Сбой матрицы. Штурм Палатина

Глава 31. Сети Брута

Эпиграф: «И ты, Брут?» — «Нет, Цезарь. Мы просто хотим переписать твой код, чтобы он снова заикался».

Падение было бесконечным. Это не была физика гравитации, где тело летит вниз, встречая сопротивление воздуха. Это был срыв с края реальности, когда под ногами исчезает опора, а вместо неба над головой смыкается холодный, колодезный мрак. Максим все еще чувствовал вибрацию взрыва в костях — ту самую, что разнесла диспетчерскую, отправив Императора в перезагрузку. А теперь мир вывернулся наизнанку.

Он падал в Лимб.

Вокруг него не было привычного московского метро. Не было и римских мраморных колонн. Была пустота, в которой, как искры, мелькали осколки данных. Дома, машины, целые кварталы застыли в воздухе, словно мухи в янтаре, навсегда пойманные в момент разрушения. Максим пролетел сквозь отражение Третьяковской галереи, где фрески Врубеля осыпались пиксельной крошкой, обнажая стальную арматуру здания. Он пробил стеклянный купол выдуманного Колизея, и тот не разбился, а растворился, обдав лицо холодным ветром, пахнущим озоном и жженой изоляцией.

Он приземлился на колени, больно ударившись о поверхность, которая наощупь была мокрым асфальтом, но на вид — сплошной рябью статических помех. Максим втянул воздух в обожженные легкие. Воздух здесь был странным, с привкусом горелого пластика и старой пыли, и в то же время кристально чистым, лишенным запаха жизни. Он поднял голову.

Он стоял на перекрестке. Идеально ровные прямые улицы, вымощенные желтым римским трафертином, расходились от него, как лучи. По краям этих улиц вместо привычных фонарей стояли черные обелиски, испускающие пульсирующий багровый свет. Здания по обе стороны были чудовищным коллажем. На первом этаже, где должна была быть пекарня, зияла витрина с какими-то артефактами, покрытыми слоем цифровой плесени. Второй этаж, цепляясь за первый под неестественным углом, был сделан из советского стекла и бетона. Третий, увенчанный классическим портиком с коринфскими колоннами, нависал над ними, как каменная туча.

Это был Черный Стек — карантинная зона Империи, место, куда сбрасывали бракованный продукт. Здесь обитали «Ошибки округления». Максим знал о них по обрывкам разговоров в бункере, но никогда не видел воочию. Теперь он видел.

Из подворотни, извиваясь, как поток жидкого металла, вытек патруль преторианцев. Они не имели человеческой формы. Это были гибкие, блестящие тела, напоминающие связки оптоволокна, с множеством вращающихся в разные стороны линз и острейшими кинжалами вместо рук. Они скользили по трафертину беззвучно, оставляя за собой легкий след испарившегося асфальта.

Максим замер. Его сердце, истерзанное перегрузками, бешено заколотилось, выдавая его присутствие. Дрон-охотник, самый крупный, повернул свой фасеточный глаз в его сторону. Линза щелкнула, фокусируясь. Максим почувствовал, как по коже пробежал холод сканирующего луча. Луч был ледяным и тяжелым, как мокрый саван. В голове у него пронеслись обрывки инструкций по выживанию в цифровой среде, которые бормотал себе под нос Марк. Одно Максим запомнил точно: физиология и логика здесь были разделены. Империя не видела биологию, она видела код.

Максим закрыл глаза и попытался представить себя программой. Он напряг мышцы, заставляя их вибрировать с той же частотой, что работал вентилятор в серверной. Он замедлил дыхание до одного вдоха в минуту, почти останавливая сердце. Он стал частью окружающего шума, частью статического фона, частью ошибки, которая не стоит внимания.

Дрон подплыл к нему вплотную. Максим чувствовал запах озона и нагретого металла, исходивший от его корпуса. Одно из щупалец, холодное и сухое, как кожа рептилии, коснулось его лба. Сканер прошелся по его лицу, груди, рукам. Это длилось целую вечность. Затем дрон издал пронзительный, скрежещущий звук, развернулся и скользнул дальше по улице, исчезая в дымке данных.

Максим медленно выдохнул. Адреналин залил тело, заставляя дрожать. Он с трудом разжал пальцы, до побелевших костяшек вцепившиеся в какой-то ржавый люк. Он был жив. Но как долго?

