Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 10

Глава 61. Проблема с дисциплиной

I

Рассвет в лагере союзников был серым и холодным, как остывшая зола в очаге. Небо, затянутое низкими облаками, не обещало ни тепла, ни света — лишь ещё один день, который нужно было прожить и пережить. Эйнар проснулся от того, что не мог дышать. Не потому, что кто-то сжимал его горло, и не от скверны, поднявшейся к лёгким, — просто в воздухе было слишком много пыли. Серой, маслянистой, почти живой. Она осела на лицо, на губы, на веки, и когда он открыл глаза, мир перед ним был мутным и размытым.

Он лежал на спине, глядя в это безразличное небо. Ветер дул с севера, пахнущий снегом и мёрзлой землёй, но он не разгонял пыль — только перегонял её с места на место, заставляя танцевать в воздухе бесконечный, унылый вальс. Эйнар не знал, сколько времени прошло с тех пор, как они водрузили знамя над цитаделью. Может быть, час. Может быть, три. А может быть, вся ночь. Время в этом новом мире измерялось не часами, а ударами сердца и глубиной вдоха.

Правая рука всё ещё сжимала стальной меч Рагнара. Пальцы онемели — не от скверны, а от того, что слишком долго держали рукоять. Он разжал их с усилием, и суставы хрустнули, как сухие ветки под ногами. Ладонь была красной, потрескавшейся, с глубокими следами от намотки рукояти. Он посмотрел на меч — сталь была чистой. Ни крови Корвуса, ни пыли разрушенных стен. Меч не помнил. И это было хорошо.

Левая культя молчала. Не пульсировала, не болела, не светилась зловещим светом скверны. Она была просто культей. Просто шрамом. Просто концом того, что когда-то было рукой. Ирис сказала бы, что это плохой знак — что скверна поднялась выше плеча и начала выжигать память изнутри. Но Ирис спала в их общем шатре, свернувшись калачиком под ворохом шкур, и её дыхание было ровным и спокойным. А он лежал здесь, у входа в руины поверженной твердыни, и смотрел на серое небо.

Он сел. Медленно, осторожно, проверяя, слушается ли тело. Позвоночник хрустнул, колени заныли. Рана на плече, полученная в последней схватке с командиром гарнизона (тот был силён, как бык, и дрался с отчаянием загнанного зверя), отозвалась тупой, ноющей болью. Не смертельной — противной. Края её были чёрными и маслянистыми, как у всех ран, которые наносили тени или скверна. Скверна была внутри неё, но не распространялась — просто жила там затаившейся змеёй.

Он поднялся на ноги. Ноги не дрожали. Спина не болела. Он чувствовал себя странно — не отдохнувшим и не бодрым, а каким-то... пустым. Не той пустотой, которая звала и тянула из зеркал. Другой. Пустотой человека, который только что закончил большое дело и теперь не знает, что делать дальше.

Эйнар обернулся и посмотрел на цитадель Корвуса за своей спиной — и не узнал её.

Ворота были распахнуты настежь, но не в привычном смысле — они просто перестали быть воротами. Камень арки стал серым и пористым, сыплющимся от одного прикосновения. Чёрный маслянистый блеск исчез, уступив место матовой безжизненной поверхности. Башни покосились. Одно из окон обвалилось внутрь цитадели. Крепость умерла. Не тогда, когда взорвался трон — тогда она только начала умирать. А теперь она была мертва окончательно.

Эйнар пошёл к лагерю. Не спеша, не оглядываясь. Сапоги хлюпали в серой жиже — остатках трона и пыли Стекла.

Лагерь проснулся. Из палаток вылезали «Волки» — бледные, уставшие от бесконечного похода и недавней резни у стен цитадели. Кто-то чистил оружие с методичностью человека, который боится остановиться и подумать о том, что он только что сделал. Кто-то перевязывал раны грязными тряпками. Костры догорели — дров не осталось после штурма леса у подножия крепости, — и люди жались друг к другу у тлеющих углей.

Ирис сидела у повозки с ранеными ещё до того, как Эйнар подошёл к ней. Её лицо было бледным до прозрачности; под глазами залегли тени — не те обычные тени усталости, а глубокие чёрные провалы. Она не спала всю ночь: слишком много раненых со скверной в крови требовали её внимания.

Она кашлянула — сухо, рвано. Дым от пожарищ забился в лёгкие намертво.

— Ты жив? — спросила она тихо.

