Хронокорректор. Сад расходящихся тропок

Райт патрулировал границу леса. Он передвигался плавно, скользящим шагом, невозможным для существа с костным скелетом. Его движения подчинялись коллективному разуму колонии спор, частью которой стала Кира. Он был идеальным стражем. Бесшумным, неуязвимым для местных хищников — любая тварь, попытавшаяся атаковать бывшего капитана, мгновенно получала инъекцию парализующих энзимов через споры, оседающие на шерсти. Он собирал для них фрукты, относил убитых Глебом животных в ледяные расщелины для хранения и, главное, служил антенной. Каждые семьдесят два часа золотые нити мицелия на его черепе начинали мелко вибрировать. Он выходил на открытое место, поворачивал свое бесстрастное лицо к небу, и Кира могла слышать переговоры кораблей Службы, пролетающих по высокой орбите. Пока они соблюдали договор. Никто не спускался. Орбитальный контроль держал дистанцию, боясь вдохнуть местный воздух.

— Он выглядит счастливым, — задумчиво произнесла Кира, кладя подбородок на плечо Глебу. Живые лианы на ее плечах потянулись к лицу инспектора, касаясь его небритой щеки мягкими лепестками. — Никаких совещаний. Никаких отчетов. Вечный отпуск. Идеальный выход на пенсию по программе СХБ.

— Нам нужен четвертый, — вдруг сказал Глеб. Голос прозвучал хрипло. Он взял ее руку. Ладонь Киры была сухой и странно горячей, пульсирующей изнутри собственным солнцем. — Срок подходит. Еще шесть-семь недель. Я перечитал твои медицинские выкладки сто раз. Анатомия меняется. Тазовые кости расходятся. Ты кричала вчера ночью.

Кира напряглась. Лианы на мгновение ощетинились мелкими иглами, тут же спрятав их обратно. Беременность протекала не по земным учебникам акушерства. Организм адаптировался стремительно. Сердце плода имело три камеры, а кровеносная система частично состояла из проводящих волокон, аналогичных древесным сосудам. УЗИ делать было нечем, поэтому Кира сканировала себя сама внутренним чутьем, вызывая у Глеба приступы первобытного ужаса и восторга, когда она водила светящейся рукой по животу, показывая ему тени маленьких, идеально сформированных позвонков.

— Боль — это просто архитектура, — ответила она, отворачиваясь к долине. — Здание перестраивается, пока жильцы внутри. Старые балки трещат. Сегодня ночью началось раскрытие шейки. Один сантиметр. Тренировочные схватки Брэкстона-Хикса смешались с выбросом алкалоидов. Природа экономит ресурсы, используя один механизм для двух задач.

— Ты можешь остановить это? — спросил Глеб с надеждой, которую ненавидел. — Замедлить метаболизм? Продержать его там еще год? Нам нужны инструменты. Стерильность. Антисептики.

Кира резко повернулась. Ее глаза потемнели, став почти черными впадинами. Бирюзовое свечение кольнуло воздух вокруг нее.

— Замедлить? — переспросила она опасно тихо. — Этот ребенок, Глеб, переваривает плутоний, который мы вдохнули при крушении реактора капсулы. Его почки фильтруют споры, от которых сдохнет взвод космодесанта. Каждая моя клетка работает на износ, чтобы построить ему сердце, совместимое с двумя эволюциями сразу. Не смей предлагать мне превратить его в мумию в собственном животе ради твоего комфорта! Он выйдет вовремя. Так, как решит его биология. И принимать его будешь ты.

Она оттолкнула его. Толчок был легким, но Глеб пошатнулся, отступив на шаг назад. Агрессия схлынула так же быстро, как появилась. Кира закрыла лицо руками, и ее плечи затряслись. Но звука не было. Она не плакала слезами — из уголков ее глаз выступили две капли густой, вязкой янтарной смолы, застывающей на тепле кожи.

— Прости, — прошептала она в ладони. — Я боюсь. Ваше человечество придумало тысячи богов, операционные столы и эпидуральную анестезию. А у меня есть только острые камни, твоя любовь и инструкция номер четыре-бис, которая заканчивается на пункте «пережить падение». Дальше пустота. Я не знаю, как перерезать пуповину, чтобы не занести инфекцию. Я не знаю, выживет ли молоко в моих грудях, пропитанных цианидом. Я чувствую себя лабораторной крысой, которая должна провести лоботомию сама себе.

