцать минут. Маршрут — частная клиника, затем загородное поместье.

— Господин Воронов, вылет запрещен распоряжением ФСО. Небо закрыто из-за шторма. Наземные трассы заблокированы МЧС. Выезд из города невозможен.

— Тогда готовьте подземный гараж. Машину сопровождения. Полный боекомплект. И вызовите ко мне Лену. Немедленно.

Положив трубку, Максим посмотрел на дверь своего личного лифта.

Ему нужна была Ева. Ей нужна была правда.

Ультиматум поставлен. Игра перешла в эндшпиль.

Шах и мат отменяются. Начинается уличная драка.

Часть 3. Фантомные боли (13:00)

Тишина кабинета давила на перепонки низким гулом трансформаторов. Максим стоял у окна, глядя на серую муть непрекращающейся метели. Пальцы правой руки машинально поглаживали корешок кожаного портфеля, стоявшего на полу. Внутри лежали бумаги на продажу «Тихой Гавани». Продажа родовой земли государственно-частному партнерству. Спасение империи ценой позора. Чистая сделка. Никакой романтики.

Но цифры на экране ноутбука продолжали гореть красным. Даже продажа земли закрывала дыру лишь частично. Штейн играл на опережение. Кредитного плеча больше не существовало. Банковская система страны захлопнула капкан.

Звонок Елены Петровны застал его врасплох. Не видеозвонок — аудиосообщение. Старое, аналоговое уведомление, пришедшее прямо на смарт-часы.

«Мария требует аннулировать брак немедленно. Юристы готовят заявление о фиктивности ввиду отсутствия совместного проживания. Если ты подпишешь контракт с Алисой сегодня, я сохраню контроль над пакетом акций твоего отца. Ты меня понял, Максим?»

Он стер сообщение, не ответив. Стер ластиком. Нажал delete. Впервые в жизни он позволил себе проигнорировать прямой приказ матери. Адреналиновый шок сменялся странным, звенящим спокойствием. Когда тебе уже вынесли смертный приговор, бояться нарушения комендантского часа бессмысленно.

Максим подошел к встроенному шкафу в кабинете. Рывком распахнул зеркальные двери. За рядами идеальных Brioni и Tom Ford скрывалось то, что он считал своим прошлым. Одежда для другой жизни. Джинсы Levi's, купленные в аэропорту Нью-Йорка пять лет назад во время бегства от SEC. Растянутая черная водолазка тонкой мериносовой шерсти. Никаких логотипов. Никакого статуса. Просто ткань.

Он сбросил смокинг прямо на пол. Звук удара тяжелого шелка о паркет показался ему оглушительным выстрелом. Символический акт дезертирства. Расстегивание запонок стоимостью в автомобиль заняло вечность. Золотые слитки Vacheron Constantin упали на стол со звуком падающих гильз.

Водолазка приняла тело мягко. Шерсть слегка покалывала кожу, привыкшую к египетскому хлопку и дорогому парфюму. Это ощущение ткани на голой коже было почти болезненным после месяцев изоляции в броне дорогих рубашек.

Он посмотрел на себя в зеркало во всю стену. Человек напротив выглядел иначе. Плечи казались шире или просто перестали держать защитную броню сутулости топ-менеджера. Глаза блестели опасным блеском лихорадки больного зверя.

Он взял телефон. Набрал внутреннюю линию протокола.

— Мне нужно два билета, — голос звучал спокойно, почти ласково. Таким тоном сообщают о слиянии компаний, а не о побеге. — Первый класс. Сапсан. Санкт-Петербург. Отправление завтра в шесть утра.

— Цель визита?

— Конфискация активов.

Оператор на том конце провода знал код. Дата рождения отца. Номер счета в Цюрихе. Картины. Антиквариат. То, что можно превратить в наличность быстрее, чем акции. Чистое золото династии.

Закончив разговор, Максим рухнул на диван лицом вниз. Простыни здесь были ледяными. Он зарылся лицом в подушку, пытаясь вдохнуть запах отеля. Ничего. Стерильность. Билет в никуда.

Экран телефона на тумбочке засветился. Входящее сообщение. Номер скрыт. ID определяется системой спутниковой связи Iridium как резервный канал объекта «Лаврова». Доступ имел только начальник СБ Марк. Или она.

Максим сел. Сердце пропустило удар.

Текст состоял из одной буквы и координат геолокации:

Жива. Координаты: [Шифрованный пакет]

Ниже приписка:

Кот передает привет. У нас тут минус тридцать. Греемся телом к телу. Методичка выживания, страница первая.

Максим смотрел на экран. Уголок его губ дрогнул. Сначала неуверенно. Затем сильнее. Через секунду он уже смеялся. Тихо, раскатисто, уткнувшись лбом в холодное покрывало. Смех переходящий в рыдание, которого не было. Слезы не текли — внутри всё выгорело дотла еще в библиотеке деда.

Затемнение.

Часть 4. Ультиматум наоборот (15:30)

Кабинет погрузился в синий сумрак раннего зимнего вечера. Максим сидел в кресле, которое час назад занимала Ева. Бутылка Laphroaig была наполовину пуста. Лед в стакане давно растаял, разбавив виски талой водой. Он не чувствовал вкуса.

Дверь открылась без стука.

Ева вошла бесшумно. Она сняла свои армейские ботинки в приемной. Теперь ступала по дубовому паркету босиком. Звук шагов был мягким, кошачьим. На ней было то самое черное платье-футляр, в котором она танцевала накануне. Декольте открывало ключицы, покрытые гусиной кожей от холода коридоров.

Она остановилась в центре комнаты. Огляделась. Взгляд зацепился за сброшенный на пол фрак Maximilian.

— Дресс-код изменился? — спросила она. В голосе не было страха. Только сухая констатация факта.

Максим поднял на неё глаза. Взгляд фокусировался медленно, словно объектив старого фотоаппарата.

— Война началась, — сказал он. — Кречетов передал ультиматум через мать. Подпись контракта с Алисой до заката или банкротство группы завтра в девять ноль-ноль.

Ева не изменилась в лице. Ни один мускул не дрогнул. Она подошла к бару, налила себе остатки виски в чистый стакан. Выпила. Закашлялась. Алкоголь обжег пересохшее горло.

— Они идиоты, — сказала она буднично, ставя стакан. — Использовать брачный контракт как инструмент захвата — это уровень уездного нотариуса. Суд признает сделку недействительной по десятку пунктов. От фиктивности до принуждения.

— У нас нет времени на суды, — Максим провел рукой по лицу, стирая усталость. — Деньги нам нужны завтра утром. Чтобы перекрыть маржин-колл.

— Значит, деньги им не нужны, — Ева обошла стол. Встала вплотную, вторгаясь в его личное пространство так, как умеют делать только очень голодные или очень уверенные в себе люди. — Им нужен твой статус. Легитимизация крови. Алиса хочет стать миссис Воронов официально, чтобы войти в совет директоров самой. Мария хочет видеть тебя женатым на табуретке, лишь бы не на мне. Классика жанра.