Наследство Кукловода. Первый акт

Глава 13. Декорация: Утро и Шепот

Часть I. Анатомия пробуждения

Смерть пришла не с громом и не с молнией, не с театральным хлопком и не с эффектным появлением призрака. Она пришла с криком. Пронзительным, истерическим, раздирающим горло звуком, который не был похож ни на человеческий голос, ни на вой зверя, ни на скрип старого дерева. Это был звук чистого, первобытного ужаса, вырвавшийся из груди Елены Соболевой и разнесшийся по библиотеке, как взрывная волна. Он ударил в стены, отразился от высоких потолков, врезался в уши спящих и заставил их подскочить, словно от удара током.

Маргарита Зорина вскочила с дивана, на котором провела последние несколько часов в тревожной, поверхностной дрёме. Её сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали, а в голове, разгоняя остатки сна, пронеслась единственная мысль: "Это конец. Он пришёл за нами". Она не знала, что имеет в виду под этим «он» — Крестовский, смерть или собственное отчаяние. Но она знала точно: случилось что-то непоправимое.

Виктор Штольц, дежуривший рядом с ней, уже стоял на ногах. Его лицо, осунувшееся и бледное в красном полумраке, было сосредоточенным. Он сжимал в руке свой фонарик, и луч света метался по комнате, выхватывая из темноты искажённые лица, тени, мебель. Остальные просыпались так же резко — Аркадий Вершинин пытался подняться с пола, хватаясь за спинку стула, его глаза были мутными со сна и алкоголя, а рука инстинктивно потянулась к пустой фляжке. Илья Брик… Илья не двигался. Он лежал на том месте, где устроился на ночлег — у дальнего стеллажа с драматургией, рядом с рядом старых, пыльных томов. Он даже не пошевелился.

Елена стояла над ним, прижав руки к лицу. Её крик затих, но плечи всё ещё вздрагивали от рыданий. Она смотрела на Илью так, как смотрят на что-то, что невозможно осознать, что не должно существовать в реальности. Глаза её были широко раскрыты, зрачки расширены, и в них не было ничего, кроме чистого, животного ужаса.

— Он… — прошептала Елена, и голос её был хриплым, как у человека, который долго кричал. — Он… не дышит. Он не дышит, Маргарита. Он не… он не двигается.

Маргарита почувствовала, как внутри неё всё сжалось в ледяной комок. Она сделала шаг к телу Ильи, но ноги её казались ватными, каждая мышца отказывалась подчиняться. Она смотрела на него — неподвижного, скрюченного, лежащего на боку. Его поза была неестественной, словно он застыл в конвульсии. Руки были сжаты в кулаки, одна из них прижималась к груди. Голова была откинута назад, и Маргарита видела его лицо — серое, с синевой на губах, с застывшим выражением непередаваемого ужаса и боли.

— Нет, — выдохнула она, опускаясь на колени рядом с телом. Она протянула руку, коснулась его щеки. Кожа была ледяной. Не просто холодной — мёртвой. Той особенной, восковой, безжизненной холодностью, которую она чувствовала всего один раз в жизни, когда умерла её бабушка. — Нет. Нет, Илья. Нет.

Она приложила пальцы к его шее, пытаясь нащупать пульс. Пальцы дрожали, и она не могла понять, чувствует ли она собственное сердцебиение или пытается уловить чужое. Но там было только молчание. Только тишина. Только ледяная, окончательная пустота, которая вытеснила из его тела всё тепло, все мысли, всю жизнь.

— Он мёртв, — сказала Маргарита, поднимая глаза на остальных. Голос её дрогнул, но не сорвался. Она должна была быть сильной. Она должна была быть их лидером. Но внутри неё всё рушилось, как карточный домик, и она не знала, как удержать его от падения. — Илья мёртв.

Аркадий, который стоял в нескольких шагах от них, вцепившись в стул, вдруг издал звук, похожий на смех. Это был истерический, сдавленный хохот, в котором не было ни капли веселья.

— Ну вот, — сказал он, и голос его срывался на фальцет. — Ну вот и началось. Он сказал, что мы будем умирать. И мы начали умирать. Отлично. Просто отлично. Я знал, что этим кончится. Я всё это знал.