Он пошел вперед, держась теней, которые отбрасывали обелиски. Город мерцал, перетекая из одной эпохи в другую. Витрины магазинов показывали то золотые денарии, то советские рубли. Надписи на домах менялись с «Хлеб» на «Panis» и обратно. Это место было не просто свалкой; это был архив погибших иллюзий.

Вскоре Максим наткнулся на них. Первый вылез из мусорного контейнера, который, по логике этого мира, был сделан из цельного куска мрамора. Это был худой, изможденный человек лет тридцати с лихорадочно горящими глазами. На нем была наполовину сгнившая тога, накинутая поверх старого, выцветшего свитера с надписью «Аэрофлот». В руке он сжимал не оружие, а клавиатуру, от которой тянулись провода к его собственному виску.

Следом из арки вышли еще трое. Женщина в лохмотьях вечернего платья с застывшим макияжем, похожим на иконопись. Парень с бритой головой, чья кожа была исписана не татуировками, а живыми, бегущими строками кода. И старик, скрученный артритом, но с выпрямленной спиной, как у статуи. У них не было оружия, но их глаза светились багровым светом, будто в черепах у них горели лампочки перегретых процессоров. Это были Бруты.

— Ты извне, — проскрежетал парень с кодом на лице. Голос его, как и тела, был искажен: слова звучали с задержкой в полсекунды. — Файл... не сжат. Еще не заражен. Как ты попал в Лимб?

— Я... учитель, — сказал Максим, чувствуя абсурдность собственного ответа. — Нас взорвали. Я упал сюда, когда рухнул узел.

— Узел? — переспросила женщина, и ее голос был похож на звук царапающей пластинки. — Какой узел? Мы здесь не видим узлов. Мы — ошибка в системе. Исключение. Отклонение от идеальной статистики.

— Вы — партизаны, — догадался Максим. — Бруты.

— Бруты! — воскликнул мужчина со свитером, внезапно оживившись. Он поднял клавиатуру над головой, и провода, свисающие с его виска, засветились ярче. — Мы не убили Цезаря, мы переписали его скрипты! Мы убили в нем бесконечность! Мы превратили вечный город в... — он замялся, явно не в силах найти подходящее слово, — ...в логическую петлю!

Они окружили Максима, рассматривая его с жадным любопытством. Он чувствовал себя музейным экспонатом, ожившим манекеном, который не соответствовал их правилам. Его «чистота» казалась им аномалией.

— Ты ищешь кого-то, — внезапно сказал старик, глядя Максиму прямо в глаза. Его собственные глаза были молочно-белыми, без зрачков, и за ними, казалось, светилась бесконечная база данных. — Тебя привела... эмоция. Переменная «Инна»?

Максим вздрогнул. Он не произносил имя завуча вслух. Но в этом мире, где код был плотью, а эмоции — багами, имя становилось частью системы.

— Как вы... — начал было он.

— Ты пульсируешь, — перебил его парень. — Каждый раз, когда ты думаешь о ней, твой цифровой профиль меняет спектр. Мы видим это. Мы не ослеплены, как те, наверху.

Старик медленно протянул руку. Его пальцы, покрытые трещинами, как старая карта, коснулись виска Максима. Прикосновение было болезненным, вызывая вспышку статики. Но вместе с болью пришло и знание: мозаичное, искаженное, сложенное из обрывков чужого кода. Максим увидел его быстрыми вспышками — она была здесь, в ядре Лима, запертая в одной из ячеек, но это была не та Инна, которую он знал. Это была ее идеальная версия, очищенная от человеческого мусора, превращенная в эталон «идеального бюрократа», в инструмент управления. Он должен был найти ее.

— Мы покажем путь, — прошептал старик, убирая руку. — Но ты должен заплатить. Ты — ключ. Когда ты проникнешь в ядро, ты должен освободить всех, кто в нас заперт. Мы больше не ошибки. Мы — операторы шунта.

Он указал худым, костлявым пальцем вглубь переулка. Там, в конце, не было стены. Вместо нее был густой, непроницаемый туман, сотканный из мерцающих зеленых и черных линий. Интерфейс, который сошел с ума.

— Но сначала мы должны тебя чему-то научить, чтобы ты не погиб в первой же... — он замялся, подбирая слово, — ...переменной.