Её голос прозвучал как молитва в этой утренней тишине.

Эйнар не ответил словами. Только кивнул — один раз, коротко и резко.

И этого было достаточно.

II

Проблема назревала давно, как гнойник под старой повязкой. Эйнар видел это по глазам новобранцев из числа бывших пленных Корвуса. Их было около трёх десятков человек — тех самых солдат гарнизона или крестьянских ополченцев из нейтральных Доменов, которых они освободили из клеток под крепостью.

Вчера они ликовали вместе со всеми над трупом Корвуса (Эйнар сломал ему нос перед тем, как бросить в клетку для всеобщего обозрения). Они пили кислое вино из трофейных погребов и орали песни так же громко, как ветераны-«Волки». Но сегодня наступило похмелье похлеще любого винного.

Эйнар сидел на поваленном бревне у своего шатра и точил меч Рагнара оселком из трофейного набора кузнеца. Звук был монотонным: «шшш-вжик», «шшш-вжик». Этот звук успокаивал его лучше любой тишины.

Ворн подошёл к нему первым. Старый воин выглядел мрачнее тучи.

— У нас проблемы с «новенькими», — буркнул он без предисловий.

— Я знаю.

— Они считают себя героями дня. Считают, что теперь им все должны.

— Я знаю.

Ворн сплюнул себе под ноги вязкую слюну цвета ржавчины:

— Они говорят о дележе добычи прямо сейчас. Говорят о том... — Ворн понизил голос до шёпота: — ...что ты слишком много берёшь себе на прокорм «старой гвардии». Говорят о том...

— ...что я ничем не лучше Корвуса? — закончил за него Эйнар спокойно.

Ворн дёрнул щекой:

— Да.

Эйнар отложил меч и оселок на кусок кожи рядом с собой. Посмотрел Ворну прямо в глаза:

— Если мы дадим им волю сейчас... если покажем слабость... завтра половина армии разбежится с припасами или перережет нас во сне ради пары золотых монет в казне Корвуса. Армия держится на страхе перед командиром больше, чем на верности знамени.

— Я знаю это! — рыкнул Ворн раздражённо. — Я просто говорю тебе то дерьмо, которое они несут за моей спиной!

— Ты правильно делаешь, что говоришь мне это сейчас. Пока это слова за спиной.

Слова стали делом через час после того, как солнце окончательно выбралось из-за горизонта (если эту бледную желтизну можно было назвать солнцем).

Крики раздались со стороны складов провизии — длинных навесов из грубых досок и парусины на южной окраине лагеря. Сначала это был просто шум возни и недовольное ворчание нескольких голосов:

— Да тут одна плесень!

— Жри давай! Что дали!

— А ты кто такой? Начальник над помоями?

А затем раздался звук удара дерева о дерево и чей-то болезненный вскрик. «Волк»-часовой упал от толчка в грудь на штабель ящиков.

Эйнар услышал шум одновременно с Ирис и Лис (которая вернулась из утреннего обхода периметра). Он поднялся одним плавным движением тела — годы войны научили его двигаться бесшумно даже в полном доспехе (который он так и не снял со вчерашнего штурма).

Картина была ясна как день: трое новобранцев пытались вынести через задний выход тяжёлый мешок с зерном (или тем, что походило на зерно), а четвёртый стоял «на шухере». Часовой попытался их остановить словами («Стойте! Это провиант для всего отряда!»), за что получил тычок кулаком под рёбра от самого рослого из мародёров — парня лет двадцати с копной рыжих волос и наглыми водянистыми глазами.

Рыжий уже развернулся к упавшему часовому с явным намерением добавить сапогом по лицу (чего Эйнар допустить не мог), когда тяжёлая рука Ворна легла ему на плечо сзади и развернула лицом к себе.

— Куда-то собрался? — голос Ворна был похож на скрежет камней друг о друга под водой мельничного колеса.

Рыжий оскалился:

— А ты кто? Папочка? Мы своё заслужили! Мы кровь проливали!

Ворн молча ударил его тыльной стороной ладони по лицу так сильно, что рыжий отлетел назад и рухнул прямо к ногам Эйнара.

Наступила тишина. Все замерли: мародёры с мешком зерна в руках (ткань опасно затрещала), часовой у ящиков (держась за бок), Лис у края навеса (сжимая нож) и десяток случайных свидетелей из числа таких же бывших пленных или свободных ополченцев из Домена Щита.

