Наследство Кукловода. Кулисы

Глава 1. Анатомия финала

Часть I. Декорации (Экспозиция места)

Кабинет-библиотека Игната Крестовского пах смертью, но не тем сырым и сладковатым запахом тлена, который обычно сопровождает уход человека в мир иной, а стерильным, больничным ароматом лекарств, смешанным с густым запахом старой кожи, воска для натирки дубового паркета и книжной пыли веков. Смерть здесь была не трагедией, разворачивающейся в реальном времени, а финальным штрихом тщательно продуманной инсталляции.

Игнат сидел в массивном вольтеровском кресле из потрескавшейся бычьей кожи цвета запекшейся крови. Кресло стояло у незажженного камина — режиссер презирал открытый огонь за его пошлость, предсказуемость и дешевый театральный эффект. Его тело выглядело как реквизит к спектаклю о восстании мертвецов: кожа пергаментная, туго обтягивающая кости черепа, скулы острые настолько, что казалось — они могут порезать воздух при резком вдохе, а глаза глубоко запали, окруженные фиолетовыми тенями, похожими на грим злого шута. Редкая системная болезнь высушивала его медленно, клетка за клеткой, превратив некогда властного, громогласного тирана сцены в хрупкую мумию.

Он не двигался уже несколько часов. Дыхание было настолько поверхностным, что оно казалось частью сквозняка, гуляющего по высоким потолкам библиотеки. На коленях лежал томик Антонена Арто в издании пятидесятилетней давности с пожелтевшими страницами. Крестовский смотрел на текст, но видел перед собой лишь схему идеальной мести, чертеж эшафота, на котором он собирался вздернуть шестерых призраков своего прошлого.

«Хорошо», — произнес он вслух. Голос прозвучал как трение наждачной бумаги о стекло — сухой, надтреснутый, лишенный всякого человеческого тепла, способный только царапать слух. — «Декорации установлены. Свет выставлен. Занавес поднят».

Никто ему не ответил. В кабинете царила абсолютная, звенящая тишина, которую нарушало только мерное, тяжелое тиканье напольных часов красного дерева, стоящих в дальнем углу. Тик-так. Звук метронома, отсчитывающего последние такты партитуры, темп которой задавала сама вечность.

Взгляд режиссера упал на свои руки, покоящиеся на широких резных подлокотниках. Пальцы были длинными, узловатыми, с выпуклыми суставами, напоминающими корни старого дерева. Инструменты портного или палача. Он попытался сжать кулак, проверить моторику, но мышцы отказывались подчиняться окончательно. Суставы хрустнули сухо, как ломающиеся сухие ветки под ногой браконьера. Старость пришла внезапно, без предупреждения, ударив сразу по всем фронтам: колени превратились в труху, поясницу простреливала фантомная боль от старых травм на сцене, а зрение расфокусировалось, превращая книжные полки в размытые пятна коричневого и золотого.

— Спектакль требует темноты, — прошептал он пустой комнате. Это была привычка разговаривать с пространством, выработанная десятилетиями работы в пустых залах перед генеральным прогоном. Пространство всегда отвечало эхом.

Эхо вернулось искаженным, умноженным акустикой высокого потолка. За окном, выходящим на вековой сосновый бор, выла метель. Ветер бился в толстое панорамное стекло с такой силой, что вибрация передавалась на дубовый паркет едва ощутимой дрожью. Идеальная изоляция. Идеальные декорации для конца света.

Игнат сделал вдох. Воздух вошел в легкие тяжело, преодолевая сопротивление сузившихся бронхов. Он почувствовал привкус железа на языке — теплый, медный, солоноватый. Кровь. Горло снова сдавил спазм жестокого кашля. Режиссер дернулся, хватаясь иссохшей птичьей рукой за грудь. Кашель рвал остатки легких на части, словно кто-то пытался вытряхнуть коврик. Когда приступ закончился, на белоснежном манжете рубашки, выглядывающем из-под рукава тяжелого кашемирового кардигана, расплылось маленькое алое пятно. Крестовский посмотрел на него со скучающим интересом энтомолога, нашедшего редкий вид жука. Затем аккуратно, двумя пальцами, подтянул рукав халата выше, скрывая пятно от посторонних глаз. Даже сейчас эстетика должна быть безупречной. Грязь недопустима даже внутри трупа.