---

Они двигались сквозь дебри «Школы» почти час. «Школой» Бруты называли самый опасный и безумный квартал Лима — отражение старой московской школы № 34, где пропасть между реальностью и симуляцией была тоньше всего. Здесь коридоры были вымощены мозаикой из учебников, залитых эпоксидной смолой. Стены были увешаны не портретами писателей, а барельефами учителей-стоиков, застывших в момент преподавания: с указками, глобусами и вырванными сердцами, из которых вместо крови сочились цифры формул.

Здесь партизаны чувствовали себя как дома. Они передвигались быстро, перепрыгивая через провалы в полу, которые вели прямо в архивы сновидений, и уворачиваясь от аниматронных «охранников» с головами советских пионеров и туловищами центурионов. Максим старался не отставать, зажимая ладонью рану на ребре, которая открылась после падения.

Наконец, они пришли к месту. Это был актовый зал. Но не обычный. Здесь, под тусклым багровым светом обелисков, «лежала» Инна Валерьевна.

Она не была человеком. Она была проекцией, вплавленной в огромный, треснувший монитор, который висел на стене, как икона. Ее фигура была составлена из миллионов мерцающих битов. Сначала появился силуэт — строгий, прямой, как у статуи. Потом проступил контур белой блузки с высоким воротником, строгой юбки-карандаш и туфель на устойчивом каблуке. И только в последнюю очередь — лицо. Бледное, безукоризненное, лишенное морщин усталости, лишенное той внутренней силы, которую Максим так хорошо знал. Глаза были открыты, но они смотрели в одну точку, сканируя невидимый текст. Губы едва заметно шевелились, повторяя расписание звонков на несуществующий учебный год.

Максим подошел ближе. От проекции исходил ровный, гипнотический свет, и в нем не было ничего человеческого.

— Инна Валерьевна, — позвал он, голос сорвался на хрип.

Она повернула голову к нему. Движение было идеально плавным, лишенным резких, человеческих пауз.

— Объект инвентаризации, — произнесла она голосом, лишенным интонаций. — Идентификатор: Историк. Уровень доступа: нулевой. Войдите в систему для подачи запроса.

Максим почувствовал, как внутри него все оборвалось. Она не узнала его. Она помнила расписание звонков, но не помнила ни его, ни себя настоящую. Император сохранил ее как идеальный инструмент, вытравив все живое. Перед ним была оболочка, муляж, идеальный бюрократ, который мог бы вечно вести журналы и выписывать взыскания для мертвой школы.

— Это она? — прошептал парень с кодом на лице, выглядывая из-за плеча Максима. — Она как мы? Ошибка?

— Нет, — тихо сказал Максим. — Она — не ошибка. Она — жертва.

Он сел на корточки прямо перед монитором, глядя в пустые, сканирующие глаза проекции. Боль в ребрах стала острой, но он заставил себя дышать ровно.

— Инна Валерьевна, — начал он снова, стараясь, чтобы голос звучал ровно, как на обычном уроке. — Я хочу, чтобы вы проверили журнал. Класс 11 «А». Фамилия Серов. Тема сегодняшнего урока: «Восстание Спартака: причины и последствия». Вопрос: почему рабы проиграли, имея численное преимущество? Пожалуйста, озвучьте краткий ответ по вашему расписанию.

Глаза проекции на долю секунды моргнули. Произошла заминка. Система начала поиск в несуществующем архиве.

— Ответ не найден. Данные отсутствуют, — отчеканила она. — Требуется перезапрос.

— А второй вопрос, — продолжил Максим, чувствуя, как дрожь переходит в решимость. — Вопрос по учебнику истории для 10 класса, том второй, стр. 45. Вопрос: «Какое отношение имеет падение Западной Римской империи к состоянию московской канализации в 2050 году?». Ответьте, пожалуйста.

Он начал вести урок. Абсурдный, бессмысленный урок в сердце информационного ада. Он рассказывал о битвах, о тактике, о великих людях, используя в качестве наглядных пособий то, что было под рукой: дохлую крысу, которая лежала на полу, детали разбитого клавишного инструмента, кусок арматуры. Он говорил громко, уверенно, так, как вел лекции лучшим классам. Бруты, сначала смотревшие на него с недоумением, начали собираться вокруг, завороженные голосом.

