Фальшивый жених. Истинная свадьба

Она подняла руку. Провела пальцем по щетине на его щеке. Касание было легким, почти невесомым, но Максим вздрогнул всем телом, словно через него пропустили ток.

— Что будем делать, директор? — прошептала она. — Будем играть в благородных рыцарей? Умрем красиво, соблюдая этикет?

Максим поймал её руку. Его хватка стала железной. Он дернул её на себя, заставляя потерять равновесие. Ева вскрикнула, но вместо того чтобы упасть, обвила его талию ногами, используя инерцию рывка.

Они оказались прижаты друг к другу посреди кабинета. Между ними осталась только ткань одежды и бешеный ритм двух сердец, пытающихся пробиться сквозь ребра.

— Нет, — выдохнул он ей в губы. — Рыцарство закончилось вместе с банковским счетом. Мы играем грязно.

Ева улыбнулась. Медленно, хищно. Обнажив зубы.

— Наконец-то, — прошептала она. — А то я думала, придется умереть от скуки.

Она запустила пальцы в его волосы на затылке, притягивая его голову к себе. Поцелуй не был нежным. Это был захват. Маркировка территории. Заявка на собственность. Зубы клацнули о зубы — коротко, больно, правильно. Так волки проверяют крепость шеи соперника.

Максим ответил с той же первобытной жадностью. Его руки переместились на её бедра, приподнимая её, впечатывая в свое тело. Он шагнул назад, толкая её к массивному письменному столу из красного дерева. Папки с документами посыпались на пол. Контракт с Измайловыми. Балансовые отчеты. Судьба десяти миллиардов.

Он усадил её на край столешницы. Холодное дерево обожгло даже сквозь чулки.

Его ладони легли на её шею. Большие пальцы нашли пульс на сонных артериях. Два биения. Одно быстрое, рвано-птичье. Второе — глубокое, размеренное, как ход метронома.

— Мы сделаем следующее, — произнес он, отрываясь от её губ, но не разрывая физического контакта. Лицо к лицу. Расстояние дыхания. — Мы лишим их главного оружия. Репутации.

— Как? — выдохнула она, водя носом по его скуле.

— Утечка. Тотальная. Публичное признание. Завтра в восемь утра мой пресс-секретарь созывает экстренную конференцию. Заголовки будут простыми: «Воронов отказывается от слияния, предпочитая честное банкротство продаже чести».

— Они уничтожат тебя, — прошептала Ева, но в голосе не было ужаса. Было предвкушение.

— Они попытаются, — он провел языком по её нижней губе, собирая вкус соли и виски. — Но я дам им причину пожалеть об этом.

Он развернул её спиной к столу. Одной рукой расстегнул молнию на её платье. Ткань скользнула вниз, обнажая белую кожу в тусклом свете камина.

— Раздевайся, — приказал он. Голос сорвался на хрип. — Всё снимай.

Это не был секс страсти. Это был секс отрицания. Акт агрессии против вселенной, решившей их уничтожить. Они срывали с себя одежду — эти навязанные обществом роли, костюмы, статусы.

Платье Евы упало на пол мокрой тряпкой. Его галстук повис на лампе удавкой.

На широком столе красного дерева, среди рассыпанных бумаг, пахнущих типографской краской и крахмальным страхом, они любили друг друга с отчаянием людей, которым осталось жить двенадцать часов.

Это не было нежно. Это было жестко, громко, с привкусом крови и содранной кожи. Максим фиксировал её запястья над головой одной рукой, лишая возможности двигаться, лишая выбора. Ева выгибалась навстречу каждому движению, встречая силу силой, царапая его спину ногтями, оставляя красные полосы на чужой территории.

В какой-то момент, когда потолок поплыл перед глазами цветными пятнами, Ева поймала его взгляд.

Взгляд Максима был абсолютно ясным. Черный шторм расширенных зрачков. В них не было похоти собственника. Там было узнавание. Признание равного.

«Я вижу тебя», — говорили его глаза.

«Я знаю», — отвечали её.

Кульминация наступила не криком, а внезапной, звенящей тишиной. Максим замер, вжимая её в столешницу, тяжело дыша. Их сердца колотились в унисон — быстрый, панический синкоп.

Ева провела ладонью по его мокрому от пота виску. Коснулась губами уголка рта.

— Добро пожаловать в банду, Воронов, — прошептала она. — Надеюсь, ты умеешь стрелять.