Эйнар посмотрел вниз на парня у своих ног. Тот был напуган до смерти — это читалось в его расширенных зрачках и дрожащих губах, — но изо всех сил пытался скрыть это за маской дерзости.

— Встать! — голос Эйнара прозвучал негромко, но услышали его все вокруг так отчётливо, будто он кричал им прямо в уши через боевой рог.

Рыжий медленно поднялся на ноги. Он был выше Эйнара почти на голову и шире в плечах раза в полтора (сплошные мышцы от тяжёлой работы или хорошей кормёжки), но сейчас эта масса мышц казалась бесполезной грудой мяса перед холодной яростью командира «Волков».

Эйнар подошёл к нему вплотную, так близко, что их носы почти соприкасались.

— Имя?

Парень сглотнул:

— Кнуд... Кнуд, сын Свейна...

— Ты знаешь устав армии?

Кнуд дёрнул подбородком:

— Я... я только вчера записался...

Эйнар кивнул так медленно и страшно, что рыжий побледнел ещё сильнее:

— Это не оправдание для мародёрства во время военного похода перед лицом врага... Кнуд, сын Свейна. Это преступление карается смертью по законам военного времени любого Домена или вольного отряда.

Он обвёл тяжёлым взглядом остальных троих мародёров:

— Вас это тоже касается.

Один из них — тощий парень с бегающими глазами — выронил свой угол мешка:

— Но мы же... мы же просто хотели есть! Нас кормят помоями! А мы вчера штурмовали стены!

Эйнар перевёл взгляд на него:

— Вы штурмуете стены по моему приказу за долю добычи после победы над общим врагом или за жалование от Дома-нанимателя согласно договору о найме. Вы не штурмуете стены ради права грабить собственные склады до того, как армия получит свою законную долю при дележке казны врага после завершения кампании.

Он снова посмотрел на Кнуда:

— Ты ударил часового при исполнении обязанностей?

Кнуд открыл рот для ответа («Да он сам упал!»), но Эйнар остановил его жестом руки:

— Молчи. Твоё слово теперь ничего не стоит здесь... Ворн!

Ворн шагнул вперёд:

— Да?

— Собери военный совет здесь же через десять минут. Всех командиров группировок: тебя, меня... Ирис должна присутствовать как лекарь для осмотра раненых при задержании... И Лис пусть будет свидетелем разведданных о настроениях в лагере среди новобранцев.

Ворн кивнул своей тяжёлой головой:

— Будет сделано.

Эйнар снова посмотрел на Кнуда:

— До решения совета вы все находитесь под арестом у своих палаток без права общения с другими бойцами отряда под страхом смерти для тех, кто нарушит приказ о тишине... Увести их!

III

Совет собрался быстро под тем самым навесом складов провизии — символичное место для суда над теми, кто посягнул на общее достояние армии. Скамеек не было; Эйнар стоял в центре полукруга, образованного Ворном, Лис, Рагнаром (который пришёл, опираясь на меч) и Ирис, которая выглядела так, словно вот-вот упадёт от усталости, но держала спину прямо из чистого упрямства.

Новобранцев привели связанными; их лица выражали смесь страха, злости и отчаянной надежды, что их всё-таки простят, ведь они «свои», они «тоже воевали».

Эйнар начал без предисловий:

— Мы судим Кнуда, сына Свейна, Торбьёрнсона, Торкельссона... за мародёрство, покушение на провиант армии во время военного похода, нападение на часового при исполнении обязанностей, неподчинение прямому приказу командира отряда...

Он сделал паузу, обводя взглядом лица присутствующих, затем посмотрел прямо в глаза Кнуду, который пытался выглядеть дерзко, но получалось плохо:

— ...и попытку подрыва дисциплины, которая является единственным залогом выживания нашей армии против остатков сил Корвуса, которые наверняка перегруппировываются где-то севернее перевалов, пока мы здесь делим зерно, которое должно кормить раненых детей Домена Щита, которых мы поклялись защищать, вступая в этот союз!

Кнуд вспыхнул, словно его ударили хлыстом по лицу:

— Да ты сам-то кто такой?! Ты думаешь, ты король?! Ты думаешь, мы пришли сюда, чтобы слушать твои нотации?! Мы были рабами у Корвуса! А теперь мы рабы у тебя?! Мы проливали кровь! Почему мы должны голодать, пока твои «Волки» жрут мясо?!

