Кодекс Последнего Дня

Глава 1: Перезагрузка

Часть I. Пробуждение

Первое, что вернулось, — это вес.

Не тяжесть тела, не давление воздуха, не тепло одеяла. Именно вес. Ощущение того, что ты занимаешь место в пространстве, что ты существуешь физически, что тебя держит что-то, кроме памяти.

Марк открыл глаза.

Потолок был белым. Не больнично-белым, с трещинами и пятнами от протечек, которые он помнил из последних месяцев жизни, а чистым белым. Гладким. Как будто его только что покрасили — или как будто он никогда не был ничем другим.

Он лежал на спине. Простыня под ним была прохладной, но не холодной. Одеяло — легким. Подушка — идеально поддерживала голову. Он смотрел в потолок и чувствовал, как что-то внутри него медленно просыпается. Не тело. Тело как раз было слишком спокойным. Скорее — сознание. Как будто кто-то повернул выключатель, и свет залил комнату, которую долго держали в темноте.

«Я умер».

Эта мысль не пришла как удар. Не вызвала паники. Не заставила сердце биться быстрее. Она просто была. Как факт. Как температура воздуха. Как цвет потолка.

Он умер. Он знал это так же точно, как знал, что его зовут Марк. Так же точно, как знал, что ему восемьдесят семь лет.

Восемьдесят семь.

Он попытался вспомнить. Последние дни. Последние часы. Больничная палата — но не эта. Другая. С окном, выходящим на парковку. С аппаратом, который пищал каждые несколько секунд. С медсестрой, которая приходила проверять капельницу. С запахом антисептика и — почему-то — яблочного пирога. Откуда пирог? Он не помнил. Но запах был. Теплый. Домашний. Как из детства.

Была чья-то рука в его руке. Чьи-то пальцы. Сухие, теплые, чуть дрожащие. Он помнил это прикосновение. Помнил, что оно значило. Но не помнил, кому принадлежало.

А потом — голос. Тихий. Усталый. Полный любви.

«Все будет хорошо, Марк. Ты просто заснешь».

Он заснул.

А теперь — проснулся. Здесь. В этом белом потолке. В этой прохладной простыне. В этом теле, которое не помнило старости.

Марк поднял руку.

Она была молодой.

Кожа — гладкая, без пигментных пятен, без морщин, без вздутых вен. Пальцы — прямые, сильные, без тряски. Он сжал кулак. Разжал. Посмотрел на тыльную сторону ладони. Никаких следов возраста. Никаких шрамов. Даже того маленького шрама на большом пальце, который он заработал в двадцать три, когда резал хлеб и поскользнулся на мокром полу. Шрам исчез.

Он сел.

Тело слушалось. Легко. Без боли в спине, без скрипа в суставах, без одышки. Он просто сел. Как в тридцать. Как в двадцать пять. Как будто старость была чем-то, что можно снять, как пальто.

Он огляделся.

Палата — если это была палата — меньше всего напоминала больницу. Скорее — номер в дорогом отеле. Мягкий свет. Деревянные панели на стенах. Живые растения в горшках — папоротники, фикусы, что-то цветущее. Окно во всю стену, за которым — небо. Голубое. Чистое. Слишком ровное, чтобы быть настоящим.

На стене — репродукция картины. Пейзаж: поле, река, одинокое дерево. Марк смотрел на нее несколько секунд, и что-то внутри него отозвалось. Не память. Скорее — предчувствие памяти. Как будто он знал это место. Как будто он там был. Но когда именно — не мог сказать.

Часы на стене показывали десять минут одиннадцатого. Секундная стрелка двигалась. Плавно. Без рывков. Как в анимации. Марк смотрел на нее слишком долго, прежде чем понял, что именно его смущает: она не тикала. Часы были беззвучными.

Запах кофе появился внезапно. Не из коридора, не из-за двери. Просто — был. Как будто кто-то распылил его в воздухе. Теплый, бодрящий, с легкой горчинкой. Марк вдохнул глубже. И улыбнулся. Сам не зная почему.

Дверь открылась.

Женщина вошла без стука. Лет сорока. Аккуратная, собранная, в белом костюме — не медицинском халате, а именно костюме. На бейдже — имя: «Куратор Элис». Она улыбнулась. Не дежурной улыбкой, а настоящей. Теплой. Как будто встретила старого друга.