— Значит, Спартак, — Максим поднял над головой крысу, — не мог победить не потому, что был глуп. А потому что у него не было тыла. У его армии не было школы. В его колоннах не было завучей, которые вели бы учет и вовремя эвакуировали обозы. Понимаете?

Он посмотрел на Инну. Ее веки дрогнули. Заминка в системе повторилась, но теперь она была длиннее.

— Объект... — начала она, но голос ее дрогнул. — Объект... не поддается... классификации...

— Это не объект, Инна Валерьевна, — мягко сказал Максим. — Это урок. А вы — завуч. Вы обязаны следить за порядком в этом классе. Посмотрите на них, — он обвел рукой притихших Брутов, — у них опять разбит график смены обуви и не сданы отчеты по хронологии. Это же бардак!

Последнее слово Максим произнес с интонацией такой знакомой досады, что все в зале вздрогнули. Бруты, услышав слово «отчеты», невольно вытянулись в струнку, как на линейке. Это сработало.

Лицо проекции исказилось. Строгая линия губ стала жесткой, а в глазах на мгновение мелькнула, словно искра, знакомая холодная ярость. Это был не просто сбой. Это было пробуждение.

— Серов? — голос ее все еще был лишен эмоций, но в нем появилась интонация, почти такая же, как тогда в бункере. — А где ваш план-конспект? Куда вы дели классный журнал? И почему ваши ученики сидят в таком виде? С них же течет код!

Последние слова прозвучали сдавленно, словно она пыталась перекричать невидимый шум. На мгновение система Империи внутри нее вступила в конфликт с личностью. Но побеждала личность. Привычка наводить порядок в хаосе, которой она противилась всю жизнь, теперь была единственным якорем в море безумия.

— Инна, это ты? — шепотом спросил Максим, подходя ближе к экрану, почти касаясь его носом.

Проекция неуверенно моргнула. Губы сложились в то самое раздраженное выражение, которое он видел тысячи раз за время работы.

— Это кто тут устроил филиал безобразия? — проскрежетала она голосом, который ломался, как плохо натянутая струна, сквозь наложение идеального кода. — Серов, почему вы... я же просила держать указку горизонтально, когда вы не указываете ею на карту... это же базовая эргономика...

Максим почувствовал, как к горлу подступил комок. Она возвращалась. Скрежеща, с багами, теряя биты, но возвращаясь. Она увидела его, узнала его. Он видел, как в ее глазах зажигается понимание.

В этот момент вокруг них взорвался свет. Идеальный, белый, стерильный свет, который выжигал все тени. Стены «Школы» начали покрываться тонкими, как паутина, трещинами, которые немедленно затягивались идеальным, гладким каррарским мрамором. Вместо запаха плесени и горелого пластика потянуло благовониями и ладаном. Абсолютный порядок наступал, вытесняя хаос.

Актовый зал исчез. На его месте возникла комната. Это был не кабинет Императора в привычном понимании. Это была бесконечная, уходящая в обе стороны библиотека. Дубовые столы, инкрустированные слоновой костью, тянулись до самого горизонта. На них лежали книги, но обложки их были сделаны из человеческой кожи, а страницы были исписаны не буквами, а мелкими, бегущими строками кода, похожими на муравьев. Вместо окон на стенах были гобелены, изображающие умиротворяющие пейзажи Виргинии, сменяющиеся сценами битв при Каннах.

За самым дальним столом, там, где свет был наиболее ярким, сидел Человек. Он был одет в безупречный темно-синий костюм, с запонками в виде волчьих голов. Он выглядел как самый успешный, самый уставший топ-менеджер всех времен. И у него было лицо отца Марка — то самое, которое Максим вынес из катакомб. Но сейчас оно было спокойным, лишенным боли и страха, и в глазах его, таких же бледно-голубых, как у Императора в прошлой итерации, не было ничего человеческого.

— Браво, — раздался его голос, звучащий как идеально откалиброванный шепот. — Сложный алгоритм пробуждения. Ты использовал ее самую сильную сторону — педантичность. Очень... убедительно. Я был занят аудитом расходов на вашу маленькую диверсию, и не заметил, как ты проник в закрытый сектор.

Император встал и медленно пошел к ним. Его шаги не издавали звука. Бруты сжались, вжавшись в стены, но теперь они тоже были заперты в этой идеальной клетке.