Глеб преодолел расстояние между ними. Он не пытался ее обнять — объятия сейчас были бы нарушением границ ее боли. Он просто встал рядом, плечом к плечу, глядя на белого голема внизу.

— Инструкция закончилась, — повторил он те слова, что говорил ей в первую ночь в пещере. — Значит, мы пишем новую. Пункт первый: вода кипит при ста градусах. Мы проверяли. Пункт второй: огонь греет. Пункт третий: если держать новорожденного головой вниз и хлопнуть по спине — он закричит. Я читал об этом в архивном романе двадцатого века. Автор Толстой. Кажется, это надежный источник.

Кира издала странный звук — нечто среднее между всхлипом и кудахтаньем. Она опустила руки. Смола на щеках треснула.

— Лев Николаевич Толстой — сомнительная педиатрическая рекомендация, смотритель.

— Лучшая из доступных, гражданка Вересова, — серьезно кивнул Глеб. — Прикажете готовить родильную палату?

Кира посмотрела на него долгим взглядом, в котором боролись генетик, монстр и испуганная девочка. Затем она медленно улыбнулась. Улыбка преобразила ее пугающее лицо, сделав почти красивой той дикой, первобытной красотой, от которой у Глеба всегда перехватывало дыхание.

— Прикажу. Начни кипятить воду. Много воды. И найди самые мягкие листья папоротника. Наш сын заслуживает постельное белье премиум-класса.

Она взяла его за руку, переплетая свои светящиеся пальцы с его грязными, мозолистыми. Их сцепленные руки создавали причудливый узор из человеческого пепла и инопланетного огня.

Солнце Эдема — огромный золотой шар плазмы, подвешенный генератором под куполом — начало клониться к западу, окрашивая небо в оттенки запекшейся крови и расплавленного золота. Где-то в лесу трубно заревел диплок, бросая вызов наступающей ночи. Им ответили рыком молодые дейнонихи.

Мир жил своей жизнью. Мир, который больше никому не принадлежал. Ни Службе, ни Предтечам. Только двоим людям, стоящим на краю скалы, и существу, растущему внутри одной из них вопреки всем законам физики, биологии и здравого смысла.

Глеб свободной рукой притянул Киру к себе. На этот раз она не сопротивлялась. Она прижалась лбом к его ключице, впитывая тепло его тела.

— Шесть недель, — повторил он, вдыхая запах ее волос. — Я успею дочитать «Войну и мир».

— Только пропусти военные советы, — сонно пробормотала она. — Переходи сразу к первым главам про роды графини. Там хотя бы описан правильный массаж промежности.

Они долго стояли так, сливаясь с тенями скал, пока последние лучи искусственного солнца не погасли, погружая Эдем в бархатную, звенящую насекомыми темноту. Над их головами, сквозь невидимый хрусталь купола, равнодушно смотрели холодные звезды Земли XXI века. Звезды чужой вселенной, в которую им больше не было дороги. Да они и не хотели возвращаться.

Глава 23. Тайная лаборатория

*«Инструкция по биоэтике запрещает использовать плоды родной планеты в качестве инкубатора для чужеродных маркеров. Но инструкция не учитывает вкус настоящей клубники».*

**Блок А: Пространство сокрытия (Экспозиция через архитектуру)**

Нижние технические палубы орбитальной станции СХБ-4 представляли собой скелет левиафана, выброшенного на берег мертвой вселенной. Этот сектор — уровень минус двенадцать, глубоко под тюремным блоком «Омега» и криогенными складами Корпорации — был архитектурной ересью. Его не существовало ни в одном официальном реестре Департамента урбанистики. Сюда вели только вентиляционные шахты аварийного сброса давления диаметром в человеческий рост да сервисные тоннели для дронов-обходчиков четвертого поколения, чьи оптические сенсоры были намертво зашиты директивой игнорировать любые температурные аномалии ниже минус восьмидесяти градусов.