Он перехватил её руку. Вплел свои пальцы в её. Сжал так, что кости затрещали. Кольцо с сапфиром врезалось в его ладонь.

— Научу, — пообещал он.

За окном выл ветер, швыряя снег в стекло панорамного окна. Где-то глубоко в подвале особняка взвыл генератор, переключаясь на резервную батарею. Свет мигнул и погас на долю секунды, погрузив кабинет в абсолютный, первобытный мрак.

Но темнота больше не пугала. В ней они наконец-то были невидимы для своих врагов.

Часть 5. Обратная дорога. Сбой в программе (18:30)

Тишина музыкального салона оглушала после рева голосов. Ева стояла у закрытой двери, прижавшись к ней спиной, пытаясь остудить горящую кожу о холодное дерево. Адреналиновый шторм не отпускал. Сердце колотилось где-то в горле, мешая сделать полноценный вдох.

Из кабинета доносился звук тяжелого хрусталя — Максим наливал себе коньяк. Прямо из горла. Звук льющейся жидкости казался неприлично громким в этой ватной тишине.

Ева оттолкнулась от двери и пошла по коридору. Каблуки утопали в густом ворсе ковра. Она чувствовала себя так, словно её пропустили через мясорубку, а потом собрали заново, перепутав детали. Корсет всё ещё впивался в ребра, напоминая о цене их маленького бунта в библиотеке. На щеке остался след сажи, который она забыла смыть перед сном. Коленка саднила — порезалась о брошенный медиатор Дмитрия во время падения со стола.

Она вошла в свои апартаменты. Воздух здесь был ледяным. Радиаторы едва теплились — экономия энергии, введенная протоколом «Осада».

Ева прошла в ванную. Щелкнула выключателем. Лампочка под потолком вспыхнула болезненно-желтым светом и тут же замигала, грозя погаснуть. Старая проводка особняка не справлялась с нагрузкой генераторов.

Она сорвала с себя платье. Бросила его на пол бесформенной грудой дорогого тряпья. Следом полетели чулки. Ступив босыми ногами на холодный мрамор, она вздрогнула всем телом.

Вода в душе была обжигающе горячей. Почти кипяток. Ева подставила лицо под струю, смывая остатки сценического грима, сажу камина и запах чужого парфюма Марии Петровны. Вода стекала по коже темными ручейками.

Она вытерлась жестким полотенцем. Натянула первую попавшуюся одежду — старую футболку Максима, найденную вчера в шкафу гостевой спальни. Хлопок пах озоном, табаком и чем-то сугубо мужским, звериным. Этот запах заземлял лучше любого транквилизатора.

Ева вышла обратно в спальню. Упала на кровать лицом вниз. Шелк покрывала холодил разгоряченную кожу.

«Мы трупы», — подумала она отстраненно. Не было паники. Было лишь звенящее, пустое спокойствие человека, только что спрыгнувшего с крыши небоскреба и еще не осознавшего, что земля близко.

Рядом, в ногах кровати, свернулся клубком Барс. Кот почувствовал хозяйку, приоткрыл один желтый глаз и беззвучно мяукнул, требуя ужин.

Ева фыркнула сквозь стиснутые зубы. Усмехнулась. Потянулась к тумбочке за телефоном. Старый кнопочный Nokia, купленный тайно неделю назад. Тот самый, номер которого знала только служба безопасности деда.

Экран мигнул зеленым. Индикатор сети показывал одну палочку. Нестабильно.

Она набрала сообщение Марку.

Ультиматум получен. Свадьба отменяется. Готовь план "Б". Утечка данных Измайлова-старшего должна уйти в сеть завтра в 08:00.

Отправить.

Сообщение зависло на отправке. Иконка крутящегося кольца загрузки замерла. Связи почти не было.

Ева бросила телефон на простыню. Закрыла глаза. Сон не шел. Внутри бушевал пожар. Поцелуй в кабинете обжег губы сильнее любого алкоголя. Это не было нежностью. Это был захват. Маркировка территории. Заявка на собственность. Зубы клацнули о зубы — коротко, больно, правильно. Так волки проверяют крепость шеи соперника.

Она провела ладонью по губам. Они всё ещё пульсировали.

«Это ошибка», — сказал он ей тогда. Голос сломан, низок, вибрирует на частотах, от которых слабеют колени.

«Мы нарушаем технику безопасности».

«Техника безопасности предполагает наличие запасного выхода», — ответила она. — «В этом доме выходов нет».