Рагнар шагнул вперёд; его лицо было бледным, левая рука висела плетью, но правая сжимала меч так, что побелели костяшки:

— Заткнись, щенок! Ты говоришь о крови?! Ты видел, как умирают твои братья?! Как их кишки вываливаются наружу?! Как они кричат, зовя мать?! Ты проливал кровь?! Ты стоял в первой шеренге, когда баллисты били картечью?! Ты прикрывал спину тому, кто рядом?! Или ты прятался за чужими спинами, пока другие делали работу?!

Кнуд побледнел, но отступать было некуда — за его спиной стояли конвоиры-«Волки».

Эйнар поднял руку, останавливая Рагнара, который готов был броситься на парня с мечом, несмотря на свои раны:

— Достаточно, брат... Пусть говорит, если хочет сказать ещё что-то глупое, чтобы мы все услышали, насколько глубоко гниль проникла в наши ряды...

Он снова повернулся к Кнуду; его голос стал тише, но от этого звучал ещё страшнее, чем крик Рагнара:

— Ты прав в одном, Кнуд, сын Свейна... Я не король... Я Зеркальный Пророк. Пустой человек без руки, который ведёт армию, потому что больше некому вести её к победе или к смерти... Но я знаю одно: армия, которая начинает жрать сама себя, умирает быстрее, чем та, которую убивает враг... Дисциплина — это не прихоть тирана, это броня, которая защищает нас всех... Если я прощу тебя сегодня, завтра половина этого лагеря сбежит с казной, а вторая половина перережет первую ради этой казны, а потом придёт враг, который добьёт выживших...

Он сделал паузу, глядя прямо в глаза парню, который уже дрожал всем телом, понимая, что говорит уже не командир, а палач:

— ...Поэтому приговор окончательный, обжалованию не подлежит... За преступления против единства армии ты, Кнуд, сын Свейна, приговариваешься к смерти через честный бой до первого удара, который станет смертельным...

Кнуд открыл рот, но оттуда вырвался только хриплый стон ужаса: он понял, что это значит...

IV

Ирис вздрогнула так, словно её ударили ножом в живот. Она сделала шаг вперёд; её лицо стало белым как мел, а глаза расширились до невозможных пределов. Она смотрела то на Эйнара, то на дрожащего Кнуда, который уже начал оседать на землю, удерживаемый лишь конвоирами.

— Нет, Эйнар! Нет! Ты не можешь этого сделать! Это убийство! Это варварство! Мы же люди, а не звери! Можно же наказать иначе: порка, лишение доли добычи, изгнание, наконец!

Её голос сорвался на крик; она почти кричала, ей было плевать, что она женщина или лекарь, — сейчас она была просто человеком, который видел несправедливость, которую нельзя стерпеть.

Эйнар медленно повернул голову к ней. Его лицо было каменной маской усталости, прорезанной глубокими морщинами. В глазах цвета зимнего неба не было ни капли жалости — только холодная сталь решимости.

— Это война, Ирис. Это не лекция по этике в школе целителей Терновой Гривы. Здесь нет места милосердию к тем, кто разрушает единство армии изнутри. Это не убийство. Это правосудие. Быстрая смерть вместо медленной гибели всего отряда от голода или удара кинжалом в спину ночью...

Он сделал паузу; его взгляд смягчился самую малость, но голос остался твёрдым, как обсидиановый клинок, которым он когда-то убил своё отражение:

— ...Я знаю, что тебе больно видеть это. Но если я дрогну сейчас, если покажу слабость, завтра сбежит половина армии с припасами, а вторая половина перережет первую ради этих припасов. А потом придёт враг, который добьёт выживших. Я должен быть жестоким, чтобы защитить тех, кто слабее. Чтобы защитить тебя, Ирис. Чтобы защитить раненых детей, которых мы поклялись спасти. Ты понимаешь меня?

Ирис смотрела на него. Она видела перед собой не любимого мужчину, которого обнимала ночью у костра. Она видела командира. Зеркального Пророка. Человека, который принял решение, которое сломает ему душу, но спасёт тысячи жизней. Она понимала его умом. Понимала логику. Понимала необходимость. Но её сердце кричало от боли. Оно отказывалось принимать эту жестокую правду.

Она отступила на шаг, словно боясь заразиться этой холодной решимостью. Её губы дрожали; она хотела сказать что-то ещё, но слова застряли в горле. Она лишь покачала головой, развернулась и почти побежала прочь от навеса, прочь от этого страшного судилища.