Его веки, тяжелые, как бархатный пожарный занавес старого театра, начали смыкаться. Он не боролся со сном. Морфий, введенный час назад заботливой рукой сиделки, наконец-то победил волю и начал вязать саван из ватной дремоты. Но разум оставался ясным до самого последнего нейрона. Кристально чистым.

Тик-так.

Часы шли.

Пыль танцевала в единственном луче лунного света, пробивающемся сквозь щель между тяжелыми шторами, сплетаясь в причудливые хороводы.

Игнат Крестовский закрыл глаза. Уголки его бескровных губ едва заметно дрогнули, складываясь в подобие усмешки Мефистофеля.

Последняя мысль режиссера не была о Боге, раскаянии или сожалениях об упущенных возможностях. Она была о рампе. О том, увидит ли свет этот финал.

Свет настольной лампы из розового кварца над его креслом мигнул. Раз. Другой. Третий. Напряжение в сети старого дома упало, сопротивляясь нагрузке. Лампа вспыхнула в последний раз особенно ярко, перекаливая вольфрамовую нить добела, и погасла с тихим хлопком лопнувшей стеклянной колбы, выбросив облачко дыма с запахом озона.

Комната погрузилась во мрак, освещаемый лишь мертвенно-бледным светом полной луны и оранжевыми отблесками огня в камине, который продолжал гореть сам по себе благодаря системе подачи кислорода.

Тишина стала плотной, осязаемой. Она заполнила каждый угол, каждую пору деревянного пола, вытеснив остатки жизни.

Сердце Игната Крестовского пропустило очередной такт. И замерло навсегда.

Часть II. Охлаждение (Посмертный протокол)

Смерть — это физика. Процесс остывания начался мгновенно, подчиняясь неумолимым законам термодинамики. Тепло, которое еще теплилось в высохшем теле режиссера, начало отдавать холодному ночному воздуху кабинета. Температура упала еще на пару градусов. Термостат где-то в стене тихо щелкнул, пытаясь компенсировать потерю, но тщетно.

На тяжелой стеклянной крышке карманных часов швейцарской фирмы Breguet, лежавших на столе циферблатом вверх, образовался легкий налет конденсата — след последнего выдоха, теплого дыхания, столкнувшегося с ледяным стеклом. Капля влаги медленно скатилась по стеклу, оставляя прозрачную дорожку, и впиталась в потертый кожаный ремешок. Время остановилось ровно в 03:17.

Запах формалина, исходивший от тела через поры кожи, стал чуть заметнее, вступая в сложную химическую реакцию с ароматом старых книг, выделяющих типографскую краску. Кожа Дуба. Типографская краска. Формальдегид. Сложный парфюм загробного мира.

Лунный луч сместился на дюйм вправо, теперь освещая не лицо мертвеца, а бронзовую ручку нижнего ящика стола. Резьба в виде маски комедии, разорванной молнией, отбрасывала на стену причудливую, искривленную тень, похожую на гримасу боли грешника на полотнах Иеронима Босха.

Дом спал. Или делал вид, что спит. Старый особняк, построенный еще отцом Крестовского в стиле мрачного северного модерна, был полон звуков, которые можно услышать только в полной, гробовой тишине. Скрипнула половица на втором этаже — обычное дело для деревянных домов, реагирующих на малейший перепад влажности. Где-то в подвале, в бойлерной, тихо щелкнул клапан регулятора давления парового отопления.

Тело в кресле больше не производило никаких звуков. Не было предсмертных хрипов, не было судорог, не было знаменитого «последнего вздоха». Уход Крестовского был таким же эгоистичным и контролируемым, как и вся его жизнь. Он забрал всё внимание себе и оставил после себя вакуум.

За окном продолжала реветь буря. Миллиарды снежинок бились о стекло, создавая белый шум, идеальный фон для отсутствия жизни. Лес вокруг усадьбы превратился в черную зубчатую стену, ощетинившуюся ветками против свинцового неба. Метель замела подъездную дорогу, превратив её в гладкое, девственное полотно, стирая следы шин последнего автомобиля, привезшего морфий. Мир снаружи перестал существовать для этого кабинета.

В этой звенящей пустоте единственным признаком того, что время вообще движется, оставалась пыль. Та самая пылинка, которая танцевала в лунном луче, пока был жив наблюдатель, теперь просто медленно оседала вниз, на густой ворс персидского ковра. Гравитация взяла свое. Порядок восстанавливался.