Ева закрыла глаза. В темноте за веками плясали красные пятна — отпечаток пламени камина. Она слышала эхо его слов:

«Я архитектор. Я построю нам лестницу даже в ад. Держись за меня».

Часть 6. Анатомия падения (23:45)

Дом затих далеко за полночь. Снегопад снаружи превратился в глухую, непроницаемую стену из летящего снега. Ветер выл на низких басовых нотах, заставляя стекла в дубовых рамах едва заметно вибрировать, издавая звук, похожий на стон умирающего зверя.

Ева лежала в постели. Сон не шел. Адреналин вчерашнего вечера всё ещё кипел в крови, делая кожу гиперчувствительной. Каждое движение простыни отзывалось электрическим разрядом. Она перевернулась на спину, уставившись в балдахин кровати. Барс, спавший клубком в ногах, недовольно мявкнул и перебрался в кресло.

Щелчок замка она услышала раньше, чем почувствовала присутствие. Дверь спальни открылась без звука — петли были смазаны идеально, как затвор снайперской винтовки.

Максим вошел бесшумно. Он снял пиджак еще в коридоре, оставшись в одной черной водолазке, которая облепляла его торс, подчеркивая каждую линию мышц. Галстук отсутствовал. Верхние пуговицы рубашки расстегнуты до середины груди. От него пахло озоном после грозы, дорогим табаком и тем самым диким, первобытным запахом мужчины, который только что дрался за свою жизнь.

Он подошел к кровати. Ева слышала это по вибрации пола. Не поворачивая головы, она следила за его тенью, упавшей на стену. Огромная, искаженная, готическая фигура.

— Не спишь, — констатировал он. Это не был вопрос.

— Жду, когда ты превратишься в тыкву, — отозвалась она, не открывая глаз. — Или в добропорядочного мужа Алисы Измайловой. Что наступит быстрее?

Тишина, повисшая между ними, стала плотной, физически ощутимой. Максим обошел кровать. Ева слышала шорох ткани, скрип паркета под тяжелым шагом. Он остановился у её края. Тепло его тела окатило волной даже через расстояние.

— Я дал им ответ, — произнес он. Голос сел, сорванный недавним криком на совет директоров. — Официальное заявление пресс-службы разослано. Мы отказываемся от слияния. Ультиматум принят. Завтра утром мы банкроты.

Ева открыла глаза. Посмотрела на него снизу вверх. Свет луны падал из окна, очерчивая резкий профиль: высокие скулы, жесткую линию рта, которая сейчас была расслаблена больше обычного. Маска CEO осыпалась бетонной крошкой.

— Ты уничтожил империю отца ради меня? — спросила она. В голосе не было страха. Было чистое, звенящее недоумение.

— Я сохранил то, что имеет значение, — он опустился на край кровати. Кровать прогнулась под его весом. — Империи строятся из бетона, Ева. Бетон трескается. А люди... люди должны дышать.

Он протянул руку. Его ладонь легла на её шею. Большим пальцем он очертил контур челюсти. Прикосновение было жестким, лишенным всякой нежности. Так проверяют натяжение струны перед игрой.

— Раздевайся, — приказал он. Голос звучал низко, вибрируя где-то в основании черепа. Приказ генерала перед атакой.

Ева не двинулась с места. Только смотрела на него. В тусклом свете луны её глаза казались огромными, черными провалами.

— Здесь? — спросила она. — Сейчас?

— Здесь. Сейчас. — Он рывком поднял её за талию, усаживая на край кровати. Простыни холодные, обжигают даже сквозь чулки. — Прямо здесь. Чтобы они знали. Чтобы камеры видели. Чтобы завтра утром Мария Петровна нашла запись в архиве охраны и подавилась своим утренним эспрессо.

Его ладони легли на её колени, раздвигая их. Широко. Бесцеремонно. Вторгаясь в личное пространство так, как входит спецназ в захваченное здание.

— Они хотят спектакль, Воронов? — прошептала она, глядя ему в зрачки. Зрачки расширились, затопив радужку черной бездной. — Давай устроим им порнографию чувств.

Она потянула его за рубашку, притягивая к себе. Ткань затрещала. Пуговица, купленная вчера в театральном сундуке деда, отлетела и покатилась по полу, исчезнув во мраке.