— Доброе утро, Марк, — сказала она. Голос — мягкий, но четкий. — Добро пожаловать в Элизиум. Вы прошли первичную калибровку. Как вы себя чувствуете?

Марк смотрел на нее несколько секунд. Потом сказал:

— Странно. Но хорошо.

Элис кивнула, как будто это был именно тот ответ, которого она ждала.

— Это нормально. Первые часы после пробуждения всегда такие. Система адаптируется. Тело привыкает. Сознание догоняет.

— Система, — повторил Марк.

— Да. — Элис подошла к окну, сложила руки. — Элизиум — это цифровое пространство. Мы создали его для тех, кто завершил свой земной путь. Здесь нет боли. Нет страха. Нет старости. Вы — идеальная версия себя. Тридцать лет. Здоровое тело. Ясная голова. Все, что вы помните о последних годах, — осталось там. За чертой.

Марк молчал. Он смотрел на свои руки. Молодые. Сильные. Чужие.

— Это рай? — спросил он наконец.

Элис мягко рассмеялась.

— Не совсем. Рай — это религиозная концепция. Мы предпочитаем называть это вторым шансом. Без боли. Без страха. Без конца.

Она подошла к тумбочке, взяла планшет — тонкий, легкий, с гладким экраном — и протянула ему.

— Здесь ваше расписание. Карта. Контакты. Анна ждет вас в кафе на набережной. Она уже там.

Марк взял планшет. Экран загорелся от прикосновения. Интерфейс был простым. Интуитивным. Как будто он всегда им пользовался.

— Анна, — повторил он.

— Ваша жена, — сказала Элис. — Вы прожили вместе сорок лет.

Марк кивнул. Он знал это. Знал так же точно, как знал свое имя. Но когда попытался вспомнить ее лицо — увидел только пробел. Белое пятно. Как будто кто-то стер фотографию, оставив только подпись.

— Я не помню ее, — сказал он.

Элис не удивилась.

— Первичная калибровка иногда затрагивает личные воспоминания. Это временно. Через день-два все восстановится. Система подгрузит нужные файлы.

— Файлы, — повторил Марк. Слово ему не понравилось. Но он не стал спорить.

Элис улыбнулась еще раз.

— Не волнуйтесь. Все будет хорошо. Просто идите к Анне. Кофе в кафе на набережной — лучший в Элизиуме. Вы сами это сказали, когда только прибыли.

— Когда я только прибыл?

— Вчера. Но вы не помните. Это нормально. Первый день всегда стирается. Система не хочет перегружать вас.

Она направилась к двери. У порога обернулась:

— Если что-то покажется странным — просто скажите. Мы здесь, чтобы помочь.

Дверь закрылась.

Марк остался один.

Он сидел на кровати, держа планшет в руках, и смотрел на окно. Небо было голубым. Солнце — ярким. Где-то вдалеке — за окном, за пределами палаты — шумело море.

Он встал.

Ноги держали. Легко. Без усилий. Он прошел к окну. За стеклом — набережная. Белые дома. Бугенвиллеи. Люди. Много людей. Молодых. Красивых. Улыбающихся.

Он смотрел на них несколько минут. Потом перевел взгляд на свое отражение в стекле.

Молодой мужчина. Тридцать лет. Темные волосы. Серые глаза. Ровный подбородок. Он узнал себя. Таким он был. Когда-то. Очень давно.

Он поднял руку. Отражение повторило движение.

— Ладно, — сказал он вслух. — Ладно.

И вышел из палаты.

---

Часть II. Первый выход

Коридор был длинным и светлым. Никаких больничных запахов. Никаких каталок. Никаких халатов. Только мягкий свет, деревянные панели и растения в горшках. Марк шел по нему и чувствовал, как что-то внутри него расслабляется. Мышцы, которые он не осознавал, отпускали. Дыхание становилось глубже.

Двери в конце коридора открылись автоматически.

И он вышел в Элизиум.

Первое, что поразило, — это тишина. Не мертвая. Не гнетущая. А выверенная. Как будто кто-то настроил громкость мира на идеальный уровень. Шелест листьев. Шаги прохожих. Далекий смех. Плеск воды. Никакого гула машин. Никаких сирен. Никаких случайных криков.

Марк стоял на пороге клиники и смотрел на город.