— Замолчи, Аркадий, — резко сказала Софья Райх. Она стояла на своём месте, у стеллажа, и смотрела на тело с холодным, изучающим интересом. Её лицо было бледным, но спокойным, почти бесстрастным, как у скульптора, рассматривающего свою работу. — Ты только нагнетаешь панику.

— А что мне делать? — взорвался Аркадий, и в его голосе послышались стальные нотки. — Он мёртв, Софья! Он мёртв, а мы заперты здесь, с этим… — он кивнул на Крестовского, который сидел в кресле, прикованный наручниками, и наблюдал за происходящим с выражением холодного, почти удовлетворённого любопытства. — Мы заперты с этим монстром, и он убивает нас по одному. И ты предлагаешь мне просто молчать?

— Я предлагаю тебе не вести себя как истеричка, — парировала Софья, и её голос был режущим, как скальпель. — Мы должны осмотреть тело. Мы должны понять, что с ним случилось. А не тратить силы на пустые крики.

Маргарита слушала их спор, но слова долетали до неё будто сквозь толщу воды. Она всё ещё стояла на коленях рядом с телом Ильи, чувствуя, как холод поднимается от каменного пола, проникает сквозь ткань брюк, сквозь кожу, в самую глубину её существа. Она смотрела на его лицо, застывшее, неподвижное, и не могла поверить, что этот человек, который всего несколько часов назад говорил с ней, спорил, боялся, надеялся, — теперь лежит здесь, как сломанная кукла, как декорация к чужому спектаклю.

— Помогите мне, — сказала она, обращаясь к Виктору, который стоял рядом. — Помогите мне перевернуть его. Я должна проверить… я должна убедиться.

Виктор опустился на колени рядом с ней. Его лицо было серьёзным, но не испуганным. Он видел смерть раньше — он видел её в своих макетах, в своих декорациях, в своём творчестве. Но видеть её здесь, в реальности, было совсем другим. Он протянул руки, и они вместе аккуратно перевернули тело Ильи на спину. Оно было твёрдым, одеревеневшим — трупное окоченение уже начало свой неумолимый процесс. Маргарита прижала руку к его груди, чтобы услышать сердцебиение, но там было только молчание. Только ледяная, окончательная тишина, которая вытеснила из его тела всё живое.

— Он мёртв уже несколько часов, — сказала Софья, подходя ближе и наклоняясь над телом. Она не касалась его руками, но смотрела с профессиональным, почти медицинским вниманием. — Посмотрите на его руки. Они синюшные. И на губах — пена с желтоватым оттенком.

— И что это значит? — спросила Елена, и голос её дрожал.

— Это значит, что он был отравлен, — сказала Софья, и слова её упали в тишину, как камни в воду. — Это классические признаки отравления. Яд, который поражает нервную систему. Судороги, остановка дыхания. И этот запах…

Она наклонилась ближе, втянула воздух, и её лицо стало ещё более напряжённым.

— Запах горького миндаля, — сказала она. — Это цианид. Цианид, Елена. Кто-то отравил его цианидом.

— Боже мой, — прошептала Елена, закрывая лицо руками. — Боже мой, это невозможно. Кто? Кто мог это сделать?

— Один из нас, — ответил Аркадий, и в его голосе послышалась горькая, злая усмешка. — Он же сказал: наследство получит последний выживший. Наверное, кто-то решил ускорить процесс. Так что, кто из нас убил его, а?

Он обвёл взглядом комнату, и его глаза горели подозрением. Он смотрел на Маргариту, на Виктора, на Софью, на Елену — и в каждом из них он видел потенциального убийцу.

— Прекрати, Аркадий, — сказала Маргарита, и её голос стал твёрже. — Мы не знаем, что произошло. Мы должны разобраться.

— А что тут разбираться? — спросил Аркадий, и в его голосе послышалась сталь. — Он мёртв. Мы заперты. И один из нас — убийца. Всё просто.

Он посмотрел на Крестовского, который сидел в кресле, и его глаза горели холодным, почти злым огнём. Крестовский улыбался — той самой тонкой, надменной улыбкой, которую Маргарита видела на его лице сотни раз. И она знала, что эта улыбка — насмешка над ними всеми, над их страхами, над их отчаянием, над их смертью.

— Ты знаешь, кто это сделал, — сказала Маргарита, подходя к нему. Она не боялась его. В ней не было страха — только злость. Глухая, холодная злость на человека, который продолжал управлять их жизнями даже после того, как они поймали его. — Ты знаешь, кто убил его. Ты всё это спланировал.

