Наследство Кукловода. Второй акт

Глава 25. Декорация: Белая Бездна

Часть I. Анатомия бури

Мир за окнами старой усадьбы перестал существовать. Не в переносном смысле, не как метафора их отчаяния или фигура речи, которую любят использовать драматурги для создания атмосферы. Он исчез буквально, физически, растворившись в белой, воющей, всепоглощающей пелене, которая заполнила собой всё пространство от земли до неба.

Маргарита Зорина стояла у одного из огромных окон библиотеки и смотрела в ту сторону, где еще час назад можно было различить очертания вековых сосен и заснеженную дорогу, ведущую к станции. Теперь там не было ничего. Только сплошная белая стена, которая двигалась, пульсировала, жила своей собственной жизнью. Снег падал не вертикально, как это бывает при обычном снегопаде. Он летел горизонтально, секущими, хлесткими порывами, которые с такой силой били в толстое стекло, что казалось, еще немного — и оно не выдержит, треснет, и тогда в дом ворвется этот белый хаос и поглотит их всех.

— Дом начинает дышать, — прошептал Аркадий Вершинин, сидя на полу у стены. Он уже не пытался встать, не пытался найти бутылку, не пытался сделать вид, что контролирует ситуацию. Он просто сидел, прислонившись спиной к холодному дереву, и смотрел на окна с выражением животного ужаса. — Слышишь? Он дышит. Выдох — вдох. Выдох — вдох.

Маргарита слышала. Ветер завывал в дымоходе, создавая низкий, утробный звук, который действительно напоминал дыхание огромного, пробуждающегося зверя. Старые деревянные перекрытия скрипели и стонали под напором стихии, словно дом пытался защититься, пригибался к земле, сжимался в комок, чтобы пережить эту бурю. Где-то на втором этаже с гулким стуком захлопнулась дверь, которую никто не закрывал. Затем другая. И третья.

— Это не просто метель, — сказала Софья Райх, стоя у стола и глядя в сторону замерзшего окна. Ее лицо было непроницаемо, как всегда, но в голосе впервые проскользнула та самая нота, которую Маргарита привыкла считать человеческой уязвимостью. Беспокойство. — Я видела метели в горах, на севере. Но такой... такой не было. Снег не падает так плотно, так агрессивно. Это похоже на обвал. На лавину. Как будто небо решило похоронить нас заживо.

— Может быть, так и есть, — сказал Виктор Штольц, подходя к окну и становясь рядом с Маргаритой. Его лицо, осунувшееся и бледное, отражалось в темном стекле, накладываясь на безумный танец снежинок. — Может быть, это не случайность. Может быть, он знал, что будет буря. Он ждал этого. Он спланировал всё, вплоть до погоды.

— Кто? — спросил Аркадий, поднимая голову. Его глаза были мутными, но в них горел холодный, безумный огонек. — Ты говоришь о нем? О том, кто сидит в кресле и улыбается, пока мы тут медленно сходим с ума?

— О ком же еще? — ответил Виктор, не поворачиваясь. — Он изучал метеорологию, когда строил этот дом. Я нашел его записи в подвале. Он знал, что в это время года здесь случаются ураганные ветры. Он рассчитывал на них. На изоляцию.

— Ты хочешь сказать, что он мог предсказать погоду за несколько месяцев? — спросила Маргарита, и в ее голосе послышалось недоверие.

— Он не предсказывал ее, — ответил Виктор. — Он просто знал, что она будет. Он строил этот дом, зная, что однажды мы окажемся в нем, когда наступит буря. Он создал идеальные условия для своей последней пьесы.

Маргарита снова посмотрела в окно. Снег бил в стекло с такой силой, что она почти физически чувствовала, как вибрация передается через раму, через стену, через пол, проникает в ее тело, заставляя сердце биться в такт с этой белой стихией. Она подумала о том, что если бы они нашли выход, если бы им удалось выбраться из этого проклятого дома, они бы просто замерзли в этой метели через несколько минут. Они были обречены. Не только на смерть, но и на то, чтобы умереть здесь, в этом театре, который Крестовский построил для них.

Внезапно порыв ветра был таким сильным, что одно из окон прогнулось внутрь. Стекло выгнулось дугой, и Маргарита услышала, как треснула одна из старых рам. Она инстинктивно отшатнулась, и в тот же момент раздался звук, от которого у нее похолодела кровь. Это был не скрип дерева и не вой ветра.