Кожа Игната приобрела восковой, желтоватый оттенок античной слоновой кости. Губы посинели. Руки, лежавшие на коленях, казались вылепленными из гипса талантливым, но торопливым скульптором, который забыл сгладить края.

Прошло двадцать минут.

Затем сорок.

Где-то глубоко в электронных мозгах системы жизнеобеспечения дома, связанных с биометрическими датчиками в матрасе кровати хозяина и браслетом на его руке, прошел невидимый сигнал тревоги нулевого приоритета. Датчики фиксировали отсутствие движения более часа. Отсутствие дыхательных движений грудной клетки. Падение температуры ядра ниже критической отметки.

Система помигала зелеными индикаторами тревоги в серверной, закрытой в подвале, и перешла в режим ожидания дальнейших инструкций. Инструкций не последовало. Таймер обратного отсчета, заложенный в код программы самим Крестовским полгода назад, остался в режиме «стендбай». Физическая смерть наступила раньше цифровой активации протокола.

Кабинет окончательно превратился в музейный зал. Экспонат №1: «Великий Режиссер на покое». Освещение: естественное (лунное). Климат-контроль: пассивный.

Часть III. Изоляция (Блокировка периметра)

Ровно в 06:00 утра таймер перешел нулевую отметку.

Это не было похоже на взрыв или голливудскую катастрофу с воем сирен. Активация протокола «Занавес» произошла бесшумно и пугающе эффективно. Дом проснулся и понял, что хозяин ушел, а значит, гостей пускать нельзя. Представление отменяется по техническим причинам.

Первым сдалось электричество. По всему дому прошла легкая волна падения напряжения — лампочки в коридорах притухли на долю секунды, компьютеры в гостевых комнатах перезагрузились. Это сработали реле, перенаправляющие энергию с бытовых нужд на приоритетные системы безопасности.

Затем началось движение металла.

В библиотеке, где сидело тело, это выразилось в низкочастотном гуле, идущем прямо из стен. Казалось, дом вздыхает, напрягая стальные мышцы. Огромные окна-французы, выходящие на террасу, начали темнеть снизу вверх. Бесшумные внутренние рольставни из броневой стали плавно опускались, пряча кабинет от рассвета и любопытных глаз соседей. Через тридцать секунд библиотека оказалась отрезана от внешнего мира глухой металлической стеной. Лунный свет исчез. Теперь комнату освещали только редкие светодиоды дежурного режима на панели климат-контроля, горящие тревожным красным цветом, похожие на глаза хищника в темноте.

Следующими были двери.

Главная дверь библиотеки, массивная плита мореного дуба высотой три метра, имела замок, который не использовался при жизни Крестовского ни разу. Щелчок раздался внутри косяка — сухой, деревянный звук входящего в паз тяжелого стального стержня толщиной в два пальца.

Затем щелкнуло слева.

Справа.

Три вертикальных ригеля и два горизонтальных вошли в гнезда одновременно. Дверь стала единым целым со стеной.

Аналогичная процедура происходила по всему периметру первого этажа. Окна закрывались одно за другим. Задвижки на дверях черного хода падали в пазы с глухим лязгом. Система вентиляции переключала клапаны, герметизируя шахты. Забор свежего воздуха с улицы прекратился. Мощные угольные фильтры начали гонять один и тот же объем кислорода по кругу, очищая его и поддерживая постоянную температуру в восемнадцать градусов Цельсия.

Таймер на центральном сервере обновил статус:

[ВНЕШНИЙ ПЕРИМЕТР: БЛОКИРОВКА АКТИВНА]

[ВОЗДУХ: РЕЦИРКУЛЯЦИЯ]

[АККУМУЛЯТОРЫ РЕЗЕРВА: 100%]

[ТАЙМЕР ДО АВАРИЙНОГО ОТКРЫТИЯ: 72 ЧАСА 00 МИНУТ]

Семьдесят два часа. Три дня.

Крестовский рассчитал всё. Запас автономности систем жизнеобеспечения этого огромного мавзолея был ограничен именно этим временем при условии поддержания комфортной среды для пяти человек. Если шестеро людей окажутся заперты здесь, кислород закончится ровно через семьдесят два часа, если они будут дышать размеренно. Если начнут паниковать и бегать — быстрее.