Крестовский поднял на неё глаза. В них было спокойствие, почти скука, как у человека, который смотрит на надоевший спектакль.

— Я спланировал этот спектакль, Маргарита, — сказал он, и голос его был сухим, надтреснутым, как трение наждачной бумаги о стекло. — Я создал декорации, я написал сценарий, я распределил роли. Но я не убивал Илью. Я — режиссёр, а не палач. Убийца среди вас. И пока вы будете искать виноватых, вы не найдёте правды.

Маргарита смотрела на него, и внутри неё поднималась новая волна эмоций. Гнев. Обида. И странное, почти пугающее понимание того, что Крестовский был прав. Они были в ловушке, и единственный способ выбраться — найти правду. Даже если эта правда была страшной.

Часть II. Вторжение диагноза

Софья Райх была единственной, кто сохранял холодное, профессиональное спокойствие. Она стояла над телом Ильи и не чувствовала ни страха, ни отвращения, ни даже жалости. Только аналитический интерес — интерес критика к деталям, к следам, к уликам. Она видела смерть не как трагедию, а как часть сценария. И она должна была разобраться в этом сценарии.

— Я осмотрю его, — сказала она, подходя ближе. Она опустилась на колени, отодвинула Маргариту и начала осматривать тело с профессиональной тщательностью. Её пальцы, тонкие и длинные, как у пианистки, касались лица Ильи, приподнимали веки, осматривали шею, руки. Она не боялась прикасаться к мёртвому телу — для неё это было просто объектом исследования, как сцена для рецензии, как книга для анализа.

— Трупное окоченение, — сказала она, не поворачивая головы. — Он умер примерно… три-четыре часа назад. Симптомы отравления цианидом: синюшность губ и ногтевых лож, пена у рта, характерный запах. Посмотрите на его глаза — зрачки расширены, это реакция на яд.

— Откуда ты так много знаешь об отравлении? — спросил Аркадий, и в его голосе послышалось подозрение. — Это профессиональный интерес или ты готовилась?

Софья подняла на него холодные серые глаза.

— Я много лет пишу рецензии на спектакли, Аркадий, — сказала она, и её голос был ледяным. — Иногда я вижу такие постановки, что хочется отравиться. Но я не убийца. Я просто наблюдатель. И как наблюдатель я замечаю детали, которые остальные пропускают.

Она повернулась к телу и продолжила осмотр. Её пальцы нащупали что-то у правой руки Ильи — маленькую, твёрдую книгу, которую он сжимал в руке даже после смерти. Софья осторожно разжала его пальцы — они поддались с трудом, с сухим хрустом, как старые ветки, — и вытащила книгу из его рук.

— Что это? — спросила Маргарита, подходя ближе.

Софья поднесла книгу к свету и прочитала название на обложке. Это был старый, потрёпанный том в кожаной обложке с золотым тиснением. На корешке было выбито одно слово: МОЛЬЕР.

— Это комедия, — сказала Софья, перелистывая страницы. — «Мизантроп». Она раскрыта на финальном монологе Альцеста.

Она прочитала несколько строк вслух, и голос её был сухим, монотонным, как у лектора:

— «И я говорю вам: кто видит ложь и терпит, тот не может жить в мире, где всё — обман. Пусть лучше я буду один в своей пустыне, чем разделю этот всеобщий фарс».

Софья закрыла книгу и перевернула её. На задней обложке лежала маленькая записка — прямоугольник плотной, кремовой бумаги, сложенный вчетверо. Она развернула её, и внутри было написано всего несколько слов — каллиграфическим почерком, аккуратными, выверенными буквами, которые не оставляли сомнений в авторе.

— Прочитай, — сказала Маргарита.

Софья подняла записку и прочитала вслух, и каждое слово падало в тишину библиотеки, как камень в ледяную воду:

— «Он говорил слишком много правды».

На мгновение воцарилась тишина. Затем Аркадий издал звук, похожий на смех, но в нём не было веселья — только истерика.

— Правды? — переспросил он, и его голос дрожал. — О чём он говорил? Он молчал как рыба все эти годы! Он был пустышкой! Что за правду он мог сказать?

