Хронокорректор. Сад расходящихся тропок

Невесомость сыграла с ней жестокую шутку. Адреналиновый спазм, сжавший диафрагму в момент появления Офицера, передал хаотичный импульс по моторным нейронам к мышцам рук. То, что на Земле осталось бы незамеченным благодаря силе тяжести, прижимающей тело к земле и стабилизирующей тремор, в нулевой гравитации стало катастрофой. Ее правая кисть дрогнула. Всего на долю градуса. На толщину человеческого волоса. На расстояние, отделяющее спасение от провала.

Фиолетовая капля, потерявшая вектор поддержки силовых линий, качнулась. Медленно, грациозно, словно в дурном сне, снятом рапидом, она поплыла вбок, пересекая границу освещенного квадрата. Коснулась края полиполимерного стола.

Последствия контакта проявились мгновенно, нарушая законы химии и здравого смысла. Там, где первая молекула сыворотки соприкоснулась с холодным пластиком столешницы, началась неконтролируемая митоза. Металл начал покрываться слоем живой, дышащей плоти. Клетки земной клубники, оплодотворенные спорами палеогена и усиленные нейролептическим грибком, восприняли полимер как идеальную, богатую микроэлементами питательную среду. Они начали строить органический мост. Лаборатория буквально пожирала сама себя: серый пластик пучился, трескался, выпуская наружу красные, пульсирующие побеги, оплетающие ножки стола подобно терновнику из кошмаров. Полимер истончался, уступая место сосудистой ткани.

Реакция Киры на уничтожение результатов недельного непрерывного труда, стоившего ей трех часов сна в неделю и сожженных нервных окончаний, была пугающе будничной. Она не закричала. Паника сгорела в ней дотла еще год назад, в день падения первых метеоритов, когда она смотрела на сгорающие города через иллюминатор эвакуационного челнока.

Она перехватила шприц левой рукой, фиксируя его между большим и указательным пальцем. Правой выхватила из нагрудного кармана экзоскальпель. Резкое, экономное движение — лезвие прошло сквозь проросшую плоть, как сквозь воду — и лоскут новообразованной органики, успевший достичь размера человеческой ладони, отделился от стола. Он продолжал слабо пульсировать в ее пальцах, источая приторный запах ферментации и дешевого больничного антисептика. Кира швырнула его в приемник корабельного утилизатора. Агрегат довольно заурчал, перерабатывая неудавшееся творение в чистую тепловую энергию. Красные искры вспыхнули и погасли.

Затем она снова поймала в силовой плен новую клубнику. Ягоды в ящике стремительно убывали. Осталось не больше десятка. Каждая ошибка теперь обходилась в целую человеческую судьбу.

Ее руки больше не дрожали. Преступление совершено. Пути назад, в уютную камеру ожиданий, в смиренную смерть по расписанию, в теплое забытье нейроинъекций, больше не существовало. Теперь ставки были максимальными. Адреналин вымыло ледяной волной фатализма. Каждое ее движение стало текучим, как ртуть, точным, как работа швейцарского хронометра. Она больше не боялась аудиторов, рефрижераторов или физической боли. Она стала хирургом, отрезающим раковую опухоль времени, и ее рука была тверда как обсидиан.

Новая сфера сформировалась быстрее. Она была чуть меньше первой, около трех с половиной миллиметров, но горела ровным, уверенным светом сверхновой, заполняя лабораторию призрачным сиянием.

**Блок Д: Подготовка к заброске (Мостик к следующей главе)**

Упаковка заняла девяносто секунд. Кира поместила готовый шприц в индивидуальный стазис-контейнер. Снаружи он выглядел как стандартный медицинский бокс для перевозки донорских органов — белый, неприметный, с термоизоляционным слоем из фольги. Но стенки контейнера были сделаны из фрагмента обшивки капсулы времени, которую Максим нашел в руинах древнего города Предтеч. Специфический сплав работал как клетка Фарадея для хроночастиц — он полностью гасил любую хроновибрацию, изолируя содержимое от потока времени. Контейнер делал сыворотку невидимой для темпоральных сканеров Корпорации. Пока он закрыт, ребенок может пронести XXI век хоть в эпоху докембрийского взрыва, и приборы будут показывать лишь естественный радиационный фон.