Это был смех.

Сухой, надтреснутый, похожий на трение наждачной бумаги о стекло. Смех Крестовского. Он раздавался отовсюду и ниоткуда одновременно, отражаясь от стен, смешиваясь с воем ветра, создавая ужасающую какофонию, от которой хотелось закрыть уши и закричать.

— Ты слышал? — спросила Елена Соболева, сидя в углу и обхватив колени руками. Она больше не плакала — слезы, казалось, иссякли несколько часов назад, оставив на ее лице лишь бледную, восковую маску отчаяния. — Он смеется. Он смеется над нами. Он всегда смеется.

— Это просто ветер, — сказала Маргарита, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Ветер создает такие звуки, когда дует в трубы и щели.

— Нет, — покачала головой Елена. Ее глаза были широко открыты, зрачки расширены до предела, и она смотрела в пространство перед собой, не фокусируясь ни на чем конкретном. — Это не ветер. Я знаю его голос. Я слышала его, когда он говорил со мной. Это он. Он здесь. Он везде.

Маргарита подошла к креслу Крестовского. Он сидел в той же позе, прикованный наручниками, и его лицо было непроницаемым, как маска. Но на его губах играла та самая улыбка, которую она так ненавидела. Он смотрел на нее, и в его глазах было выражение человека, который наблюдает за развитием спектакля, который он сам написал и поставил.

— Ты знал о метели, — сказала Маргарита, и ее голос был тихим, но в нем слышалась сталь. — Ты знал, что она будет. Ты планировал это с самого начала.

Крестовский не ответил. Он просто продолжал смотреть на нее, и его улыбка стала чуть шире. В ней не было торжества — только спокойная, уверенная насмешка человека, который знает, что время работает на него.

— Ты хотел, чтобы мы оказались в ловушке, — продолжала Маргарита, и ее голос стал громче. — Ты хотел, чтобы мы не могли выбраться. Ты хотел, чтобы мы умирали медленно, в полной изоляции, зная, что никто не придет нам на помощь. Это твой финальный акт. Твой последний спектакль.

Она сделала паузу, ожидая ответа. Но Крестовский молчал. Только ветер выл за окнами, и снег бил в стекло, и старый дом стонал под напором стихии.

— Но ты забыл одну вещь, — сказала она, и ее голос стал жестче. — Мы еще живы. И пока мы живы, у нас есть шанс. Мы найдем выход. Мы перепишем твой финал. Мы сделаем так, чтобы ты проиграл.

Крестовский медленно, очень медленно, поднял голову. Его глаза встретились с глазами Маргариты, и в них не было ни страха, ни сомнения. Только холодное, ледяное спокойствие.

— Ты думаешь, что можешь переписать мой финал? — спросил он, и его голос был сухим, надтреснутым, как трение наждачной бумаги о стекло. — Ты думаешь, что ты сильнее меня? Ты всего лишь актриса, Маргарита. Актриса, которая пытается сыграть роль героини. Но ты не героиня. Ты просто жертва, как и все остальные.

— Мы увидим, — сказала Маргарита, и в ее голосе была сталь.

Она отвернулась от него и снова посмотрела в окно. Метель усиливалась. Снег бил в стекло так сильно, что казалось, еще немного — и оно разобьется. Ветер выл на разные голоса, создавая иллюзию, что за стенами дома собралась целая толпа, которая ждет, когда они выйдут наружу.

Виктор подошел к ней и встал рядом. Его лицо было напряженным, и он смотрел на снежную бурю с выражением человека, который пытается найти в хаосе какой-то порядок.

— Мы не можем оставаться здесь, — сказал он тихо, так, чтобы слышала только она. — Если метель продолжится, дом может не выдержать. Старые перекрытия, крыша... Я видел планы этого здания. Оно строилось как крепость, но даже крепости не вечны. Если снег будет давить на крышу, она может провалиться.

— Что ты предлагаешь? — спросила Маргарита.

— Мы должны спуститься в подвал, — ответил Виктор. — Там толще стены. Там безопаснее. И там есть система вентиляции, которая может работать автономно. Мы сможем переждать бурю.