Но пока в доме никого не было. Кроме одного мертвеца.

Протокол изоляции отработал идеально. Усадьба «Хижина драматурга» превратилась в сейф. А ключ от этого сейфа находился либо в желудке рыбы на дне замерзшей реки, либо в руках самой Смерти.

В наступившей механической тишине стало слышно, как капает вода.

В дальнем углу библиотеки, за стеллажами с драматургией Серебряного века, протекала труба отопления. Тонкая струйка горячей воды била в медный таз, подставленный кем-то из прислуги еще вчера.

Кап.

Пауза в две секунды.

Кап.

Метроном продолжал тикать, даже когда главные часы остановились.

Часть IV. Архивация (Подготовка документов)

Этот процесс завершился задолго до того, как сердце Крестовского дало сбой. Для режиссера подготовка завещания была репетицией собственной смерти. Самым важным генеральным прогоном, где каждая реплика должна быть выверена до миллиметра.

Всё началось месяц назад, в такую же дождливую ночь. Крестовский тогда еще мог ходить самостоятельно, хотя и опираясь на тяжелую трость из черного дерева. Он спустился в винный погреб, который давно переоборудовал в хранилище-холодильник для бумаг и коллекционного вина.

Здесь пахло землей и вечностью. На массивном дубовом верстаке стояла портативная лаборатория химика-любителя. Игнат не доверял государственным нотариусам бумагу, содержащую главную интригу его жизни. Он сам сварил сургуч. Смешал натуральную смолу даммара с кирпичной пылью для придания нужного оттенка запекшейся крови и добавил льняное масло для эластичности. Варево булькало в медной турке на спиртовой горелке, издавая запах соснового леса, охваченного лесным пожаром.

Конверты он заказывал в частной лондонской типографии под фальшивым именем профессора филологии. Плотность картона — четыреста грамм на квадратный метр. Цвет — «слоновая кость старая». Фактура — зернистая, чтобы пальцы чувствовали дороговизну каждой царапины.

Сам текст письма он печатал лично. Не на компьютере — он ненавидел клавиши ноутбуков за их мягкость. Он нашел на антикварном рынке старую пишущую машинку «Олимпия» с черными клавишами из бакелита, звук которых напоминал выстрелы мелкокалиберной винтовки.

Щелк. Буква "Я".

Щелк. Пробел.

Щелк. Буква "М".

Звук ударов литер о красящей ленте и бумаге был звуком гвоздей, вбиваемых в крышку гроба. Каждое слово было взвешено. Никаких эмоций. Только хирургическая точность оскорблений. Он писал не людям — он писал функциям. Он препарировал их души скальпелем канцелярита.

Когда тексты были готовы, он запечатал шесть конвертов. Нагревательный пистолет растопил черный сургуч до жидкого состояния. Крестовский взял тяжелый латунный штамп. Маска комедии, рассеченная ударом молнии сверху вниз. Оттиск получился идеальным — глянцевым, с пузырьками воздуха внутри застывающей массы. Маленькие кратеры на поверхности ада.

Затем он поднялся обратно в кабинет. Ящик стола открывался плавно — направляющие регулярно смазывали оружейным маслом. Внутри ящик был оббит темно-красным бархатом, как футляр для скрипки Страдивари.

Шесть конвертов легли в ряд. Рядом с ними — шесть ключей от гостевых комнат. И шесть билетов на поезд категории «Императорский люкс». Билеты были невозвратными, купленными на разные имена через цепочку подставных лиц, но маршруты сходились в одной точке — заброшенном полустанке в трех километрах от усадьбы, куда в день собрания должны были подать черные микроавтобусы тонированного стекла.

Крестовский закрыл ящик. Провел ладонью по дереву, прощаясь.

Ключи от этого конкретного ящика он бросил в камин той же ночью. Металл плавился долго, шипя и разбрызгивая зеленые искры меди. Доступ к планам должен был иметь только исполнитель воли — Нотариус Левин, человек старой школы, чья честность граничила с фанатизмом. Левин получит доступ к документам только после предъявления оригинала свидетельства о смерти гербового образца.

Теперь эти документы ждали своего часа в темноте. Они были идеальны. В них не было ни единой юридической лазейки, ни единого слабого места. Это была петля, сплетенная из высококачественной бумаги и законной власти государства. Оставалось только дождаться, когда шеи жертв проденутся в неё сами.