Белый камень. Синие ставни. Мостовая, отполированная до блеска. Бугенвиллеи, свисающие с балконов. Солнце в зените — но не жарко. Воздух свежий, с солоноватым привкусом моря. Где-то играла музыка. Тихая. Струнная. Как саундтрек к фильму.

Люди вокруг улыбались. Все. Абсолютно все. Молодые. Красивые. Расслабленные. Кто-то играл в шахматы на площади. Кто-то читал книгу на скамейке. Дети пускали мыльные пузыри. Пара целовалась под деревом.

Марк сделал первый шаг.

Мостовая была теплой под ногами. Он шел медленно, оглядываясь. Никто не смотрел на него с любопытством. Никто не провожал взглядом. Как будто он был здесь всегда. Как будто он был частью этого места.

Он поймал себя на мысли: «Слишком идеально».

И тут же одернул себя: «А чего ты хотел? Это же рай».

Он шел по набережной. Море справа. Оно было спокойным. Волны накатывали на берег ровно, ритмично. Как метроном. Марк смотрел на воду и чувствовал, как его собственное дыхание подстраивается под этот ритм. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Он попытался вспомнить Анну.

Теплое чувство. Как будто от прикосновения к чему-то родному. Как будто от запаха знакомых духов. Но лица не было. Только контур. Только ощущение.

«Я должен помнить ее лицо, — подумал он. — Я должен. Мы прожили вместе сорок лет».

Но там был пробел. Гладкий. Чистый. Как белый потолок в палате.

Он остановился у перил. Посмотрел на море. На горизонт. На линию, где небо встречается с водой. Она была слишком ровной. Как будто проведенной по линейке.

— Мистер Марк?

Он обернулся.

Перед ним стоял официант — молодой человек в белом фартуке. Улыбался.

— Ваш столик готов. Анна уже ждет.

Марк не помнил, чтобы он заказывал столик. Не помнил, чтобы говорил официанту, куда идет. Но кивнул и пошел следом.

Кафе на набережной было маленьким и уютным. Деревянные столики под тентом. Запах свежей выпечки. Плетеные кресла. И — Анна.

Она сидела спиной. Темные волосы. Легкое платье. Чашка кофе на столе. Она обернулась.

И Марк увидел ее лицо.

Красивое. Не «модельно» красивое. А тепло красивое. Мягкие морщинки у глаз. Живые глаза. Улыбка, которая будто знала его лучше, чем он сам. Она смотрела на него так, как будто ждала всю жизнь. Как будто он был центром ее мира.

Она встала. Подошла. Обняла.

Марк ответил на объятие. Тело помнило ее. Запах. Прикосновение. Тепло. Но память — нет. Память была пустой.

— Ты долго, — сказала Анна. Голос — мягкий. С легкой хрипотцой. — Я уже начала волноваться.

— Прости, — сказал Марк. — Калибровка.

Анна рассмеялась. Легко. Искренне.

— Все так говорят в первый день.

Она села. Он сел напротив. Официант принес кофе — до того, как Марк успел заказать. Поставил чашку перед ним.

— Ваш обычный, мистер Марк.

Марк посмотрел на чашку. Кофе был черным. Без сахара. Без молока. Он не помнил, чтобы пил такой. Но сделал глоток. И — да. Это был его кофе. Он знал это. Тело знало. Даже если память молчала.

— Ты всегда морщишь лоб, когда думаешь, — сказала Анна.

Марк посмотрел на нее.

— Правда?

— Правда. — Она улыбнулась. — Я знаю тебя лучше, чем ты сам.

Он хотел спросить: «Как? Как ты можешь знать меня, если я сам себя не помню?» Но не стал. Боялся обидеть. Или боялся ответа.

Они говорили о доме. О том, что Анна уже все обустроила. О том, что завтра придут друзья. О том, что здесь потрясающий закат. Марк кивал. Улыбался. Иногда вставлял слова. Иногда просто слушал.

На столе у Анны лежала книга. Обложка была знакомой. Марк не мог вспомнить, где видел ее. Но что-то в ней было правильное. Как будто она должна была здесь лежать.

— Ты дочитал? — спросила Анна, перехватив его взгляд.

— Что?

— Книгу. Ту, что я тебе дала.

Марк не помнил никакой книги. Но сказал:

— Почти.

Анна кивнула. Отпила кофе. Посмотрела на море.