Глеб потратил сорок три дня реального времени, чтобы проложить этот путь. Он двигался сквозь кишки станции, используя украденные у инженеров-теплотехников пропуски второго уровня, которые он клонировал с помощью самодельного ридера, собранного из деталей утилизированного пищевого синтезатора. Он провел Киру Вересову через лабиринт покрытых черной кристаллической изморозью труб хладагента. Здесь звук их шагов тонул в монотонном, давящем на психику гуле насосов, перекачивающих жидкий азот со скоростью десять тысяч литров в минуту. Каждый шаг отдавался вибрацией в зубах.

После стерильного белого мрамора Управления, после бездушного хирургического блеска хрома и навязчивого запаха озона, которым пахло даже в одиночных камерах психиатрической очистки, тайная лаборатория ударила по органам чувств тяжелым молотом влажного сумрака.

Здесь царила невесомость, но генераторы гравитации были отключены не ради комфорта или экономии энергии. В условиях нулевой гравитации исключалось расслоение жидкостей; любая взвесь оставалась гомогенной. Кроме того, микрогравитация позволяла контролировать пыль. Любая пылинка, любой отмерший эпидермис оставались висеть в луче света идеальной неподвижной точкой, выдавая присутствие постороннего задолго до того, как сработают тепловые датчики.

Стены помещения покрывал толстый слой конденсата, напоминающий кожу больного лихорадкой. Капли воды срывались с гофрированного потолка, собираясь в ленивые, медленно вращающиеся сферы размером с кулак. Они сталкивались друг с другом беззвучно, сливаясь в более крупные капли, которые пульсировали собственной микросилой тяжести, притягивая мелкий мусор. Вместо привычного рева систем вентиляции здесь стояла глухая, пульсирующая тишина, которую нарушало лишь тяжелое, сырое дыхание самой лаборатории — звук миллионов невидимых процессов клеточного дыхания.

Воздух был густым. Он сопротивлялся легким при вдохе. Он пах влажной черной землей после майского ливня, прелой осенней листвой, сладковатой гнилью перезревших фруктов и едва уловимым металлическим привкусом свежей крови. Это был запах старого подмосковного погреба, куда десятилетиями складывали урожай, забытый временем посреди мертвого космоса. Запах распада, который парадоксальным образом означал жизнь.

Единственная рабочая лампа холодного синего спектра свисала с потолка на толстом жгуте проводов в тканевой оплетке. Она освещала идеальный квадрат пространства вокруг массивного лабораторного стола из армированного полиполимера. За пределами этого светового пятна палуба тонула во мраке такой плотности, что он казался осязаемым физическим объектом. Там, в чернильной пустоте, угадывались циклопические контуры промышленных рефрижераторов класса «Абсолютный ноль», предназначенных для хранения образцов палеогенетического материала Предтеч. Их корпуса покрыты слоем инея толщиной в две ладони, скрывающим глубокие шрамы сварки там, где Глеб вручную срезал внешние блоки телеметрии.

Вход в это святилище беззакония защищала не банальная электронная панель или оптический сканер сетчатки, который можно обмануть качественным муляжом глаза. Дверь представляла собой гладкую титановую переборку, в центре которой пульсировала живая мембрана — симбиотический замок, выращенный Кирой из собственных модифицированных клеток эпителия. Чтобы открыть дверь, нужно было прижать ладонь к теплой, бархатистой плоти мембраны. Замок вздрагивал, втягивая каплю крови посетителя микроскопическими капиллярами, считывал гормональный фон, скорость оседания эритроцитов и уникальный рисунок пульса. Только убедившись, что вошедший испытывает страх, ярость или отчаяние — живые, нестабильные эмоции, свойственные создателю, а не холодную отстраненность корпоративного дрона — мембрана размыкалась с тихим, влажным чавкающим звуком всасываемой жидкости.

Глеб остался снаружи. Его допуск заканчивался ровно на пороге этой биологической печати. Для него эта лаборатория была слишком тесной, обитой мягким пластиком могилой, воздух в которой давно закончился.

**Блок Б: Рождение сыворотки (Процесс вместо диалога)**

Кира работала одна. На ней все еще была стандартная оранжевая роба заключенного — грубая синтетика, которая за месяцы заключения натерла кожу под мышками и в паху до кровавых, постоянно мокнущих ссадин. Но поверх нее она набросила тяжелый свинцовый фартук рентгенолога старой школы, изъятый со склада радиационной защиты сектора «Дзета». Свинец сковывал движения в невесомости, тянул плечи вниз, заставляя мышцы спины постоянно находиться в статическом напряжении, сжигая кислород впустую, но он был необходим. Процесс создания сыворотки сопровождался микровспышками жесткого гамма-излучения — побочным эффектом столкновения эпох, когда земная органика пыталась переварить внеземной кремний.