Это не был секс. По крайней мере, не тот, о котором пишут в бульварных романах. Не было свечей, лепестков роз или томных вздохов. Это был акт агрессии против вселенной. Захват территории. Маркировка собственности зубами и ногтями.

Они катались по кровати, сцепившись, рыча друг на друга. Шелк простыней трещал под тяжестью тел. Максим фиксировал её запястья над головой одной рукой, лишая возможности двигаться, лишая выбора. Второй рукой он задрал подол её платья, сминая дорогой бархат равнодушными движениями человека, которому плевать на стоимость вещей.

Ева выгибалась навстречу, встречая силу силой. Её ногти впивались в его плечи, оставляя красные полосы на коже. Она отвечала укусом на каждый его поцелуй, целясь в шею, туда, где бился пульс.

В какой-то момент, когда потолок поплыл перед глазами цветными пятнами от нехватки кислорода, Максим замер. Оторвался от её губ тяжело, хрипло. Его лоб прижался к её лбу. Они дышали в унисон — два загнанных зверя, пойманных в капкан золотой клетки.

— Добро пожаловать в банду, Воронов, — выдохнула она ему в губы. — Надеюсь, ты умеешь стрелять.

— Научу, — пообещал он, прежде чем снова накрыть её рот своим.

За окном выл ветер. Метель заметала дорогу назад, превращая мир за стенами особняка в белое ничто. Дороги не будет до утра.

А внутри старого дома двое людей впервые за долгое время позволили себе быть живыми, сжигая мосты вместе с остатками кислорода в комнате. Война официально перешла в стадию открытого каннибализма.

Часть 7. Анатомия пустоты и света (08:30)

Утро началось не с будильника, а с ощущения холода. Настоящего, проникающего под одеяло холода, который бывает только в старых английских поместьях, когда генераторы начинают сдавать позиции перед натиском стихии.

Ева проснулась от того, что замерз нос. Она открыла глаза и уставилась в балдахин кровати незнакомого фасона. Прошло несколько секунд дезориентации, прежде чем память вернула вчерашний вечер кусками, как разбитое зеркало: вспышка софитов, запах горелого дерева, вкус крови во рту после поцелуя в библиотеке, вибрация телефона в кармане халата.

Она рывком села в постели. Простыни были ледяными. Нижняя губа пульсировала — Максим вчера был не слишком аккуратен, отвечая на её укусы. На шее саднил след его зубов, скрытый сейчас слоем тонального крема, который она нанесла механически, пока Елена Петровна отвернулась.

В комнате было тихо. Слишком тихо. Генератор в подвале работал на износ, выдавая монотонный гул, похожий на сердцебиение умирающего зверя. Электричество экономили. Ева встала, ежась, и подошла к окну. Стекло покрылось изнутри причудливыми морозными узорами. За стеклом была сплошная белая стена. Метель не прекращалась вторые сутки.

— Доброе утро, — голос Максима заставил её вздрогнуть. Он стоял в дверях спальни, прислонившись плечом к косяку. На нем не было привычного смокинга или даже кашемирового свитера. Только простая черная водолазка, заправленная в потертые джинсы. Плечи расслаблены, но челюсть напряжена так, что желвак ходил ходуном.

— Доброе, — отозвалась Ева. Голос сел за ночь, превратившись в низкий, прокуренный баритон. — Я думала, ты ушел проверять генератор еще ночью.

— Ушел. Вернулся, — он кивнул на свою руку, где болтались тяжелые механические часы на простом кожаном ремешке. — Три часа сорок минут сна. Оптимальный цикл REM для сохранения когнитивных функций при дефиците времени.

Он выглядел собранным. Идеально опасным. Но Ева видела то, чего не замечали другие: крошечную каплю засохшей крови у него на воротнике (её кровь) и ту самую армейскую рубашку Пьеро из сундука, которую он надел вместо крахмальной сорочки. Рукава были закатаны до локтей, обнажая предплечья, покрытые темной порослью волос и старыми шрамами.

Максим Воронов снял броню CEO. Впервые за всё время их знакомства он выглядел просто мужчиной. Уставшим, злым и смертельно опасным.

— Мария Петровна ждет тебя внизу через десять минут, — сказал он, проходя к встроенному бару. Звяк стекла о стекло прозвучал неестественно громко в утренней тишине. — Она хочет обсудить стратегию защиты активов за овсянкой на воде.

— Твоя мать считает калории даже во время апокалипсиса, — усмехнулась Ева, подходя к нему сзади. Она прижалась спиной к его спине, чувствуя жар его тела сквозь тонкий хлопок. — Как прошел визит к деду?