— Или задохнуться, — мрачно заметил Аркадий, который подошел к ним, волоча ноги. — Или умереть от холода. Или быть заживо погребенными, когда этот проклятый дом рухнет нам на головы. Много вариантов. Выбирай любой.

— Я выбираю тот, который дает нам шанс выжить, — сказал Виктор, и в его голосе послышалось раздражение. — Или у тебя есть лучший план?

Аркадий хотел что-то ответить, но в этот момент раздался звук, от которого все замерли. Глухой, тяжелый удар. Он доносился сверху, с чердака. Кто-то или что-то двигалось там, в темноте, под самой крышей.

— Крыса, — сказала Елена, не поднимая головы. — Большая крыса. Она пришла, чтобы смотреть на нас.

— Это не крыса, — сказал Аркадий, и его голос дрогнул. — Крысы не могут ходить так тяжело.

Звук повторился. Шаг. Пауза. Шаг. Кто-то ходил по чердаку, прямо над их головами. Ритмично, медленно, как будто прислушиваясь к каждому их движению.

Маргарита подошла к лестнице, ведущей на второй этаж. Она смотрела в темноту, которая сгущалась там, за поворотом, и чувствовала, как холод пробегает по ее спине.

— Кто там? — крикнула она, и ее голос эхом разнесся по пустому дому.

Ответа не было. Только шаги. Они продолжались, не ускоряясь и не замедляясь, как будто кто-то ходил по кругу, не собираясь останавливаться.

— Это он, — прошептала Елена, и ее голос дрожал. — Он пришел за нами. Он всегда приходит, когда начинается метель.

— Кто? — спросила Маргарита, поворачиваясь к ней. — Кто приходит, Елена? Ты знаешь что-то, чего не говоришь нам?

Елена подняла на нее глаза. В них было что-то странное, почти безумное. Она улыбнулась — той самой пугающей, неестественной улыбкой, которая появилась у нее после того, как она надела костюм Пьеро.

— Тень, — сказала она, и ее голос стал тихим, почти шёпотом. — Тень, которая живет в стенах. Он ждет, когда мы уснем. Когда мы закроем глаза. Тогда он выйдет и заберет того, кто спит крепче всех.

— Елена, перестань, — сказала Маргарита, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Ты просто устала. Ты видишь то, чего нет.

— Я вижу правду, — сказала Елена, и ее улыбка стала шире. — Я всегда видела правду. Но никто не хотел слушать. Никто не хотел слышать. И теперь... теперь слишком поздно.

Она замолчала и снова опустила голову, уставившись в пол. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только воем ветра и шагами на чердаке.

Маргарита смотрела на нее, чувствуя, как внутри нее поднимается странное, почти пугающее понимание. Елена сломалась. Окончательно, бесповоротно. И если они не найдут способ выбраться из этого кошмара, они все разделят ее судьбу.

Она повернулась к остальным и посмотрела на них. Софья стояла у стола, ее лицо было бледным, но спокойным. Она делала заметки в своем блокноте, как будто фиксировала происходящее для какой-то будущей рецензии. Виктор стоял у окна, глядя на метель. Аркадий сидел на полу, и его руки дрожали.

— Мы должны спуститься в подвал, — сказала Маргарита, и ее голос был твердым, как сталь. — Мы переждем бурю там. Это единственный шанс.

— А если он последует за нами? — спросил Аркадий, и в его голосе послышался страх.

— Тогда мы встретим его лицом к лицу, — сказала Маргарита, и она сжала револьвер, который был спрятан за поясом. — И мы покажем ему, что такое настоящий финал.

Она подошла к лестнице, ведущей в подвал, и остановилась на мгновение, глядя в темноту. Шаги на чердаке прекратились. Тишина стала абсолютной. Только ветер выл за окнами, и снег бил в стекло, и старый дом стонал под напором стихии.

Маргарита сделала глубокий вдох и начала спускаться вниз, в темноту, которая ждала ее. За ней, один за другим, двинулись остальные.

---

Часть II. Вторжение безумия

Подвал встретил их тем же холодным, спертым воздухом, который пах сырой землей, старым бетоном и машинным маслом. Здесь, под землей, вой ветра был приглушенным, как будто доносился из другой реальности. Но шаги на чердаке прекратились, и это было почти хуже, чем их присутствие. Тишина давила на уши, заставляя сердце биться быстрее.