Ее руки двигались с пугающей, нечеловеческой точностью хирурга эпохи Просвещения, препарирующего редчайший экспонат кунсткамеры. Отсутствие гравитации играло ей на руку: ни одна капля, ни одна молекула драгоценного биоматериала не могла упасть на палубу и быть безвозвратно потерянной в системе фильтрации воздуха. Все подчинялось законам поверхностного натяжения и силовым линиям локального электромагнитного поля, которое Кира генерировала кольцевыми магнитами, закрепленными на запястьях.

Центральным алтарем ее преступления служил прозрачный ящик земной клубники. Плоды плавали внутри слабого голубоватого силового кокона, удерживающего их от удара о стенки при малейшей вибрации корпуса станции. Они выглядели вызывающе, оскорбительно живыми среди мертвого металла, тусклого пластика и вечной мерзлоты глубокого космоса. Каждая ягода сохраняла идеальную форму, глянцевый блеск семян на красной кожице и тот самый аромат, от которого у Киры, рожденной уже на станциях СХБ в пробирке государственного заказа, натурально кружилась голова. Это был запах хлорофилла и фруктозы, запах фотосинтеза — процесса, который Корпорация объявила экономически неэффективным и экологически опасным столетия назад, заменив его гидропоникой на основе переработанных белков насекомых.

Анатомия ее преступления требовала абсолютной, гробовой неподвижности. Крупный план реальности сузился до размеров микроскопа. Время измерялось теперь не ударами сердца, а миллисекундными импульсами тактильных датчиков в перчатках.

Кира выбрала одну ягоду. Идеальный экземпляр, размером чуть больше грецкого ореха, без единого белого пятнышка незрелости у плодоножки. Она поймала его свободной рукой, гася инерцию ловким поворотом кисти. Другой рукой, затянутой в тонкий экзоскальпель-перчатку из живой кожи, она сделала прокол. Микроигла вошла в центр плода бесшумно, раздвигая клетки, а не разрывая их.

То, что произошло дальше, противоречило всем законам агрономии и базовой биологии. Внутри ягоды не было рыхлой, сахаристой мякоти. Там, подсвеченное лучом лампы, билось алое сердце. Земные маркеры ДНК ребенка, внедренные в структуру плода неделей ранее через систему микрокапельного полива, вступили в каскадную реакцию с местной мутацией палеогена. Кровь будущего смешивалась с кровью прошлого в неравном бою. Клетки клубники пытались переварить человеческую генетику, принимая ее за агрессивный вирус, мутирующий их митохондрии, но вирус оказался сильнее хозяина. Он переписывал ядро каждой клетки, превращая растительную ткань в подобие стволовых клеток человека.

Кира ввела в сердцевину ягоды катализатор. Это была прозрачная субстанция, собранная ею из спор плесени, выросшей на фильтровальных решетках душевых блока «Омега» — грибка, мутировавшего от постоянного воздействия стоков нейролептиков и тяжелых транквилизаторов, которыми пичкали заключенных перед процедурами ментальной коррекции. Споры вошли в пульсацию плода, словно ключ в замок зажигания.

Клубника начала светиться изнутри. Сначала тусклым багровым светом умирающего угля, затем цвет начал стремительно меняться, проходя спектр вверх. Глубокий фиолетовый, почти ультрафиолетовый свет пробивался сквозь семена, окрашивая пальцы Киры в трупные тона. Плод бился в ее руке, как пойманная птица, пытаясь сбросить чужеродный геном, исторгнуть яд, вывернуться наизнанку.

Она подставила под него стеклянный шприц без иглы — полую трубку из чистого кварца, вытянутую вручную над плазменной горелкой. Одно точное движение пальцами, легкий поворот кисти, создающий зону отрицательного давления. Сок выделялся неохотно, словно сама ягода понимала свою участь и сопротивлялась смерти до последнего. Темно-фиолетовая, вязкая жидкость поднималась по трубке миллиметр за миллиметром.