Лис проводила её взглядом своим единственным острым глазом. В этом взгляде не было сочувствия — только холодное понимание разведчика, который знает цену каждого решения командира. Она посмотрела на Эйнара; тот стоял неподвижно, глядя вслед уходящей Ирис. Его лицо окаменело ещё сильнее, превратившись в маску древнего идола, которому приносят кровавые жертвы.

V

Ирис забежала в свой шатёр, который они делили с Эйнаром. Шатёр пропах травами, потом, металлом и той сладковатой гнилью, которая всегда сопровождает полевой госпиталь. Она упала на колени у своей лежанки, закрыла лицо руками, но слёз не было. Внутри была пустота — чёрная дыра, которая засасывала все эмоции, оставляя лишь звенящую тишину.

Она слышала шаги снаружи: тяжёлые, уверенные шаги человека, который привык, чтобы ему подчинялись. Шаги остановились у входа; полог откинулся внутрь, впуская холодный утренний воздух, впуская тень Эйнара. Он вошёл внутрь, но остановился у порога, не делая попытки подойти ближе.

Они молчали. Долго. Так долго, что время перестало существовать для них обоих. Наконец Ирис подняла голову. Её глаза были сухими, но полными такой боли, какой Эйнар никогда раньше не видел, даже когда она лечила самые страшные раны скверны.

— Как ты можешь? Как ты можешь называть это правосудием? Это казнь, Эйнар! Казнь безоружного мальчишки, который просто хотел есть!

Её голос дрожал; она говорила тихо, почти шёпотом, но каждое слово било больнее пощёчины.

Эйнар смотрел на неё. Он хотел подойти, обнять, сказать, что всё будет хорошо. Но он знал, что сейчас эти слова будут ложью. Он остался стоять, где стоял; его левая культя была прижата к боку, словно защищая то место, где раньше билось сердце, которое он оставил там, у трона призраков.

— Он ударил часового, Ирис. Он пытался украсть еду, предназначенную для раненых детей. Он нарушил присягу, которую дал, вступая в наш отряд вчера утром. Если я прощу его, я предам каждого, кто доверил мне свою жизнь, каждого, кто истекает кровью сейчас под твоими бинтами. Я предам тебя. Потому что если завтра эти «мальчишки» решат, что им мало золота, они придут за тобой. Чтобы забрать твои лекарства. Чтобы забрать твою жизнь. Потому что они решат, что имеют право решать, кому жить, а кому нет...

Его голос был ровным, спокойным голосом человека, который заглянул в бездну слишком много раз, чтобы бояться её взгляда.

Ирис смотрела на него снизу вверх. Она видела перед собой чудовище. Прекрасное, холодное чудовище, которое она любила, которое спасало жизни, но которое сейчас приговорило человека к смерти ради призрачной дисциплины. Она видела перед собой тирана. Тирана, который был прав во всём.

Она встала. Её шатало от усталости, но ярость придавала ей сил. Она подошла к нему вплотную, так близко, что могла бы коснуться его груди рукой. Она смотрела ему прямо в глаза снизу вверх, потому что он был выше ростом.

— Ты превращаешься в него, Эйнар. В Корвуса. Ты становишься тем, кого мы ненавидели. Тем, кого мы убивали. Ты говоришь его словами. Ты судишь его судом. Ты думаешь страхом тирана!

Она почти кричала; ей было плевать, услышат ли их снаружи. Ей нужно было выплеснуть эту боль, этот ужас, это разочарование, которое разрывало её изнутри.

Эйнар не отвёл взгляда. Он смотрел ей прямо в глаза. В этих серых глазах цвета зимнего неба отражалась вся боль мира. Но там была ещё одна вещь. Решимость. Та самая решимость, которая заставляла его идти вперёд, когда другие падали. Та решимость, которая делала его лидером, а не просто хорошим мечником.

Он медленно поднял руку. Его ладонь была огромной, мозолистой рукой воина. Он протянул руку, чтобы коснуться её щеки, чтобы стереть невидимую слезу или просто чтобы успокоить. Но Ирис дёрнулась назад, словно боясь этого прикосновения. Словно боясь, что оно обожжёт её или отравит.

Её реакция была красноречивее любых слов. Эйнар опустил руку. Его лицо стало ещё более непроницаемым, если такое вообще было возможно. Он кивнул сам себе, словно получив подтверждение каким-то своим страшным мыслям.