Маргарита зажгла фонарик, и узкий луч света разрезал темноту, выхватывая из нее очертания труб, переплетения кабелей и старую, покрытую пылью мебель. Они находились в небольшом техническом помещении, где уже были раньше, когда искали яд. Но теперь это место казалось им почти родным.

— Здесь есть комнаты дальше, — сказал Виктор, указывая на темный коридор, уходящий вглубь. — Я видел план. Там есть помещение, которое использовалось как бомбоубежище. Стены в метр толщиной. Туда даже звук не проникает.

— Звук не проникает? — переспросил Аркадий, и в его голосе послышалась горькая усмешка. — Это хорошо. Мне надоело слышать его голос.

Они двинулись по коридору. Шаги эхом разносились по бетонным стенам, и Маргарите казалось, что за ними кто-то идет — кто-то невидимый, кто-то, кто не хотел показывать себя. Она обернулась, но за ней было только пусто.

— Софья, — сказала она, останавливаясь. — Ты идешь последней. Смотри, чтобы никто не отстал.

Софья кивнула, и ее лицо в свете фонарика казалось бледным, почти призрачным. Она смотрела в темноту, из которой они пришли, и ее глаза были напряженными.

— Я слышу что-то, — сказала она тихо. — Шаги. Слабые. Но они есть.

— Это просто эхо, — сказал Виктор. — Наши собственные шаги.

— Нет, — сказала Софья, и ее голос стал жестче. — Я слышу их. Кто-то идет за нами.

Маргарита замерла, прислушиваясь. В тишине она слышала только гул генератора и биение собственного сердца. Но затем — да, это было едва уловимо, как шелест листьев на ветру — она услышала шаги. Легкие, почти неслышные, но они были там. Кто-то шел за ними на небольшом расстоянии.

— Быстрее, — сказала она, ускоряя шаг. — Мы должны добраться до убежища.

Они побежали по коридору, и шаги за ними тоже ускорились. Маргарита слышала дыхание остальных — тяжелое, прерывистое. Она слышала, как Елена всхлипывает. Она слышала, как Аркадий ругается себе под нос. И она слышала шаги — они становились все ближе, все отчетливее.

Они вбежали в комнату, которая, по словам Виктора, должна была быть бомбоубежищем. Это было небольшое помещение с толстыми бетонными стенами, без окон, с одной единственной дверью, которая закрывалась на тяжелый засов. Маргарита захлопнула дверь и задвинула засов. Шаги за дверью остановились.

Все замерли, прислушиваясь. Тишина была абсолютной. Только их дыхание и гул генератора, который звучал где-то далеко.

— Он там, — прошептала Елена, и ее голос дрожал. — Он стоит за дверью. Он ждет.

— Заткнись, — сказал Аркадий, и его голос был грубым, но в нем слышался страх. — Ты только нагнетаешь панику.

— Я говорю правду, — сказала Елена, и ее голос стал тихим, почти шёпотом. — Он всегда ждет. Он ждал, когда мы приедем. Он ждал, когда мы войдем в дом. Он ждал, когда мы найдем яд. Он ждал, когда мы умрем. И он продолжает ждать.

— Елена, — сказала Маргарита, подходя к ней. — Посмотри на меня. Ты слышишь меня? Ты не должна бояться. Мы все здесь, мы вместе. Мы защитим тебя.

Елена подняла на нее глаза. В них была та же пустота, что и раньше, но теперь в ней появилось что-то новое. Странное, почти пугающее спокойствие.

— Ты не можешь защитить меня, — сказала она, и ее голос был ровным, как гладь озера. — Никто не может защитить меня. Потому что он уже внутри меня. Он всегда был внутри меня.

Она замолчала и снова опустила голову. Ее губы начали шевелиться, и она забормотала что-то тихо, почти неслышно.

— Что ты говоришь? — спросила Маргарита, наклоняясь ближе.

Елена подняла глаза. И начала говорить. Ее голос изменился — он стал другим, более глубоким, как будто она не говорила, а читала текст, который был написан кем-то другим.

— «Белый Пьеро пляшет на проволоке, а под ним — семь могил. Первая — для правды, вторая — для сна, третья — для памяти, четвертая — для любви, пятая — для надежды, шестая — для веры, седьмая — для тишины. И все они ждут, когда упадет последний актер».