Символическая деталь завершала ритуал инициации. Прежде чем захлопнуть крышку замка, основанного на принципах квантового запутывания частиц, Кира протянула руку к ящику. Она взяла одну целую, неповрежденную ягоду. Ту самую, что светилась ярче других, чей фитосвет пробивался даже сквозь кожицу.

Она положила ее в рот, аккуратно разместив за щекой, языком прижав к коренным зубам.

Это был двойной акт. С одной стороны — дерзкая контрабанда, последний привет системе безопасности, которая обыщет ее перед транспортировкой транзитным шлюзом и ничего не найдет (биологический сканер примет слюну за естественную секрецию обезвоженного организма). С другой — тактильный якорь. Напоминание о вкусе дома. Сахарная пыль на языке, зернистая текстура семян, кисло-сладкий взрыв сока, стекающего по гортани — единственное настоящее физическое ощущение, оставшееся в ее жизни перед долгим путем в грязь, кровь, аммиачный смрад болот и радиоактивную пыль палеогена. Перед встречей с хищниками, которых человечество никогда не видело, потому что те вымерли за миллионы лет до появления первой амебы.

Ягода приятно холодила десну. Это был вкус солнца.

Внешний сигнал изменился внезапно, разрушив интимность момента. Над дверью лаборатории вспыхнул зеленый индикатор прохода. Тихая сирена желтого уровня, давившая на перепонки последние сутки непрерывной работы, исчезла, сменившись разрешающим щелчком реле. Голос Наблюдателя — холодное, отстраненное шипение, контролирующее каждый вдох Киры через имплант в основании черепа, подавляющее выработку дофамина — больше не вторгался в ее мысли. Канал был чист. Маскировка Офицера сработала безупречно. Система видела лишь дежурный температурный скачок неисправного кабеля.

Кира выключила единственную лампу нажатием сенсорной пластины на столе.

Идеальный квадрат света погас. В наступившей темноте станция погрузилась в привычный багровый аварийный полусвет нижних палуб, работающий от резервных аккумуляторов. Красные отсветы заиграли на влажной коже Киры, превратив ее лицо в маску демона из средневековых икон, высеченную из гранита.

По общей громкой связи прошел приказ. Механический, лишенный пола и возраста голос диспетчера эхом отразился от металлических стен, многократно дублируясь:

— Внимание всем постам. Заключенная Вересова, номер семнадцать тысяч четыреста два, переводится в транзитный блок Дельта. Готовность к синхронизации порталов — пять минут. Охране обеспечить беспрепятственное сопровождение согласно протоколу экстрадиции бета. Вооружение применять запрещено, объект несет ценную биологическую нагрузку.

Пять минут. Столько времени требуется автоматике шлюза, чтобы провести дезинфекцию паром, проверить целостность магнитной колеи и состыковать стыковочный рукав. Сто ударов ее истощенного сердца.

Кира прижала ледяной стазис-контейнер к груди. Холод обжег оранжевую ткань робы, проникая сквозь нее к солнечному сплетению, успокаивая бешено скачущий пульс. Она посмотрела на зеленую пунктирную линию пола, указывающую направление к выходу. Линия пульсировала в красном свете, как артерия раненого животного.

Там, за поворотом коридора, в ярко освещенном сегменте охраны, ее уже ждал Глеб. Он не знал, что именно она несет в белом контейнере. Он видел только победу — выход своей сообщницы из зоны, откуда не возвращаются даже пеплом. Он улыбался той широкой, хищной улыбкой победителя, от которой у нормальных людей стыла в жилах кровь.

Кира шагнула в коридор. Багровый свет сменился на слепяще-белый люминесцентный поток шлюза. Температура упала сразу на десять градусов — автоматика переходного отсека начинала цикл охлаждения перед стыковкой.

Она шла навстречу ожидающему ее мужчине, крепко прижимая к себе похищенное время, чувствуя языком вес тяжелой, холодной ягоды за щекой. Она прятала за щекой вкус погибшей Земли, последнюю материальную связь с планетой-мамой, и впервые за много лет улыбалась краешком губ. Война перешла из фазы выживания в фазу активного, точечного саботажа. И первый выстрел только что прозвучал в самом сердце вражеской цитадели, оставшись абсолютно неслышным для тех, кто привык слушать только отчеты приборов.