— Ты забыл, Аркадий? — спросила Софья, и в её голосе послышалась холодная усмешка. — Ты забыл, что вчера, когда Крестовский говорил с нами из динамиков, он назвал Илью «пустышкой». Он сказал, что его тексты — это «прекрасные декорации без актеров». Он сказал, что он — «пустота». И это была правда. Илья знал это. И он не мог с этим жить.

— Или он сказал что-то ещё, — вмешался Виктор, и его голос был серьёзным. — Что-то, чего мы не слышали. Что-то, что он сказал кому-то из нас лично. Что-то, что могло стать мотивом для убийства.

— Ты думаешь, что кто-то убил его из-за слов? — спросила Елена, и её голос дрожал. — Кто-то убил его из-за того, что он сказал правду?

— Я думаю, что здесь нет случайностей, — сказал Виктор. — Книга «Мизантроп» — это комедия о человеке, который ненавидит лицемерие и говорит правду в лицо. Записка говорит, что он говорил слишком много правды. Возможно, он знал что-то, что должен был скрывать. Возможно, он знал, кто из нас… не тот, кем кажется.

Он посмотрел на Крестовского, который сидел в кресле, наблюдая за ними с холодным, почти скучающим выражением. Маргарита заметила, как на его губах играет тонкая, едва заметная улыбка — улыбка человека, который знает правду, но не спешит её говорить.

— Ты знаешь, — сказала она, подходя к нему. — Ты знаешь, что он сказал. Ты знаешь, кто убил его. И ты молчишь, потому что тебе нравится смотреть, как мы мучаемся.

Крестовский поднял на неё глаза. В них было всё то же спокойствие — холодное, ледяное спокойствие, которое она ненавидела больше всего.

— Я режиссёр, Маргарита, — сказал он, и голос его был тихим, но в нём слышалась сталь. — Я создаю спектакли. Я не разоблачаю своих актёров. Это убило бы интригу. Но я могу сказать тебе одно: Илья действительно говорил правду. И эта правда была слишком опасной для того, кто хотел сохранить свои тайны.

— Какая правда? — спросила она, и её голос дрогнул. — Что он знал?

Крестовский улыбнулся — той самой холодной, надменной улыбкой, которая заставляла её чувствовать себя ничтожеством.

— Он знал, что ты была не просто ученицей, Маргарита. Он знал, что ты — моя последняя ошибка. И он знал, кто из вас действительно хочет наследства. И он собирался рассказать это всем. Но кто-то остановил его.

Маргарита отшатнулась, как от удара. Она смотрела на Крестовского, и внутри неё поднималась новая волна эмоций — смесь гнева и страха. Что он имел в виду? Что Илья знал о ней? Что он хотел сказать?

— Ты лжёшь, — сказала она, и голос её дрогнул. — Ты всегда лжёшь.

— Я никогда не лгу, — сказал Крестовский, и в его голосе послышалась насмешка. — Я просто говорю правду в нужное время. И иногда правда бывает страшнее лжи.

Маргарита отвернулась от него. Она не могла больше смотреть на него, не могла слышать его голос, не могла чувствовать его присутствие. Она подошла к телу Ильи и опустилась на колени рядом с ним.

— Я найду правду, — сказала она, и голос её был твёрдым, как сталь. — Я найду её, чего бы это ни стоило.

Часть III. Стадия паралича

Время в библиотеке перестало течь. Оно застыло, как застыли их мысли, как застыла кровь в жилах Ильи. Таймер на стене показывал 54:00:00, но цифры казались нереальными, как декорации в чужом спектакле. Маргарита сидела на полу рядом с телом, и её пальцы всё ещё касались холодной кожи Ильи. Она не могла отпустить его — не могла поверить, что он действительно ушёл.

Остальные разошлись по комнате, каждый пытался найти себе место, чтобы пережить этот шок. Елена сидела в углу, прижавшись к стене, и смотрела в одну точку. Её лицо было бледным, как полотно, и она казалась пустой, как кукла, у которой вынули душу. Она не плакала — она просто молчала, и это молчание было страшнее любых криков.

Аркадий стоял у стола, опершись на него руками. Его руки дрожали — мелкая, почти незаметная дрожь, которую он не мог контролировать. Он смотрел на тело Ильи, и в его глазах горел холодный, аналитический огонь. Он думал. Он знал, что это не случайность. Он знал, что кто-то из них убил Илью. И он знал, что этот кто-то может убить снова.