Маргарита почувствовала, как холод пробегает по ее спине. Эти слова были похожи на стихотворение, которое она нашла под полом. Но они были другими. Искаженными, как в кривом зеркале.

— Что это? — спросила она, и ее голос дрожал. — Откуда ты знаешь эти слова?

Елена улыбнулась. Ее улыбка была странной, нечеловеческой, как у куклы, у которой дергают ниточки.

— Он рассказал мне, — сказала она. — Он рассказывает мне много вещей. Когда я сплю, он приходит и говорит со мной. Он говорит, что я особенная. Что я выбрана. Что я должна... я должна стать его голосом.

— Чьим голосом? — спросил Виктор, и его голос был напряженным.

— Его, — сказала Елена, и она указала дрожащим пальцем в темноту. — Того, кто ждет за дверью.

Все посмотрели на дверь. За ней было тихо. Слишком тихо.

— Там никого нет, — сказал Аркадий, но его голос дрожал.

— Он есть, — сказала Елена, и ее голос стал громче. — Он всегда есть. Он ждет. Он ждет, когда мы уснем. Когда мы закроем глаза. Тогда он войдет.

Она встала, и ее движения были странными, неестественными, как у марионетки. Она подошла к двери и прижалась к ней ухом.

— Слышишь? — прошептала она, и на ее губах снова появилась та странная улыбка. — Он шепчет. Он говорит мне... он говорит, что я должна открыть дверь.

— Нет, — сказала Маргарита, хватая ее за руку. — Ты не откроешь дверь. Ты останешься здесь, с нами.

Елена посмотрела на нее. В ее глазах было что-то странное — не гнев, не страх, а странное, почти пугающее понимание.

— Ты не можешь остановить меня, — сказала она, и ее голос был тихим, но твердым. — Ты не можешь остановить никого из нас. Мы все здесь, чтобы играть свои роли. И моя роль — быть его голосом.

Она вырвала руку и отошла к противоположной стене. Она села на пол, обхватив колени руками, и снова начала раскачиваться, напевая себе под нос какую-то мелодию.

— «Серебряный дождь стучит в стекло, это кости моей мамы. Она просит открыть, но там нет ручки, только глазки от кукол. Она плачет, но никто не слышит. Она кричит, но никто не приходит. Потому что все уже мертвы. Все уже мертвы и не знают об этом».

Маргарита смотрела на нее, и внутри нее поднималось странное, почти пугающее чувство. Она знала, что Елена сломалась. Но она также знала, что в ее бреду есть что-то реальное. Что-то, что могло быть ключом к разгадке.

— Софья, — сказала она, поворачиваясь к критику. — Ты слышишь, что она говорит? Это похоже на пьесы Ланского?

Софья подошла ближе. Ее лицо было напряженным, и она смотрела на Елену с выражением, в котором смешивались ужас и любопытство.

— Да, — сказала она, и ее голос был тихим. — Это «Маска». Но не та версия, которую мы нашли. Это ранний черновик. Там были строки, которые он вырезал. Он говорил о «голосе в стенах». О том, что дом — это живой организм, который говорит с теми, кто готов слушать.

— И что это значит? — спросил Виктор, и в его голосе послышалось напряжение.

— Это значит, что Крестовский не просто построил дом, — сказала Софья. — Он создал его как произведение искусства. Как инсталляцию. Как место, где реальность и безумие сливаются воедино.

Она подошла к Елене и опустилась на корточки рядом с ней. Ее голос стал мягче, почти нежным.

— Елена, — сказала она. — Посмотри на меня. Что еще он тебе говорил? Что он сказал тебе о нас? О том, что должно произойти?

Елена подняла на нее глаза. В них была пустота, но в этой пустоте мелькнула искра узнавания.

— Он сказал, что мы все умрем, — сказала она, и ее голос был тихим, как шёпот. — Он сказал, что это наш последний спектакль. Что мы должны играть свои роли до конца. И что только тот, кто сыграет лучше всех, сможет выжить.

— И кто же будет лучшим? — спросила Софья.

Елена улыбнулась. Ее улыбка была странной, почти зловещей.

— Тот, кто сможет убить, — сказала она. — Тот, кто сможет убить и не почувствовать ничего.

Она замолчала и снова начала раскачиваться, напевая свою мелодию.