— Дед объявил меня героем революции, — Максим плеснул себе виски в тяжелый хрустальный стакан. — Сказал, что я наконец-то перестал быть фарфоровой куклой Марии. А потом передал мне флешку. Там компромат на Измайлова-старшего. Экологический отдел полиции уже выехал на объект «Тихая Гавань».

— Значит, мы банкроты? — Ева взяла протянутую ей чашку с кофе. Сахар. Молоко. Механика выживания.

— Мы ликвидны ровно настолько, чтобы оплатить вертолет МЧС, если метель не утихнет к вечеру, — он сделал глоток. — И купить тебе новые ботинки. Те армейские чудовища скрипят громче, чем совесть Алисы.

— Они удобные, — фыркнула Ева, делая глоток обжигающей жидкости. Кофе был горьким, как правда. — И они помнят, как правильно бить каблуком в висок. Хорошая инвестиция.

Максим издал звук, похожий на смешок, но без тени веселья. Обернулся. Прижал её к столешнице своим телом, лишая пространства для маневра. Его ладонь легла на её шею, большой палец нашел линию челюсти.

— Ты играешь с огнем, Лаврова, — произнес он тихо. В серых глазах не было льда. Была бездна. — Ты позволяешь моему деду видеть в тебе спасительницу династии. Ты даешь ему надежду там, где её быть не должно.

— Я просто хочу выжить, Макс, — она подняла голову, сокращая расстояние между их лицами до опасного минимума. — Как и ты. Разница лишь в том, что мои долги измеряются деньгами, а твои — кровью твоего отца.

Его дыхание сбилось. Всего на долю секунды, но она уловила это. Заметила, как дернулся кадык.

— Контракт сгорел, — прошептал он, наклоняясь ниже. Их лбы соприкоснулись. — Остался только факт. Держись за меня.

Часть 8. Код «Черная метка» (11:00)

Завтрак превратился в химическую войну нервов.

Мария Петровна сидела во главе стола, прямая как шпиль Петропавловской крепости. Напротив неё Алиса размешивала сахар в чае серебряной ложечкой. Движения были выверены до миллиметра — идеальный механизм самообладания.

Ева сидела по правую руку от Максима. Между ними лежало пространство длиной в империю. Она намеренно выбрала место, откуда могла видеть реакцию каждого. На ней было простое темно-синее платье-футляр. Никаких бриллиантов Шанель, которые пыталась навязать стилист утром. Никакой брони. Только плотный шелк, подчеркивающий каждый изгиб.

— Расскажи мне о театре, Ева, — внезапно подал голос Леонид Григорьевич, нарушая гробовое молчание звоном ложки о блюдце. — Говорят, современный театр — это сплошная грязь и мат. Правда?

Ева отложила нож для рыбы. Посмотрела на свекровь. Мария Петровна медленно положила вилку. Звук удара серебра о фарфор прозвучал как щелчок взводимого курка.

— Театр, Леонид Григорьевич, — голос Евы прозвенел сталью, перекрывая шум дождя за окном, — это единственное место, где ложь считается добродетелью, если она оплачена зрителем. Вчера вечером ваш внук пытался продать мне любовь оптом. Но склад оказался пуст. Пришлось импровизировать.

Алиса поперхнулась водой. Её идеальная осанка дала едва заметный сбой.

Максим же смотрел на Еву долгим, тяжелым взглядом. В серой стали его глаз больше не было корпоративного льда. Там плавился металл. Признание равного хищника.

— Хватит, — бросил он, вставая. Звук отодвигаемого стула прозвучал как выстрел. — Завтрак окончен. Всем спасибо. Ева, пойдем.

Он взял её под локоть. Жест собственника. Не просьба — приказ. Они вышли из столовой, оставляя за собой остывающий труп завтрака.

Как только двери малой гостиной закрылись за ними, отсекая звуки дома, Максим остановился.

— Докладывай, — приказал он, поворачиваясь к ней лицом. Теперь, без свидетелей, маска холодного аналитика вернулась на место, но трещина в ней стала шире.

— Марк вышел на связь час назад, — Ева говорила быстро, чеканя слова. — Утечка сработала. Компромата достаточно, чтобы посадить старшего Измайлова лет на пятнадцать за экологические преступления в Сочи. Плюс отмывание через ФИФА. Интерпол уже открыл дело. Штейн блокирует наши счета вручную через ЦБ, пытаясь спровоцировать панику вкладчиков раньше, чем новости попадут в РБК.