— Мы должны что-то сделать, — сказал он, и голос его был хриплым, как у человека, который долго молчал. — Мы не можем просто сидеть здесь и ждать, пока он… пока кто-то убьёт нас всех.

— И что ты предлагаешь? — спросил Виктор, стоя у стеллажа с книгами. Его лицо было усталым, но в голосе звучала сталь. — Мы не знаем, кто это сделал. Мы даже не знаем, как это было сделано.

— Как — это просто, — сказала Софья, подходя к столу. Она говорила медленно, чеканя каждое слово, как будто объясняла что-то ребёнку. — Цианид. Быстродействующий яд, который вызывает судороги, остановку дыхания и смерть. Он мог быть в воде, которую пил Илья. Или в его пище. Или, возможно, он просто вдохнул его.

— Откуда он взялся? — спросила Елена, и голос её дрогнул. — Откуда здесь мог взяться яд?

— Крестовский мог оставить его в доме, — сказала Софья, и она повернулась к Крестовскому, который сидел в кресле с выражением холодного, почти скучающего интереса. — Это его дом. Он мог спрятать здесь что угодно. Лекарства, яды, оружие — всё, что нужно для его спектакля.

— Или кто-то из нас принёс его с собой, — сказал Аркадий, и в его голосе послышалась злая усмешка. — У нас у всех были эти маленькие флаконы. «Симптом-Контроль». Кто знает, что в них было на самом деле?

— Ты хочешь сказать, что яд был в лекарствах? — спросила Маргарита, поднимая голову.

— Я хочу сказать, что это возможно, — ответил Аркадий. — Он дал нам флаконы, чтобы мы были здоровы. Но что, если в одном из них был не лекарственный раствор, а яд? Что, если он хотел, чтобы мы убили друг друга, даже не подозревая об этом?

— Это безумие, — сказала Елена, и её голос дрогнул. — Это просто безумие.

— Это Крестовский, — сказала Софья, и в её голосе послышалась горькая усмешка. — Он всегда был безумцем. Но он был гениальным безумцем. Он мог придумать такое.

Она подошла к столу и взяла пустой флакон, который они нашли в кармане Ильи. Она повертела его в руках, рассматривая на свету.

— Здесь есть этикетка, — сказала она, указывая на маленький квадрат бумаги, приклеенный к стеклу. — «Симптом-Контроль». Но внутри ничего нет. Или он выпил всё, или кто-то вылил яд в его еду или воду.

— Мы не знаем, — сказал Виктор. — Мы можем только предполагать.

— Но мы должны узнать, — сказала Маргарита, и её голос стал твёрже. — Мы должны найти правду. Мы должны найти убийцу. И мы должны сделать это до того, как он убьёт кого-то ещё.

Она поднялась на ноги, чувствуя, как усталость наваливается на неё. Она должна была быть сильной. Она должна была быть их лидером. Но внутри неё всё рушилось, как карточный домик, и она не знала, как удержать его от падения.

— Мы начнём с того, что обыщем его вещи, — сказала она, кивая на тело Ильи. — Мы должны найти что-то, что может указать на убийцу. Записку, ключ, что угодно.

Виктор подошёл к телу и начал осматривать его карманы. Он нашёл записную книжку, пустую фляжку, несколько монет. И, наконец, маленький, почти незаметный конверт, зашитый в подкладку пиджака.

— Вот, — сказал он, протягивая конверт Маргарите. — Это может быть важно.

Маргарита взяла конверт и открыла его. Внутри лежала записка, написанная тем же каллиграфическим почерком, что и предыдущая. Но на этот раз она была адресована не им, а самому Илье.

«Илья, — начиналась записка. — Ты знаешь правду. Ты знаешь, кто убил его. Но если ты расскажешь, ты умрёшь. Выбор за тобой».

Маргарита почувствовала, как холод пробегает по её спине. Она подняла глаза на остальных и увидела в их лицах тот же страх, то же недоверие, ту же ненависть.

— Это шантаж, — сказала она, и голос её дрожал. — Кто-то шантажировал Илью. Кто-то знал, что он знает правду. И кто-то убил его, чтобы он не рассказал её нам.

— И кто же это? — спросил Аркадий, и в его голосе послышалась сталь. — Кто из нас убил его, чтобы он молчал?

Они смотрели друг на друга, и в их взглядах не было ни тепла, ни доверия. Только холод, только страх, только подозрение. Они были в ловушке, и каждый из них был потенциальным убийцей.