Маргарита смотрела на нее, чувствуя, как внутри нее поднимается холод. Она знала, что они не могут оставаться здесь. Елена была опасна — не потому, что она могла причинить им вред, а потому, что ее безумие могло заразить их всех. Они должны были найти выход. Они должны были выбраться из этого кошмара, пока их собственные рассудки не начали рушиться.

— Мы должны идти, — сказала она, и ее голос был твердым, как сталь. — Мы не можем оставаться здесь.

— Куда? — спросил Аркадий, и в его голосе послышалась усталость. — Мы уже перерыли весь дом. Мы ничего не нашли.

— Мы нашли не всё, — сказал Виктор. — Мы не нашли его лабораторию. Мы не нашли то место, где он хранит свои настоящие тайны.

— Его сердце, — сказала Софья, и ее голос стал задумчивым. — Его душу. То место, где он хранит свои настоящие секреты. Мы должны найти его.

Маргарита посмотрела на нее, и внутри нее поднималась новая волна эмоций. Гнев. Обида. И странное, почти пугающее понимание того, что Софья была права. Они должны были найти это место. Это был их единственный шанс.

— Мы найдем его, — сказала она, и ее голос был твердым, как сталь. — Мы найдем его, чего бы это ни стоило.

Она подошла к двери и прислушалась. За ней было тихо. Слишком тихо. Шаги исчезли, как будто их и не было.

— Он ушел, — сказала она, и в ее голосе послышалось облегчение. — Мы можем идти.

— Или он просто ждет, — сказала Елена, не поднимая головы. — Он всегда ждет. Он знает, что мы придем к нему. Мы всегда приходим.

Маргарита проигнорировала ее слова. Она открыла дверь и вышла в коридор. За ней, один за другим, двинулись остальные.

Когда они ушли, Елена осталась одна в комнате. Она сидела на полу, обхватив колени руками, и раскачивалась, напевая свою странную мелодию.

— «Берегитесь человека без лица, — шептала она. — Он носит вашу кожу как перчатку. Он снимает ее, когда вы спите, и надевает свою. И вы никогда не узнаете, кто вы на самом деле».

Она замолчала и посмотрела в темноту. В ее глазах было что-то странное — не страх, не отчаяние, а странное, почти пугающее спокойствие.

— Я знаю, кто я, — прошептала она. — Я та, кто видит правду. Я та, кто знает, что все мы — марионетки. И я та, кто сможет перерезать нити.

Она улыбнулась и снова начала раскачиваться, напевая свою мелодию.

---

Часть III. Стадия замерзания

Коридор тянулся бесконечно. Маргарита шла вперед, чувствуя, как усталость наваливается на нее, как тяжесть последних часов давит на плечи, сгибает спину, заставляет глаза слипаться. Она не помнила, когда спала в последний раз. Она не помнила, когда ела. Она помнила только холод, только страх, только эту проклятую темноту, которая окружала их со всех сторон.

Виктор шел рядом с ней, и его дыхание было тяжелым, прерывистым. Он держал фонарик, и луч света метался по стенам, выхватывая из темноты очертания труб и кабелей.

— Мы идем по кругу, — сказал он, останавливаясь. — Я вижу эту трубу уже в третий раз. Мы где-то заблудились.

— Мы не могли заблудиться, — сказала Маргарита, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Мы шли прямо.

— Прямо, — повторил Аркадий, и в его голосе послышалась горькая усмешка. — Ты думаешь, что в этом лабиринте есть прямо? Здесь все криво. Все изогнуто. Все подстроено так, чтобы мы потерялись.

Он остановился и прислонился к стене. Его лицо было бледным, покрытым испариной, и он тяжело дышал.

— Я не могу больше идти, — сказал он, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Я устал. Я хочу просто сесть и закрыть глаза.

— Ты не можешь остановиться, — сказала Маргарита, подходя к нему. — Если ты остановишься, ты умрешь.

— Может быть, это и есть выход, — сказал Аркадий, и в его глазах мелькнула странная, почти пугающая искра. — Может быть, смерть — это единственный способ выбраться отсюда.

— Не говори так, — сказала Маргарита, и ее голос стал жестче. — Мы не сдаемся. Мы будем бороться до конца.

— До конца, — повторил Аркадий, и в его голосе послышалась горечь. — Какой конец? Мы уже в конце. Мы просто не хотим признавать этого.