Кира плавно отвела шприц. Капля зависла в воздухе прямо перед ее лицом, удерживаемая ловушкой силового поля, настроенной на полярность молекул катализатора. В невесомости, избавленная от силы тяжести и трения о стеклянные стенки сосуда, она приняла форму идеальной сферы. Диаметром ровно четыре миллиметра. Поверхность капли дрожала, переливаясь всеми оттенками аметиста и перламутра. Внутри нее просматривалась сложная геометрическая структура — формирующаяся двойная спираль, сплетенная из земной фруктозы и внеземного кремнийорганического базиса. Она напоминала миниатюрную галактику, сжатую до размера слезинки.

Сфера жила. Она испускала тепло, которое ощущалось кожей лица даже сквозь фильтры респиратора — мягкое, обволакивающее тепло летнего полудня. Любое колебание воздуха, любое неверное микродвижение плеча, любой скачок напряжения в лампах над головой — и сфера схлопнется. Электростатическое равновесие будет нарушено, фиолетовая жидкость распадется на бесполезную серую взвесь, и эксперимент придется начинать заново, сжигая очередную драгоценную ягоду из того крошечного запаса, что чудом спас Глеб при эвакуации с Земли, спрятав контейнер с семенами в брюшной полости убитого им охранника.

Кира задержала дыхание. Время перестало существовать. Были только она, ее пульсирующий мозг, загоняющий тело в режим жесткой экономии кислорода, и идеальная фиолетовая сфера между ними.

**Блок В: Анатомия саботажа (Этический выбор)**

Дверь открылась беззвучно. Симбиотическая мембрана пропустила гостя внутрь, проглотив его идентификационный код вместе с новой порцией крови и замерив уровень кортизола, который превышал норму здорового человека в семь раз.

Кира не услышала шагов. В секторе криогеники звуки поглощались многослойной изоляцией рефрижераторов так же эффективно, как вакуум поглощает крик. Она поняла, что больше не одна, только когда периферийное зрение зафиксировало изменение теней. Тень от шприца в ее руке удлинилась, перечеркнутая темным, идеально прямым силуэтом человека. Температура в помещении упала на полтора градуса за секунду — автоматика тяжелого бронекостюма отсекла внешнее излучение.

На пороге стоял Офицер коррекции. Тот самый аудитор систем жизнеобеспечения центрального узла, чья безупречная репутация служила лучшим пропуском в закрытые сектора. Серый мундир сидел на нем идеально, отражая свет единственной лампы сухим, канцелярским блеском. Лицо было лишено эмоций, кожа натянута на скулы туго, как барабан. Глаза цвета выцветшей стали методично сканировали помещение слева направо: конденсат на стенах, черные монолиты рефрижераторов, оранжевые всполохи робы Киры и, наконец, саму сферу, застывшую в воздухе между ней и дверью.

Впервые за долгие месяцы заключения, бесконечных допросов, психологического прессинга и кровавого побега, Кира Вересова не ощерилась, не бросила едкую фразу об интеллектуальной несостоятельности Корпоративных цепных псов. Она замерла. Ее тело превратилось в натянутую струну моно-жилы, готовую лопнуть от любого резонанса. Фиолетовая капля между ней и Офицером задрожала, реагируя на выброс адреналина из надпочечников. Сфера вытянулась, приобретая форму дыни, края пошли мелкой рябью, готовая лопнуть от малейшего вздоха.

Роли поменялись. Охотник пришел к загнанному зверю, но обнаружил, что зверь держит нож у горла собственного детеныша, и сам охотник внезапно осознал, что является таким же загнанным животным.

— Несанкционированный экспорт биоматерии Земли, — голос Офицера звучал ровно, транслируемый скрытым вокодером, встроенным в воротник-стойку. Ни удивления, ни страха. Сухая констатация протокола, зачитывание статьи уголовного кодекса. — Уровень угрозы — Альфа. Согласно пункту четырнадцать дробь восемь устава безопасности, станция подлежит немедленному переводу в режим полного карантина. Экипаж будет подвергнут принудительному ментальному форматированию третьего уровня. Вы будете утилизированы путем распыления на атомы без права сохранения личностной матрицы.

Кира не повернула головы. Ее взгляд был прикован к сфере. Она плавно, миллиметр за миллиметром, повела кистью, гася колебания электромагнитным импульсом пальцев.