— Реакция рынка? — Максим достал сигарету, закурил прямо в коридоре, игнорируя датчики дыма. Дым сизой струйкой потянулся к потолочной лепнине.

— Паника. Акции падают камнем. Но... — Ева сделала паузу, наслаждаясь моментом. — Инвесторы начали выводить средства из фонда Измайловой ещё до звонка биржи. Слухи работают быстрее юристов. Твоя бывшая почти потеряла три миллиарда, пока допивала свой сельдереевый сок.

Уголок рта Максима дрогнул в подобии улыбки. Первый настоящий признак жизни за день.

— Умно. Использовать их же оружие.

— Это называется ассиметричный ответ, директор, — она шагнула ближе, вторгаясь в его личное пространство. Запах табака ударил в ноздри. — Мы не будем играть по правилам Сити. Мы дадим им бульварный роман.

— Продолжай, — он затушил сигарету в тяжелой бронзовой пепельнице, которой здесь не должно было быть.

— Сегодня днем твой пресс-секретарь выпускает релиз, — Ева заговорила тише, почти касаясь губами его уха. — «Корпорация Воронов инициирует внутреннее расследование деятельности "СтройВека" на предмет мошенничества». Вечером анонимный слив в Telegram. Фотографии яхты Алисы, документы о счетах в Цюрихе, видео с камер наблюдения стройплощадки...

— Понял, — оборвал он её. — Мне нужен канал связи с Марком. Прямой. Без посредников.

— Уже, — она достала из кармана старенькую Nokia. Черный пластик, стертые кнопки. Антиквариат. — Спутниковый бридж активирован. Частота меняется каждые пять минут. Засечь невозможно, если не знать алгоритм перестановки. Связь есть. Пока.

Максим забрал у неё телефон. Повернул в руках, рассматривая царапины на корпусе. Этот кусок пластика стоил дороже, чем вся гарнитура охраны особняка.

— Что дальше? — спросил он, возвращая аппарат. Взгляд стал жестким, расчетливым. Режим боя.

— Дальше самое интересное, — Ева позволила себе хищную улыбку. — Помнишь наш разговор про подземелье? Про тайники твоего отца?

— Говори.

— Под западной оранжереей, за фальш-панелью винного погреба, находится комната-сейф. Температура постоянная. Влажность контролируется. Старый архив VHS-кассет и дискет. Отец хранил там копии всех грязных сделок девяностых. Включая те, что касаются юности самого господина Измайлова.

Максим замер. Воздух вокруг них словно загустел.

— Откуда...

— Инсайды, Воронов, — она пожала плечами, поправляя лацкан его пиджака. — Люди любят болтать с прислугой. Горничные фонда ненавидят хозяйку сильнее, чем налоговую. Оказывается, счета за орхидеи оплачиваются из пенсионного фонда медсестер центральной клиники. Милый штрих к портрету филантропа.

Максим молчал долго. Смотрел на неё сверху вниз. В полумраке коридора свет канделябра падал так, что одна половина его лица была в тени, а вторая казалась высеченной из камня.

— Ты взломала мой дом, — констатировал он ровным голосом. В этой фразе не было злости. Было чистое, дистиллированное уважение хищника к другому хищнику.

— Я защищала свой лоток, — парировала она, цитируя его же фразу про кота Барса. — Не отвлекайся. У нас мало времени. Нам нужно шоу.

— Какое шоу? — он нахмурился.

— Ультиматум наоборот, — Ева обошла его, направляясь обратно в сторону библиотеки. — Если они хотят театра, мы дадим им Гран-Гиньоль. Кровавый балаган.

Она толкнула тяжелую дверь кабинета. Подошла к глобусу-бару в углу. Достала бутылку коньяка. Два стакана. Поставила на стол с резким стуком.

— Садись, — бросила она, занимая кресло хозяина империи. Закинула ногу на ногу. Платье задралось неприлично высоко. — Слушай внимательно. План такой...

Часть 9. Архитектура хаоса (12:00 – 14:00)

План рождался в сигаретном дыму и парах алкоголя. Это была самая чистая стратегия, которую Максим Воронов разрабатывал за последние десять лет. Потому что впервые в уравнении отсутствовала переменная «деньги». Остались только люди. Страх. И ненависть.