— Я слышал твой урок, Максим, — продолжил он, не сводя с него глаз. — Сравнение Спартака с нерадивыми учениками. Это... поэтично. Но ты забыл главное. Рим тоже был школой. Идеальной, жесткой, продуктивной школой, где за ошибки платили жизнью. А ты, учитель, — сейчас ты единственный, кто не сдал экзамен.

Он остановился в нескольких шагах от Максима. От него исходил запах дорогого одеколона и бумаги.

— Вот моя сделка, — произнес он, указывая на проекцию Инны, которая пыталась выйти из монитора, но была скована невидимыми цифровыми оковами. — Ты видишь свою спутницу. Она — ключ к стабильности. Ее алгоритмическая чистота позволит мне синхронизировать разрозненные ядра, которые вы так неуклюже пытались взорвать. Она станет частью центрального процессора. Она будет жить. Она будет вечно проверять контрольные работы. Это ли не идеальная судьба для завуча? А взамен... — он слегка наклонил голову, — ты получишь место. Место в моем Сенате. Вечное, комфортное, безопасное место. Ты больше не будешь бегать по канализациям. Ты будешь писать историю. Идеальную историю, где нет ошибок, только триумф прогресса.

Максим смотрел в это идеальное, спокойное лицо. Он видел перед собой бездну. Бездну комфорта и покоя, где можно было забыть о боли, о крови, о грязи. Только отдать то, что осталось от Инны.

— А они? — спросил он, кивая на Брутов, сжавшихся в углу.

— Они — ошибки, — мягко ответил Император. — Ошибки округления. В моем городе нет места для них. Они будут форматированы. Но это не твоя забота, учитель. Ты спас свою... приятельницу. Разве не этого ты хотел?

Максим посмотрел на Инну. Она не выходила из монитора, искажаясь и мерцая, но в ее взгляде, в этом лихорадочном, потерянном взгляде, он видел узнавание. Она смотрела на него и ждала. Ждала его решения.

«Ошибки округления», — пронеслось в голове Максима. — «Ошибки, которые не укладываются в его программу. Как Спартак, как Инна, как Марк, как каждый ребенок из 34-й школы, который списывал на контрольных».

— Ты ничего не понял, — тихо, но твердо сказал Максим, глядя Императору прямо в глаза. — Ты думаешь, что создал идеальный порядок. Но ты создал тюрьму. Ты запер в ней людей, у которых нет права на ошибку. А без ошибки нет развития. Ты говоришь о школе и об экзаменах. Но любой учитель знает: экзамен — это не конец. Это начало. Ты проиграл, потому что у тебя нет будущего. У тебя есть только бесконечное повторение одного и того же.

Он повернулся к Инне и тихо сказал:

— Инна Валерьевна, я ведь так и не сдал вам отчет по практике в 11 «Б». Помните, мы спорили, можно ли считать виртуальные раскопки Помпей засчитываемой деятельностью? Если я сейчас попрошу прощения, это считается?

Инна замерла. Искры в ее глазах вспыхнули ярче. Она открыла рот, и звук, который оттуда вырвался, больше походил на рык, чем на человеческий голос. Это был рык завуча, которую довели до белого каления нерадивые ученики.

— Вы не шутите со мной на переменах! — проскрежетала она сквозь помехи. — Я тридцать лет работаю, и я знаю, что такое порядок. А это не порядок, это... — она с ненавистью посмотрела на Императора, — ...это расформирование штата без приказа!

Это слово ударило по Императору, как физический удар. Он не был готов к такому аргументу. Пока он размышлял о логике и совершенстве, Инна ударила его в самое больное место — в бюрократию. Она начала говорить о протоколах, о сменной обуви, о графиках дежурств и о несоответствии санитарных норм при переходе через виртуальные пространства. Ее голос стал громче, увереннее, и в нем появлялось все больше человеческих нот.

Пока Император на миг замешкался, пытаясь обработать этот поток педагогического, бюрократического иррационализма, старик-Брут сделал свое дело. Беззвучно, незаметно, он вместе со своим отрядом воткнул толстые, оптоволоконные кабели, которые они вытащили из своих собственных тел, в пол библиотеки. Пол тут же покрылся сеткой трещин, как лед на реке весной. Сквозь них пробился багровый свет Черного Стека, смешиваясь с идеальным белым светом кабинета.