VI

Совет ждал снаружи. Шатёр командира стал местом изоляции, местом, где рушился мир двух людей, которые думали, что смогут совместить любовь и войну. Но война всегда побеждает. Она требует жертв. И иногда эти жертвы — это части твоей души, которые ты оставляешь гнить у обочины дороги, по которой идёшь к победе.

Когда Эйнар вышел наружу один, его лицо было маской. Полковник Ворн, стоявший ближе всех, увидел эту маску и понял всё без слов. Он прочёл приговор по опущенным плечам своего друга, по тому, как тот избегал смотреть кому-либо в глаза.

Лис стояла чуть поодаль, прислонившись плечом к опорному столбу навеса. Её единственный глаз сканировал периметр лагеря, но краем зрения она следила за происходящим. Она видела, как вышла Ирис через несколько минут после Эйнара. Видела, как та пошла прочь от центра лагеря туда, где начинались ряды палаток новобранцев. Лис знала, куда она идёт. Знала зачем. И она знала, чем это закончится.

Рагнар тяжело опёрся на свой меч. Его левая рука висела плетью. Скверна поднималась выше локтя, выше плеча. Он знал, что скоро она дойдёт до сердца. Скоро он забудет своё имя. Скоро он станет пустотой. Но сейчас он был здесь. Он был нужен здесь, чтобы поддержать брата. Не физически — морально. Чтобы показать новобранцам, что старые волки стоят за своим вожаком до конца. Что этот суд — это не прихоть сумасшедшего, а необходимость, продиктованная выживанием стаи.

Эйнар встал в центре круга, образованного командирами группировок. Ветераны стояли плотным кольцом. Новобранцы, которых привели смотреть (и учиться), толпились чуть дальше. Лис видела их лица. Одни смотрели со страхом. Другие — с вызовом. Третьи — с тупым равнодушием людей, которые просто хотят, чтобы всё поскорее закончилось.

Кнуда вывели вперёд. Его развязали. Конвоиры отошли назад, оставив его одного перед лицом смерти. Перед лицом своего командира. Перед лицом своих товарищей, которые теперь были лишь зрителями кровавого спектакля. Парень дрожал. Крупная дрожь била его тело. Он пытался держаться прямо, пытался сохранить остатки достоинства, но получалось плохо. Его колени подгибались, губы посинели от холода или страха. Глаза бегали, ища спасения, ища лазейку, ища милосердия, которого здесь не было.

Эйнар посмотрел на него сверху вниз. В этом взгляде не было ненависти. Только бесконечная усталость человека, которому приходится делать грязную работу, которую никто другой сделать не сможет.

VII

Лис видела сотни смертей. Она убивала сама. Она видела, как умирают друзья. Как умирают враги. Как умирают случайные люди, оказавшиеся не в том месте и не в то время. Но эта сцена отличалась от других. Здесь смерть была публичной. Здесь смерть была показательной казнью. И Лис понимала, зачем это нужно. Понимала лучше, чем кто-либо другой, кроме самого Эйнара. Понимала, потому что умела читать людей. Видеть их мысли. Видеть их страхи. Видеть ту черту, которую нельзя переступать, если хочешь остаться человеком, а не зверем.

Она видела, как Кнуд, сын Свейна, пытается найти глазами кого-то знакомого. Кого-то, кто поможет. Кто скажет слово. Кто остановит этот кошмар. Но вокруг были лишь чужие лица. Закрытые маски равнодушия, страха или злорадства. Те, кто вчера пил с ним, теперь отводили взгляды. Те, кто вчера называл другом, теперь ждали, когда он умрёт, чтобы занять его место у общего костра. Такова была правда войны. Такова была цена выживания стаи. Лис знала эту цену. Платила её сама много раз. Платила памятью. Платила слезами, которых уже давно не осталось. Платила кусочками своей души, которые отслаивались каждый раз, когда приходилось делать выбор между плохим и очень плохим решением.

Эйнар отстегнул свой пояс с мечом Рагнара. Он отдал его Ворну. Тот принял оружие молча, кивнув. Тяжёлый стальной клинок лёг в руки старого воина, словно возвращаясь домой. Эйнар остался стоять перед Кнудом, вооружённый лишь своей левой культёй. Обсидианового протеза больше не было. Он сорвал его сам там, у трона призраков. Теперь там был лишь шрам. Чёрный, маслянистый шрам, который иногда пульсировал тупой болью, напоминая о цене победы, которую пришлось заплатить.