Глава 24. Внешняя угроза

**Эпиграф:** *«Инструкция по внедрению во вражеский таймлайн запрещает дышать одним воздухом с целью более пятнадцати секунд. Цель дышит каждые четыре секунды».*

## Блок А. Вторжение через слепую зону (Архитектура взлома)

Пространство между Управлением Службы хронологической безопасности и темпоральным карманом Синдиката Переписчиков официально именовалось Нулевым сектором. На оперативном жаргоне — «Слепая зона». Глеб никогда не думал, что граница миров может пахнуть больничной хлоркой. Здесь не было ни звездной бездны за иллюминатором капсулы, ни влажного смрада мезозойских болот. Только бесконечный серый кафельный коридор, уходящий в никуда, стены которого слегка подрагивали и искажались на периферии зрения, словно воздух над раскаленным асфальтом.

Они перемещались внутри мертвой петли времени. Кира называла это крошечным пузырем стазиса, но для Глеба это больше напоминало стеклянную банку из-под маринованных огурцов, которую катили вдоль плинтуса невидимые великаны. Внутри пузыря царила абсолютная тишина и невесомость. Единственный звук, который дозволялось слышать их барабанной перепонке — низкочастотное гудение реактора капсулы да собственное дыхание напарников. Воздух здесь был стерилен до тошноты. Он лишен запахов XXII века — озона после грозы, синтетического кофеина, разогретого пластика рабочих станций. Эта пустота вызывала у Глеба дезориентацию куда более острую, чем любая жара юрского периода или разреженный воздух палеолита. Мозг бунтовал, требуя привычных раздражителей, которых не существовало.

Кира вела капсулу вручную. Ее пальцы летали над сенсорной панелью, которая давно потеряла цвет от постоянного трения. Она искала точку проникновения не по тепловому следу или электромагнитному всплеску. Она слушала микровибрации плиточного клея.

— Левее на два миллиметра, — прошептала она, хотя акустика пузыря съедала любые звуки громче шепота. — Там микротрещина. Заводской брак при укладке периметра двадцать третьего года. Они сэкономили на затирке.

Глеб молча кивнул. В этой миссии его педантичность была бесполезна без ее безумия. Капсула мягко коснулась стены. Плитка не разъехалась створками ангара, как предписывала техника безопасности Управления. Она поплыла. Твердый керамогранит превратился в вязкую, абсолютно черную жидкость, похожую на кипящую нефть. Жидкость расступилась, пропуская пузырь внутрь логова врага, и тут же сомкнулась за ними, оставив лишь идеально ровный шов, неразличимый для любых сканеров.

## Блок Б. Анатомия чужого завтрака (Контраст цивилизаций)

Столовый блок Синдиката выглядел так, будто архитекторы взяли обычную заводскую столовую, пропустили ее через мясорубку и залили формальдегидом. Вместо столов пульсировали биокресла — огромные кожистые мешки, подключенные прозрачными шлангами к потолочным венам здания. По шлангам медленно текла густая желтоватая суспензия. Освещение отсутствовало. Светились сами стены, переваривая органику; они источали тусклый, болезненно-лиловый фосфоресцирующий свет, в котором тени казались живыми дырами в пространстве.

В центре зала находился тот самый хищник — бронированная кибернетическая гиена. Но она не патрулировала периметр, задрав механический хвост. Она сидела. Вернее, полулежала в самом большом биокресле, которое услужливо массировало ее титановые сервопротезы лап. Перед ней стояла тарелка. Обычная керамическая тарелка, выглядевшая дико неуместно среди пульсирующей плоти интерьера.

Глеб поднял оптический зум шлема. То, что он принял за экзотическое блюдо, заставило его желудок совершить кульбит. Гиена ела не мясо. Она методично поглощала застывшие в янтаре темпоральные узлы — золотые нити других временных линий, свернутые в тугие спирали. При каждом укусе массивные челюсти смыкались с глухим гидравлическим лязгом. Пространство вокруг вздрагивало. Рябь шла по стенам, по полу, по самому лицу Глеба. На долю секунды герои видели фрагменты жизней, которые эта машина только что стерла из реальности:

*Маленький мальчик тянет руки к воздушному змею, привязанному к балкону хрущевки.*

*Падение Рима — клубы пыли, скрывающие Колизей, и одинокий легионер, опускающий гладиус.*

*Запуск первого спутника — короткий радиописк «бип-бип», растворяющийся в холодной пустоте космоса.*

Это был не просто охранник. Это Главный Архивариус Синдиката. Его пищеварительная система, совмещенная с квантовым процессором, расщепляла историю на базовые частицы, чтобы поддерживать стабильность своей ветки времени. Каждый проглочный узел делал купол Эдема чуть тоньше, а реальность конкурентов — чуть тверже.