Часть V. Эхо (Обнаружение тела)

Управляющий домом, Прохор, прослужил у Крестовского пятнадцать лет. Он привык к странностям хозяина: к ночным крикам на актеров-призраков, к внезапным пожарам в каминах посреди июля ради спецэффектов, к тому, что завтрак иногда состоял из сырого мяса тигровой креветки и бокала «Вдовы Клико». Но сегодня утром инстинкты старого служаки кричали об опасности.

Игнат Андреевич никогда не спал дольше семи утра. Ровно в 07:30 должна была начаться передача распоряжений по селектору внутренней связи. Селектор молчал. Как рыба.

В 08:15 Прохор поднялся на второй этаж. Дверь в библиотеку была закрыта. Из-под неё не выбивалась полоска света, хотя Крестовский часто работал сутками напролет.

Он постучал костяшками пальцев.

— Игнат Андреевич? Кофе готов. Бразильская арабика, как вы любите. Горький, как ваши рецензии.

Тишина.

Прохор подождал минуту. Затем еще одну. Его рука, покрытая старческими пигментными пятнами, потянулась к дверной ручке. Бронза была ледяной, обжигала кожу холодом нежилого помещения.

Он толкнул дверь. Заперто.

Это было странно. Очень странно. Крестовский никогда не запирался изнутри, считая замки уделом посредственностей, боящихся своих желаний.

— Игнат Андреевич? Вы меня слышите? — голос управляющего дрогнул впервые за долгие годы. Он позволил себе нотку фамильярности, граничащую с паникой.

Ответа не последовало.

Прохор достал из кармана связку тяжелых ключей, звенящих, как цепи узника. Мастер-ключ подошел со второго раза. Замок щелкнул громко, протестующе, нарушая утреннюю тишину дома.

Дверь открылась внутрь.

Воздух, вырвавшийся из комнаты, ударил управляющему в лицо. Холодный, затхлый, пахнущий бедой и металлом.

Картина, представшая перед ним, была статичной. Театральная пауза, затянувшаяся слишком надолго.

Игнат сидел в своем кресле. Голова склонена набок под неестественным углом, словно шейные позвонки обратились в пепел. Рот слегка приоткрыт, обнажая край металлокерамического зуба.

Прохор замер на пороге. Сердце ухнуло куда-то в желудок, оставив в груди звенящую пустоту. Он знал, что такое смерть. Видел её много раз в своей долгой жизни. Эта смерть была... окончательной. В ней не было борьбы. Кресло приняло тело хозяина в свои объятия, как старый, верный пес, принимающий седока.

Управляющий сделал шаг вперед. Подошва ботинка скрипнула по паркету. Звук показался пушечным выстрелом в святилище.

Он обошел кресло полукругом, стараясь не смотреть в лицо покойнику — там могло быть выражение, которое человеческий разум не вынесет. Взгляд зацепился за детали: стоптанные домашние туфли из мягкой кожи; кисть правой руки, свисающая почти до пола, белые костяшки; раскрытая книга на ковре, выпавшая из ослабевших пальцев, обложкой вниз.

Прохор вынул мобильный телефон. Связь в усадьбе работала плохо, нужно подойти к окну. Но окна закрыты ставнями. Темнота.

Он бросился к столу. Там стоял старинный дисковый телефон — прямая линия с городом, проложенная вне общей станции специально для экстренных случаев. Трубка была снята с рычагов и лежала рядом с аппаратом на зеленом сукне. Провод был вырван с корнем из корпуса телефона. Видимо, Игнат сделал это сам в припадке ярости накануне ухода, чтобы никто не побеспокоил его ритуал.

Руки управляющего дрожали крупной дрожью, когда он набирал номер скорой помощи и полиции на мобильном, прижимая аппарат к уху изо всех сил. Гудки казались бесконечными.

— Алло, скорая помощь? Центральная? — голос Прохора сорвался на сипение. — Запишите адрес...

Закончив разговор, он опустился на колени прямо на ледяной паркет, чувствуя, как холод проникает сквозь ткань брюк. Пятнадцатилетняя служба закончилась. Хозяин умер. И вместе с ним умерла целая эпоха этого дома, наполненная криками, смехом и запахом валерьянки.