— Мы должны найти правду, — сказала Маргарита, и её голос был твёрдым, как сталь. — Мы должны найти убийцу. И мы должны сделать это до того, как он убьёт кого-то ещё.

Часть IV. Снаряжение для новых подозрений

Они обыскали вещи Ильи с методичной тщательностью, но кроме записной книжки, пустой фляжки и шантажирующей записки, ничего не нашли. Маргарита сидела на полу, перелистывая страницы его дневника, и чувствовала, как внутри неё поднимается холод. Илья писал о Крестовском, о своей ненависти, о своём отчаянии. Он писал о том, как Крестовский называл его «пустышкой», как он унижал его, как он разрушал его карьеру. И в каждой строчке Маргарита чувствовала ту же боль, которую чувствовала сама.

— Он был сломлен, — сказала она, поднимая глаза на остальных. — Он был сломлен так же, как и мы.

— Но он знал что-то, — сказал Виктор, стоя у стола. — Он знал, кто убил его. Или он знал, кто хотел убить его. И он боялся говорить об этом.

— Или он просто был параноиком, — сказал Аркадий, и в его голосе послышалась горькая усмешка. — Мы все параноики здесь. Мы все боимся друг друга. И это именно то, чего хотел Крестовский.

Он кивнул на Крестовского, который сидел в кресле, наблюдая за ними с выражением холодного, почти скучающего интереса. Маргарита посмотрела на него, и внутри неё поднялась новая волна ненависти.

— Ты это сделал, — сказала она, подходя к нему. — Ты всё это спланировал. Ты знал, что кто-то из нас убьёт его. Ты знал, что это произойдёт.

Крестовский поднял на неё глаза, и в них блеснул холодный огонь.

— Я знал, что это возможно, — сказал он, и голос его был сухим, надтреснутым, как трение наждачной бумаги о стекло. — Я знал, что вы все слабы. Я знал, что вы все боитесь. И я знал, что один из вас не выдержит и сделает это.

— Но ты не знал, кто? — спросила она, и её голос дрогнул.

— Я знал, — сказал он, и его губы тронула тонкая, злая усмешка. — Но я не скажу тебе. Это будет слишком просто. Ты должна найти правду сама, Маргарита. Ты должна пройти через боль, через страх, через ненависть. Только тогда ты станешь сильной.

— Я уже сильная, — сказала она, и её голос был твёрдым, как сталь. — И я найду правду, даже если ты не поможешь мне.

Она отвернулась от него и посмотрела на остальных. Они смотрели на неё с надеждой и страхом — те же чувства, которые она сама испытывала. Но она не могла позволить себе бояться. Она была их лидером. Она должна была быть сильной.

— Мы обыщем этот дом, — сказала она. — Каждую комнату, каждый угол. Мы найдём яд. Мы найдём доказательства. И мы найдём убийцу.

— А если это не сработает? — спросила Елена, и её голос дрожал.

— Тогда мы будем искать дальше, — сказала Маргарита, и в её голосе послышалась решимость. — Мы не остановимся, пока не найдём правду.

Она подошла к столу и взяла пустой флакон, который нашла в кармане Ильи. Она повертела его в руках, рассматривая на свету. Этикетка была чистой — никаких следов, никаких улик. Но она знала, что это — ключ к разгадке.

— Мы должны узнать, что было в этом флаконе, — сказала она. — Кто-то из нас должен знать, где можно достать яд.

— Или где его можно спрятать, — сказал Аркадий, и в его голосе послышалась горькая усмешка. — Или где его можно украсть.

Они смотрели друг на друга, и в их взглядах не было ни тепла, ни доверия. Только холод, только страх, только подозрение. Они были в ловушке, и каждый из них был потенциальным убийцей.

Маргарита чувствовала, как внутри неё поднимается холод. Она знала, что это только начало. Что впереди их ждут ещё большие испытания, ещё большие потери. Но она знала, что должна найти правду. Ради Ильи. Ради себя. Ради всех, кто был в этой комнате.

Она подошла к телу Ильи и прикрыла его лицо плащом, который нашла на вешалке. Она смотрела на его неподвижное тело и чувствовала, как внутри неё поднимается новая волна эмоций. Гнев. Обида. Боль. И наконец — странное, почти пугающее чувство освобождения.