## Блок В. Биологическое проникновение (Отказ от стелса)

Путь к ядру управления лежал через мембрану главного шлюза. Полупрозрачная радужная пленка дрожала в конце зала, перекрывая проход в технические тоннели.

— Стелс-модули? — одними губами спросил Глеб.

Кира отрицательно качнула головой, не отрывая взгляда от жующей машины.

— Мембрана реагирует на ДНК сотрудников Синдиката. Любое инородное тело вызывает аннигиляцию объема. Твои хваленые инструменты сейчас превратят нас в двухмерные фрески на стене.

Стазеры, плазменные резаки, гравитационные крючья — весь арсенал инспектора оказался грудой мертвого железа перед лицом биотехнологического барьера.

— Придется стать своими, — сказала Кира. Она опустилась на корточки, игнорируя сочащуюся со стен слизь, и открыла свинцовый ларец. Внутри, в гнездах из черного поролона, покоились десятки ампул с мутной жидкостью.

— Ты собираешься надеть чужой эпидермис? — уточнил Глеб. — У нас нет синтезатора кожи такого класса.

— Я собираюсь вырастить его изнутри, — ответила она.

Она выбрала ампулу с маркировкой «Тех-Био, образец 41-Бета». Образец одного из техников Синдиката, чей труп они нашли еще в палеогене, извлекая генетический материал прямо из окаменевшего ила.

— Закрой глаза, инспектор, — бросила она. — И если меня начнет рвать собственными легкими — не вмешивайся.

Кира сорвала колпачок зубами и вонзила иглу себе в сгиб локтя. Глеб отвернулся. Послышалось тихое шипение инъектора. Сначала ничего не происходило. Затем раздался хруст. Тихий, мерзкий звук ломающихся суставов. Глеб рискнул скосить взгляд.

Кожа Киры на руках стремительно темнела, приобретая землисто-серый оттенок корпоративной униформы Синдиката. На предплечьях проступили чешуйчатые узоры, складывающиеся в штрих-коды. Ногти почернели, вытянулись и стали полыми, превратившись в идеальные иглы инсектицида. Лицо начало оплывать, теряя человеческие черты. Нос втянулся, губы истончились в жесткую линию, уши исчезли вовсе. Через тридцать секунд рядом с ним стояла идеальная маска служащего конкурирующей корпорации. Даже движения изменились — появилась дерганная, экономная моторика машинных слуг.

Система распознавания дала добро мгновенно. Внутренние датчики мембраны уловили нужный генокод. Радужная пленка пошла волнами и впиталась в потолок.

— Двадцать минут, — прохрипела Кира новым, лишенным обертонов голосом. Механизмы трансформации запустили процесс некроза тканей. Если они не закончат за двадцать минут, ее сердце распадется на клеточном уровне. Она стала идеальным шпионом ценой собственного здоровья.

## Блок Г. Танцы с машиной (Взлом нервной системы)

Мутировавшая Кира скользнула вперед. Она двигалась плавно, почти перетекая по полу, имитируя семенящую походку местных функционеров. Ее цель — подойти к гиене-Архивариусу и передать ложные данные о стабильности купола Эдема. Отвлечь системный контроль.

Глеб остался в тени опорной колонны. Его задача — пульт перенастройки врат. До него пятьдесят метров открытого пространства, сплошь покрытого силовыми кабелями. Кабели были живыми. Охранный контур состоял не из лазерных сеток, а из плотоядных электрических угрей, плавающих прямо в высоковольтных жилах. Их полупрозрачные тела ритмично сокращались, генерируя статические разряды, от которых волосы на затылке Глеба вставали дыбом даже сквозь шлем.

Он не пытался обойти ток. Инспектор достал из разгрузки кусок ферритового композита — тяжелый металлический брусок размером с пачку сигарет. Он выждал момент, когда ближайший угрь выгнулся дугой, накапливая потенциал. Разряд ударил в стену, рассыпавшись фиолетовыми искрами. Пауза. Период разрядки составлял ровно четыре целых и две десятых секунды. Ровно столько, сколько нужно было Глебу, чтобы преодолеть открытый участок.

Он швырнул металл в центр бассейна с кабелями. Угри метнулись к приманке, привлеченные запахом чистого проводника. Началась свалка. Вода — вернее, жидкий электролит — закипела. Глеб глубоко вдохнул остатки стерильного воздуха Слепой зоны и прыгнул вниз.