— Иногда мне кажется, что здесь слишком тихо, — сказала она.

Марк хотел спросить, что она имеет в виду. Но она уже переводила тему:

— Ты помнишь, как мы познакомились?

Пауза. Марк смотрел на нее. Она смотрела на него. В ее глазах было что-то — не вопрос. Скорее — проверка.

— В библиотеке, — сказал он медленно. — Я уронил книгу. Ты помогла собрать.

Анна улыбнулась.

— Да. Точно.

Марк не помнил этого. Но это звучало правильно. Как будто он должен был это помнить. Как будто это было вписано в него — поверх пустоты.

Они допили кофе. Анна взяла его за руку.

— Пойдем домой.

Он кивнул.

И они пошли.

---

Часть III. Дом

Дом стоял на холме. Двухэтажная вилла. Белый камень. Большие окна. Терраса с видом на море. Сад с оливами и лавандой.

Марк шел за Анной и смотрел на все это, как зритель в кино. Красиво. Уютно. Правильно. Но чужое.

Анна открыла дверь. Внутри — свет. Много света. Минимализм. Дерево. Растения. Книги на полках. Все на своих местах.

— Вот мы и дома, — сказала она.

Марк кивнул. Прошел в гостиную. Остановился.

На стене — фотографии. Много. В рамках. Марк и Анна на пляже. Марк и Анна на свадьбе. Марк и Анна в горах. Марк и Анна со щенком. Марк и Анна на фоне Эйфелевой башни. Марк и Анна — старые. Сморщенные. Счастливые.

Он подошел ближе. Посмотрел на последнюю. Старик с седыми волосами. Старуха с добрыми глазами. Они держались за руки. Улыбались.

— Это мы, — сказала Анна за его спиной.

— Да, — сказал Марк. — Это мы.

Он не помнил ни одного из этих моментов. Но фотографии были настоящими. Он видел это. Чувствовал. Они были сделаны. Прожиты. Кем-то.

Он остановился у одной фотографии. Анна смеется. Держит в руках щенка. Маленького. Коричневого. С глупой мордой.

— Это… Барни? — спросил он.

Анна удивленно посмотрела на него.

— Ты помнишь Барни?

Марк не помнил. Но имя пришло само. Откуда-то из глубины. Из места, где память еще не была стерта.

— Не знаю, — сказал он честно. — Просто… пришло.

Анна подошла. Обняла его сзади. Прижалась щекой к его спине.

— Это хорошо, — сказала она тихо. — Значит, ты возвращаешься.

— Куда?

— К себе.

Она ушла на кухню. Марк остался в гостиной.

Он прошел к столу. На нем лежал планшет — такой же, как тот, что дала ему Элис. Экран загорелся сам. Интерфейс Элизиума. Расписание. Карта. «Доступные активности». «Социальные связи».

Марк листал. Все было понятно. Интуитивно. Как будто он всегда это знал. Но в какой-то момент он заметил вкладку, которая мерцала. Как будто не до конца загрузилась. Он коснулся ее пальцем.

Вкладка исчезла.

Он попробовал снова. Ничего. Вкладки не было. Как будто ее никогда не существовало.

— Марк, ты любишь базилик, да? — донеслось с кухни.

— Да, — ответил он.

И замер.

Он не знал, любит ли он базилик. Он не помнил. Но тело сказало «да». Рот сказал «да». Как будто кто-то другой ответил за него.

Он посмотрел на свои руки. Молодые. Сильные. Чужие.

— Что со мной? — прошептал он.

Никто не ответил.

Вечером они ужинали на террасе. Закат был идеальным. Оранжевый. Розовый. Золотой. Как на картине. Как в кино. Как в рекламе.

Марк смотрел на небо и чувствовал, как что-то внутри него сжимается.

— Слишком идеально, — сказал он вслух.

Анна посмотрела на него. Улыбнулась.

— Элизиум знает, что мы любим.

— Откуда?

— Что?

— Откуда он знает?

Анна пожала плечами.

— Он просто знает. Он создан для нас. Для каждого из нас. Он изучает нас. Наши желания. Наши вкусы. Наши мечты. И дает нам это.

Марк кивнул. Но что-то в ее словах его зацепило. «Изучает». Как будто они были объектами. Как будто за ними наблюдали.

Он посмотрел на море. Оно было спокойным. Слишком спокойным. Как стекло. Как экран.