— Если я впрысну это плоду прямо сейчас, — прошептала она, и слова вязли в густой атмосфере лаборатории, растворяясь в запахе земли, — маркер двадцать первого века скроется под маской местной эволюции. Ваши хваленые корпоративные сканеры увидят просто мутировавшую амфибию. Очередной каприз климата палеогена, химическую аномалию в болотной воде. Ребенок выживет внутри купола Предтеч. Человеческий род получит второй шанс. Не ваш кастрированный, евгенически чистый вариант, а настоящий. Право на ошибку, заложенное в ДНК.

Офицер сделал шаг вперед. Подошвы его магнитных ботинок коснулись палубы с едва слышным гулом активации полей. Он смотрел не на Киру, а на пульсирующую сферу.

— Ты изменишь геном человечества навсегда, — возразил он. В его тоне не было обвинения, только усталая математика неизбежности, холодный расчет рисков. — Ты нарушишь чистоту линии Адама. Проект «Часовой механизм» строится на строгой изоляции хронопотоков. Любой внесенный извне фактор создаст эхо. Парадокс раздавит реальность. Мы получим коллапс волнового фронта…

— Чистота линии привела нас к Хронофаге! — резко оборвала его Кира. Впервые в ее голосе прорезалась сталь, способная резать титан. Она посмотрела ему прямо в глаза цвета выцветшей стали. — Ваша пресловутая чистота — это медленная смерть в хрустальном гробу вашей же морали. Вы довели вид до эволюционного тупика. Вы создали людей, которые боятся дышать глубже, чтобы не нарушить баланс углекислого газа. Размножение — это акт биологического терроризма против стабильности вида? Пусть так. Я выбираю терроризм.

Наступила пауза. Она длилась ровно семь секунд. По внутренним часам Киры они растянулись в часы ожидания расстрельной команды, наполненные звоном крови в ушах. Офицер смотрел на фиолетовую сферу. Затем его взгляд скользнул мимо нее, туда, где в темноте отсека мерцал экран терминала внешней телеметрии. На экране бежали строки данных энергопотребления сектора. Скрытый реактор, питающий лабораторию, выдавал термодинамические аномалии, которые невозможно было списать на сбои старых охладителей. Математика лжи столкнулась с физикой правды.

Он посмотрел на Киру. В его глазах впервые мелькнул отблеск чего-то человеческого — холодный, циничный расчет переменной, которой нет в уравнении. Он понял, что она права. Не морально. Математически. Уничтожить шприц значило подписать смертный приговор ребенку, спрятанному в прошлом. Это означало провал миссии всей станции, миллиардные убытки Корпорации и признание того, что система дала сбой, что крыса смогла перегрызть фундамент здания.

Но оставить сыворотку… это было должностное преступление категории Омега. Изменение генома — табу, страшнее ядерного холокоста. Это подпись под аннулированием лицензии самого Бога, если бы он работал в штате Корпорации.

Офицер медленно моргнул. Его зрачки расширились, адаптируясь к полумраку.

— Блокировка периметра, — бросил он в пространство, активируя личный канал связи командного модуля. Голос стал механическим, лишенным тембра. — Отмена тревоги в секторе минус двенадцать. Регистрирую ложный скачок напряжения из-за деградации изоляции кабеля Л-двести сорок. Ответственный техник направлен. Код доступа подтвержден. Свободен.

Его палец коснулся браслета на запястье. Внешние датчики коридора погасли один за другим. Тепловизоры слепы. Акустические сенсоры теперь транслировали записанный часом ранее шум работающего насоса высокого давления.

Он не сказал больше ни слова. Просто отвернулся. Сделал шаг обратно к двери, спиной к женщине со шприцем, полным краденого времени. Симбиотическая мембрана сомкнулась за его спиной, выпуская его из этого склепа заблудшей биологии и возвращая статус-кво божеству, которое только что совершило первородный грех отступничества.

Первое должностное преступление безупречного инспектора свершилось в полной тишине, под аккомпанемент тяжелого дыхания женщины и пульсации живого плода, которому предстояло стать ковчегом.

**Блок Г: Сенсорная цена (Физиология напряжения)**

Как только тяжелые магнитные шаги в коридоре стихли, окончательно растворившись в низкочастотном гуле магистральных насосов, Кира резко выдохнула. Воздух вырвался из легких с сипением проколотой шины. Звук показался ей оглушительным выстрелом.