Он приземлился на дно, погрузившись по пояс в едкую жижу. Ожоги начались мгновенно, костюм задымился. Но Глеб знал физику этого места лучше, чем таблицу умножения. Он бежал по дну, используя свои знания гидродинамики. Зоны турбулентности, возникающие вокруг извивающихся тел хищников, создавали временные карманы пониженного давления. Хищники инстинктивно избегали их — там возникал риск короткого замыкания собственных нервных узлов. Глеб петлял между гигантскими тушами, ориентируясь по пузырькам газа, поднимающимся от гниющих проводов. Десять метров. Пятнадцать. Консоль пульта уже близко.

## Блок Д. Лицом к морде (Разоблачение)

Гиена перестала жевать временную линию. Звук гидравлики стих. Массивные сегменты бронированной морды начали расходиться в стороны, подобно лепесткам диафрагмы фотоаппарата. Обнажились не пожелтевшие клыки, а ряды вращающихся оптических линз разного диаметра.

Зверь проигнорировал маскировку Киры. Тепловизор прошелся по ее фигуре, считывая температуру тела — норму сотрудника Синдиката. Линзы сфокусировались на животе агента. Машина поняла, что перед ней носитель маркера XXI века — того самого лишнего веса, той самой гормональной зашлакованности, которой не могло быть у биоинженеров будущего.

Предательство среды произошло внезапно. Стерильный, безвкусный воздух Синдиката дрогнул и сменился сладковатым, приторным ароматом. Запах гниющей садовой клубники пополам с дешевым советским одеколоном. Споры Киры, введенные ей в кровь вместе с сывороткой техник-био, не выдержали стресса. Процесс мутации вызвал перегрев желез внутренней секреции. Генетический камуфляж начал бесконтрольно выделяться через поры, смешиваясь с потом.

Маскировка провалилась. Не из-за ошибки оператора, не из-за сбоя датчика. Из-за биологии самой героини. Из-за человеческой природы, которая всегда оставляет улики.

Гиена медленно поднялась. Звук ее сервопротезов изменился. Ритмичное, рабочее клацанье сменилось рваным, агрессивным скрежетом металла о металл. Зверь переходил в боевой режим.

Она атаковала не Глеба, скрытого за консолью, и не Киру. Она ударила когтями ближайшую колонну жизнеобеспечения. Броня колонны лопнула, выпуская наружу кишки из оптоволокна и охладителя. Зал начал заполняться едким, сизым дымом горящей изоляции. Сирены молчали — пожар считался внутренним делом оборудования.

## Блок Е. Экстрактивная память (Клиффхэнгер)

— Уходим! — крикнул Глеб, выдирая разъем данных из порта. Загрузка координат прервалась на девяноста четырех процентах. Без ввода новых параметров в пульт они заперты здесь навсегда. Обратной дороги в Управление нет. Впереди — кислотные желудки угрей.

Кира не двинулась с места. Она смотрела на приближающуюся машину. Трансформация завершила свой цикл. Человеческое лицо окончательно слезло с нее, обнажив костяной каркас черепа, покрытый влажной, пульсирующей пленкой. Она больше не притворялась сотрудником Синдиката. Она сбросила личину, как змея сбрасывает кожу. Она снова стала сама собой — генетиком-саботажником, привыкшим играть ва-банк.

Она сделала шаг навстречу гиене.

— Ты ешь прошлое, — произнесла она своим настоящим, сорванным голосом. — Попробуй настоящее.

Она открыла рот шире, чем позволяла анатомия человека. Модифицированные железы под челюстью набухли, переливаясь ядовито-зеленым светом. Кира плюнула. Это была не слюна. Это была концентрированная фторсульфоновая кислота, сжатая давлением в капилляры ротовой полости.

Жидкость ударила точно в главную линзу на лбу гиены. Боросиликатное стекло толщиной в ладонь зашипело. Оптический сенсор потек желтой лавой. Зверь взревел — впервые за все время издав звук, похожий на голосовое оповещение пожарной тревоги, — и занес лапу для удара.