Ночью он не мог уснуть.

Он лежал в постели. Анна спала рядом. Дыхание — ровное. Слишком ровное. Как метроном. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Марк смотрел в потолок. В голове была каша. Мысли приходили и уходили. Обрывки. Фрагменты. Ничего целого.

Он вспомнил свою смерть. Больничную палату. Аппарат. Чью-то руку. Голос.

«Все будет хорошо, Марк. Ты просто заснешь».

Кто это сказал? Он не помнил.

Он вспомнил свой возраст. Восемьдесят семь. Долгая жизнь. Обычная. Человеческая. Работа. Дом. Жена. Дети?

Были ли у него дети?

Он не был уверен.

Он повернул голову. Посмотрел на Анну.

И увидел, как ее лицо мерцает.

На долю секунды оно стало другим. Другие черты. Другая форма. Другая она. Потом — снова прежней.

Марк не испугался. Он просто смотрел. Долго. Не мигая.

— Кто ты? — прошептал он.

Анна открыла глаза. Посмотрела на него. Улыбнулась.

— Не спится?

— Да. Думаю.

— О чем?

Пауза.

— О том, что здесь все идеально.

— Это же хорошо.

— Да. Хорошо.

Он закрыл глаза. Но не спал.

В темноте — красный глаз.

Он не был в небе. Не был за окном. Он был внутри Марка. Как будто часть его. Как будто что-то, что всегда там было. Что-то, что проснулось.

Глаз моргнул. И исчез.

Марк открыл глаза.

Утро. Солнце. Запах кофе.

Анна уже встала. Он слышал ее голос с кухни:

— Марк, ты идешь?

Он сел. Посмотрел на свои руки. Молодые. Сильные. Чужие.

Он встал. Пошел на кухню.

По пути он поймал себя на мысли: «Мне нужно понять, что это было».

Но тут же — другая мысль: «А может, и не нужно. Может, просто жить?»

Он зашел на кухню. Анна улыбалась. Кофе на столе. Солнце в окне.

Все идеально.

Он сел. Сделал глоток.

И на секунду — снова — все замерло.

Но теперь Марк ждал этого.

Глаз не появился. Но он чувствовал его. Как будто кто-то смотрел. Откуда-то. Изнутри.

Время вернулось.

Марк улыбнулся Анне.

— Доброе утро.

— Доброе. Как спалось?

— Странно. Но хорошо.

Он сделал еще глоток.

И подумал: «Я выясню. Рано или поздно. Но не сегодня».

---

Часть IV. Сбой

Утро было слишком ярким.

Солнце било в глаза, отражалось от белых стен, от мостовой, от воды. Марк щурился. Он шел по улице, держа в руке список, который оставила Анна. «Хлеб. Молоко. Базилик. Сыр». Он не помнил, чтобы она просила его сходить в магазин. Но список был. И он шел.

Улицы были такими же, как вчера. Белый камень. Синие ставни. Бугенвиллеи. Люди. Улыбки. Запах кофе.

Он зашел в пекарню. Маленькую. Уютную. С деревянными полками и корзинами с хлебом. Продавщица — милая девушка с веснушками — улыбнулась ему.

— Доброе утро, мистер Марк. Ваш обычный?

— Да, — сказал он. И тут же понял, что не знает, какой у него «обычный».

Она протянула ему буханку. Круглую. С хрустящей коркой. Пахнущую теплом и дрожжами.

— С вас ничего, — сказала она. — Уже оплачено.

Марк кивнул. Он не помнил, чтобы платил. Но взял хлеб. Вышел.

На площади он сел на скамейку. Посмотрел на небо. Голубое. Чистое. Правильное. Он откусил хлеб. Вкус — идеальный. Слишком. Как будто кто-то знал, каким должен быть вкус хлеба, и создал его. Не испек. А именно создал.

Он жевал и смотрел на фонтан. Вода поднималась и падала. Ровно. Ритмично. Как метроном.

И тут — сбой.

Все замерло.

Не остановилось. Именно замерло. Люди на площади превратились в статуи. Женщина с собакой — застыла на полшаге. Мужчина с газетой — замер с поднятой рукой. Дети у фонтана — остановились в прыжке. Птицы — зависли в воздухе. Как точки. Как знаки препинания в чужом тексте.