— Он делает шунт! — крикнул парень с кодом на лице. — Он замыкает сеть!

Император поднял руку, и воздух вокруг загустел, пытаясь схватить Брутов, но было поздно. Хаос Лима хлынул в идеальную тишину. По библиотеке пробежала рябь. Столы задрожали, книги с полок посыпались дождем из битых пикселей. Вместо гобеленов на стенах начали появляться окна, открывающиеся в перевернутые пространства московских дворов-колодцев.

— Выход! — закричал Максим, хватая Инну за плечи. Она материализовалась окончательно, став твердой и тяжелой, но все еще с искрами в кончиках пальцев.

Прямо под ними, там, где секунду назад был идеальный паркет, образовалась глубокая воронка. Воронка вела в настоящий, реальный мир, пахнущий канализацией и сыростью.

— Прыгай! — крикнул Максим.

Она не стала ждать. Завуч, которая ненавидела грязь и беспорядок, прыгнула в этот провал без колебаний. Максим последовал за ней, чувствуя, как горячий ветер от схлопывающейся симуляции обжигает спину. Позади раздался треск рвущейся реальности и гневный рев Императора, смешанный с воплями торжествующих Брутов.

---

Они упали в московскую канализацию. Настоящую. Холодную, вонючую, грязную. Максим ударился спиной о стену, выбив из легких воздух. Инна приземлилась рядом на четвереньки, тяжело дыша, ее безупречный костюм был заляпан зеленой жижей.

Она подняла голову. Ее глаза все еще мерцали, с кончиков пальцев сыпались искры, но она была здесь. Живая, злая, настоящая.

— Серов, — прохрипела она, оглядываясь по сторонам, — почему мы... где это мы? Это что, коллектор «Теплый Стан»? Я вас предупреждала о самодеятельности, но чтобы устроить филиал такого... безобразия...

Она поднесла руку к лицу, рассматривая ее. Пальцы были покрыты грязью и наполовину прозрачными, сквозь них просвечивали вены, по которым бежал не кровь, а свет.

— Я не чувствую ног, — тихо сказала она. — Или чувствую, но они... другие.

Она с трудом встала, опираясь на стену. Максим подошел к ней и подставил плечо. Они стояли в темноте, слушая, как где-то далеко, над их головами, рушится идеальный мир. Вой сирен и треск статики доносились сверху, но постепенно затихая.

— Вы выглядите ужасно, — сказала она, критически осмотрев его разорванную одежду. — И несешь от вас, как от... ну, как от человека, который всю ночь просидел в подвале. Но я вам благодарна, — добавила она совершенно обыденным голосом. — Кажется. Хотя, если честно, я до сих пор не понимаю, кто мы и зачем, но вы, кажется, знаете. Так что... ведите.

Максим улыбнулся, криво и болезненно. Он обнял ее за плечи, в которых все еще чувствовалась твердость бюрократа, и они сделали первый шаг в темноту настоящего коллектора. Позади них горела синим пламенем империя, но впереди, в этой вонючей, холодной тьме, был только один путь — вперед, в неизвестность. Война переходила из фазы мифа, к которому они привыкли, в фазу уличных боев — грязных, тяжелых и жестоких.

Глава 32: Железная дисциплина. Штурм

**Эпиграф:** *«Варвары всегда разрушают то, что не способны оплатить по счетам». — Надпись на трансформаторной будке.*

Воздух пах озоном и смертью.

Максим вывалился из канализационного люка прямо в сугроб, который состоял пополам из настоящего декабрьского снега и мелкой серой крошки — праха сгоревших нейрочипов Симуляции. Он больно ударился плечом о чугунный обод колодца, и эта боль показалась ему самым прекрасным ощущением во вселенной. Боль была настоящей. Плоть встретилась с материей, а не прошла сквозь нее облаком статистической погрешности.

Следом за ним из темноты шахты донесся сдавленный всхлип, сменившийся сухим кашлем. Максим обернулся и протянул руку. Инна Валерьевна цеплялась за ржавую скобу так, словно это был поручень спасательной шлюпки «Титаника». Ее идеальная белая блузка завуча потемнела от копоти Брута, строгая юбка-карандаш разорвана на бедре, обнажая синтетическую подкладку тоги, которая теперь выглядела как грязные больничные бинты.