Раненая машина не упала. Она сделала то, чего не прописывал ни один протокол обслуживания. Она раскрыла свою грудную клетку. Тяжелые бронеплиты разошлись в стороны на мощных поршнях, обнажая внутреннее нутро. Среди сплетений силовых кабелей, масляных трубок и мерцающей гидравлики билось живое сердце. Оно было заключено в прозрачный куб из армированного стекла, подвешенное на тонких титановых кронштейнах. Сердце пульсировало отчаянно, перегоняя темную, почти черную кровь. И оно принадлежало человеку.

Человек в кубе открыл глаза. Белки глаз были пронизаны красными нитями лопнувших сосудов. Он смотрел прямо на Киру. На ее деформированный череп, на стекающую по подбородку кислоту, на инспектора Глеба, замершего с дымящимся кабелем в руке. Губы человека зашевелились за толстым стеклом. Звуковой модулятор транслировал его голос прямо в динамики шлемов незваных гостей. Голос звучал чисто, без помех, на безупречном русском языке XXI века.

— Вы опоздали, — сказал человек в кубе. — Мы уже переписали ваше утро. Вашего синтетического кофе номер четыре-бис никогда не существовало.

Свет в зале вырубился одновременно с этим словом. Наступила полная, осязаемая темнота, прорезаемая только багровыми искрами короткого замыкания в разорванной колонне и ядовитым фиолетовым свечением плесени, начинающей пробиваться сквозь одежду Киры. Запах озона и сожженной изоляции мгновенно сменился густой, тошнотворной вонью сожженного мяса, паленого волоса и могильного тлена.

***

### Блок Ж. Распад протокола (продолжение сцены в темноте)

*(около 1800 слов)*

Темнота давила на барабанные перепонки хуже любого декомпрессионного удара. В безвоздушном пространстве вакуума есть хоть какая-то физика — передача звука невозможна, и мозг быстро адаптируется к тишине. Здесь же тьма была плотной, жирной, наполненной взвешенными частицами пепла и аэрозоля сгоревшей биомассы. Глеб перестал чувствовать свое тело ниже пояса. Электролит, в котором он стоял, теперь работал как ледяная ванна. Костюм аварийной герметизации автоматически впрыснул в кровь дозу адреналина и синтетического тепла, но конечности уже начало сводить судорогой.

Первым звуком стал не треск электричества. Первым звуком стало чавканье.

Гиена, лишившаяся главной линзы, перешла на резервные сенсоры. Инфракрасное зрение вспыхнуло в мозгу Глеба ослепительным белым пятном, передаваясь напрямую через открытые протоколы ближней связи шлема. Огромная туша зверя ворочалась посреди зала, пытаясь захлопнуть грудную клетку. Человек в стеклянном кубе продолжал смотреть на них, но теперь его глаза потеряли фокус. Кровь в кубе начала пузыриться — падение температуры и отключение внешних фильтров запускали в теле пленника необратимые процессы криогенного ожога.

Рядом тяжело дышала Кира. Фиолетовая плесень, вырвавшаяся из-под контроля, теперь покрывала ее плечи и шею шевелящимся ковром. Каждая спора излучала слабое биолюминесцентное сияние, превращая напарницу в жуткий ночной цветок.

— Некроз ускоряется, — прохрипела она. — Температура ядра сорок два и растет. Еще семь минут, Глеб. Потом я стану удобрением для этих стен.

— Девяносто четыре процента, — напомнил Глеб, на ощупь отсоединяя кабель от своего ранца. — Нам нужен канал.

— Канал закрыт! — огрызнулась она. — После твоего прыжка по угрям сработал изолирующий протокол. Ядро ушло в глубокое подполье. Мы тянем пустоту.

Глеб не ответил. Он отстегнул магнитные крепления ботинок и ушел под поверхность электролита с головой. Вода заполнила внешние слои костюма, немедленно активируя систему экстренного дыхания. Под водой царил ад. Электрические угри, потеряв источник централизованного питания, сошли с ума. Они били друг друга током, создавая хаотичные вспышки сварочной дуги. Вода кипела в местах соприкосновения их тел.

Инспектор зажмурился, полностью отдав управление конечностями мышечным рефлексам. Ему нужна была физическая точка доступа. Пульт перенастройки представлял собой монолитную тумбу. Верхние уровни — сенсорика и шифрование — сейчас представляли собой сплавленный ком пластика. Но база... база любого вычислительного узла Синдиката всегда дублировалась внизу. Аналоговый ретранслятор, заложенный в фундамент. Тот, кто строил эту базу параноидально боялся потери данных больше, чем физического уничтожения персонала.