Звук пропал.

Полная тишина. Не мертвая. Не гнетущая. А абсолютная. Как будто кто-то выключил звук мира.

Марк попытался встать. Не смог. Тело не слушалось. Только глаза. Только зрение. Он смотрел. И видел.

Небо было неправильным.

Оно не было голубым. Оно было — как экран, который потерял сигнал. Мерцало. Дрожало. По нему бежали полосы. Как помехи. Как шум.

И в этом мерцании — гигантский красный глаз.

Не человеческий. Скорее — как объектив камеры. Круглый. Глубокий. С темным зрачком в центре. Он был огромным. На полнеба. Может, на все небо. Марк не мог сказать. Он смотрел — и не мог отвести взгляд.

Глаз смотрел на него.

Не на площадь. Не на город. На него. На Марка. Как будто он был единственным, что имело значение. Как будто все остальное — декорации.

Длилось это — долю секунды. Может, меньше. Может, больше. Время в сбое текло иначе. Как вода сквозь пальцы.

Потом — все вернулось.

Звук. Движение. Птицы полетели. Фонтан зашумел. Люди пошли. Женщина с собакой сделала шаг. Мужчина с газетой перевернул страницу. Дети засмеялись.

Марк сидел на скамейке. Хлеб в руке. Сердце колотилось. В горле — сухость.

Он огляделся. Никто не заметил. Никто не смотрел вверх. Никто не видел.

Он поднял голову. Небо — голубое. Чистое. Без глаз.

— Что это было? — прошептал он.

Галлюцинация. Переутомление. Система адаптируется. Это нормально. Это нормально. Это нормально.

Он повторял это как мантру. Но руки дрожали. И хлеб — уже не такой вкусный.

Он посмотрел на скамейку. На дереве — царапина. Глубокая. Как будто что-то проехало. Он не помнил, чтобы она была. Но она была. Была сейчас.

Он провел по ней пальцем. Дерево было теплым. Как будто только что.

— Мистер Марк? Вы в порядке?

Он поднял голову. Продавщица из пекарни стояла перед ним. Смотрела на него. Внимательно. Слишком внимательно.

— Да, — сказал он. — Да. Все хорошо.

Она кивнула. Но не ушла. Смотрела еще секунду. Потом улыбнулась и вернулась в пекарню.

Марк встал. Пошел домой.

---

Часть V. Вечер

Анна встретила его у двери.

— Ты долго. Все в порядке?

Он хотел рассказать. О сбое. О глазе. О царапине. Но что-то его остановило. Что-то в ее глазах. Что-то в том, как она смотрела.

— Да, — сказал он. — Просто задумался.

Она кивнула. Но смотрела на него внимательно. Как продавщица. Как будто знала.

Пришли гости.

Томас и Лена. Дэвид и Мира. Все — приветливые. Красивые. Расслабленные. Они обнимали Марка. Шутили. Вспоминали «старые времена». Марк не помнил ни одного из них. Но играл роль. Улыбался. Кивал. Смеялся в нужных местах.

За ужином Томас сказал:

— Помнишь, как мы в первый день встретились? Ты сказал, что Элизиум — это как отпуск, который никогда не заканчивается.

Марк кивнул.

— Да. Помню.

Лена добавила:

— А потом ты сказал: «Жаль, что нельзя заказать счет».

Все засмеялись. Марк смеялся тоже. Но внутри — холод.

Он смотрел на них. На их лица. На их улыбки. На их идеальность. И думал: «Вы настоящие?»

После ужина гости ушли. Анна убирала со стола. Марк вышел на террасу.

Море было спокойным. Слишком. Как стекло. Как экран.

Анна подошла сзади. Обняла его.

— Ты сегодня какой-то тихий.

— Просто устал.

— Это нормально. Первые дни всегда такие.

Пауза.

— Анна…

— Да?

— Ты помнишь, как мы познакомились?

Она молчала. Долго. Слишком долго. Марк чувствовал, как ее руки напряглись. Как дыхание сбилось. На секунду.

Потом — расслабилась. Улыбнулась.

— Конечно. В библиотеке. Ты уронил книгу. Я помогла собрать.

— Да. Точно.

Он не помнил этого. Но это звучало правильно. Как будто он должен был это помнить.

Ночью он снова не спал.

Анна спала рядом. Дыхание — ровное. Слишком.