Прохор поднял взгляд на портрет Крестовского, висящий над камином — огромный холст в золоченой раме. Художник изобразил его смеющимся, молодым, держащим в руках маску трагедии, перевернутую комедийной стороной наружу. Сейчас, в сером утреннем свете, падавшем сквозь щели закрытых ставень, падавшем пыльными столбами, казалось, что нарисованные глаза следят за управляющим с насмешливым укором.

— Ну вот и всё, Игнат Андреевич, — прошептал Прохор, осеняя себя крестным знамением дрожащей рукой. — Доигрались.

Часть VI. Молчание (Ожидание)

День похорон прошел незаметно для главного героя главы, потому что главный герой в нем больше не участвовал. Земля приняла тело равнодушно, как принимает любой органический мусор. Священник читал молитвы, путаясь в словах, потому что репутация покойного говорила о нем громче любых псалмов — говорили, он продал душу дьяволу за успех, а теперь черт пришел забрать залог. Шестеро врагов не присутствовали — им не сообщили. Крестовский хотел, чтобы их первое знакомство со смертью произошло позже, в интимной обстановке его кабинета, тет-а-тет.

К вечеру погода испортилась окончательно. Небо, державшееся весь день серой плитой, рухнуло. Началась та самая метель, которая продолжалась и сейчас, превращая мир в лист белой бумаги, на котором еще ничего не написано.

Библиотека встретила делегацию — адвоката и районного врача-патологоанатома — тем же самым морозным дыханием, сохранившимся внутри стен. Доктор констатировал причину смерти быстро и буднично: обширный инфаркт на фоне полиорганной недостаточности. Ничего криминального. Просто износ механизма. Выписал справку.

Адвокат Илья Семёнович Левин действовал иначе. Он не проявлял эмоций. Пока врач подписывал бумаги, Левин методично описывал имущество в кабинете, щелкая кнопкой цифрового диктофона. Каждые пять минут он сверялся с наручными часами, будто опаздывал на поезд.

Когда официальные процедуры завершились, адвокат остался один. Прохор принес ему коньяк в тяжелом граненом стакане. Левин отказался. Ему нужна была трезвая голова для чтения сухих строк закона.

Илья Семёнович подошел к столу. Достал из внутреннего кармана сюртука маленький медный ключ. Тот самый, что хранился в банковской ячейке согласно протоколу экстренной связи «Черный лебедь».

Он вставил ключ в скважину замка нижнего ящика. Дерево сухо щелкнуло, отдаваясь эхом в тишине. Адвокат выдвинул ящик на себя. Красная подсветка бархата. Шесть конвертов. Идеальный порядок.

Левин достал верхний конверт. Повертел его в руках. Вес правильный. Сургучовая печать была нетронута.

Он не имел права вскрывать их до момента официального оглашения, назначенного на пятницу. Это было бы нарушением профессиональной этики и уголовного кодекса. Но он имел право проверить логистику.

Адвокат включил планшет, развернул карту региона поверх бумаг.

Станция назначения — «47-й километр». Частный терминал.

Время прибытия поезда актера: 18:45.

Время прибытия поезда критика: 19:00.

Разрыв — строго 15 минут.

Для каждого из шести приглашенных было забронировано отдельное купе в разных вагонах. Билеты оплачены через сложнейшую цепочку офшоров, ведущую к одному из благотворительных фондов покойного. Всё чисто. Всё безупречно. Юридически подкопаться невозможно. Это приглашение добровольно. Принуждение отсутствует.

Левин убрал планшет. Захлопнул нижний ящик стола. Медный замок щелкнул надежно.

Он подошел к окну. Попытался поднять внешнюю штору ручным приводом — колесиком сбоку от рамы. Механизм издал металлический скрежет, но штору заклинило намертво. Блок управления вышел из строя, или автоматика заблокировала доступ извне. Управляющий внизу подтвердил по телефону, что система «Умный дом» ведет себя крайне странно после скачка напряжения утром. Перезагрузка сервера займет время, возможно, придется вызывать специалистов из города.

Адвокат вернулся к столу. Достал платок и протер очки. Стекла запотели от разницы температур.

До пятницы оставалось четыре дня. Дом будет стоять пустым, охраняемый лишь электроникой и Прохором. Конверты будут ждать в темноте, накапливая статическое электричество.