Таксопарк. Ночные смены

Марат молчал. Он ждал этого. Ждал, что реальность начнёт спорить с тем, что он видел.

— То есть ты хочешь сказать, что их не было? — спросил он.

— Я хочу сказать, что система их не видит. А ты — видишь. И это… тревожно.

— Тревожно — это когда клиент пьяный и лезет драться, — сказал Марат. — А это… это другое.

Лена вздохнула. Марат услышал этот вздох, как будто она сидела рядом, а не где-то в Бутово, в тёмной комнате, перед старым микрофоном.

— Просто будь осторожен, — сказала она. — Если снова будет такой заказ — не езжай в глухие места. И не оставайся один на один.

— Я всегда один, — ответил Марат. — Я так работаю.

Ещё одна пауза. Потом — тихо:

— Тогда просто помни: ты не один. Даже если кажется, что один.

Марат не ответил. Он не умел отвечать на такие слова. Он умел отвечать на факты.

***

Первый заказ был обычный: «Тверская, 4. Доставка в Шереметьево». Пассажир — мужчина в костюме, с ноутбуком, всё время что-то печатал, не поднимая глаз. Марат вёз, смотрел в зеркало, думал о том, как странно устроена жизнь: одни люди едут в аэропорт, чтобы улететь, другие — чтобы встретить, третьи — чтобы проводить. А он просто везёт. И вдруг ему показалось, что в зеркале, за спиной пассажира, мелькнуло что-то — тень, движение, как будто кто-то стоял у двери и ждал, когда она откроется. Марат моргнул — и тень исчезла.

«Устал», — подумал он. — «Слишком много ночей подряд».

Но усталость не объясняла мандарин в бардачке. И ткань в ящике стола. И запах гари, который теперь чувствовался даже в машине, хотя печка работала на минимуме, а окно было приоткрыто на два сантиметра.

Второй заказ — «Патриаршие пруды, доставка на Кутузовский». Пассажирка — молодая женщина, смеялась, разговаривала по телефону, рассказывала кому-то, как она «просто выскочила на пять минут, а теперь опаздывает». Марат слушал её смех, звонкий, живой, и чувствовал, как этот смех царапает что-то внутри — будто он забыл, как звучит нормальный, человеческий смех.

Третий заказ — пустой.

Приложение мигнуло: «ул. Моховая, 15». Комментарий — одно слово: «Тихо».

Марат замер. Рука на руле, пальцы чуть сжались. Он посмотрел на рацию, хотел позвать Лену, но не стал. Что он ей скажет? «Мне снова пришёл странный заказ»? Она и так знает. Она всё знает. Или почти всё.

Он тронулся. Моховая — узкая, тихая, с редкими фонарями, которые бросали жёлтые круги на асфальт. Марат остановился у дома 15. Старый особняк, лепнина, тёмные окна. Над входом — фонарь, который мигал, как больной глаз.

Дверца открылась. Без стука. Без скрипа. Просто открылась, и всё.

На заднее сиденье сел мальчик. Лет десяти, может, чуть меньше. В пальто, которое было ему велико, в шапке, натянутой до бровей. Он сел, аккуратно, как будто боялся что-то сломать, и закрыл дверцу — мягко, до щелчка.

Марат посмотрел в зеркало. Лицо мальчика было бледным, почти прозрачным, с синими тенями под глазами. Он смотрел не на Марата, а в окно, будто искал что-то знакомое в темноте.

— Добрый вечер, — сказал Марат, стараясь, чтобы голос звучал обычно, по-водительски. — Куда едем?

Мальчик не ответил сразу. Он продолжал смотреть в окно, потом медленно перевёл взгляд на Марата. Глаза у него были большие, тёмные, с тем же странным блеском, который Марат уже видел — не живой, а отражённый, как свет от огня, которого нет.

— Никуда, — сказал мальчик. — Просто поезжай. Мне нужно, чтобы машина ехала.

Голос был тихий, но чёткий, без детской дрожи. Как будто он привык говорить так, чтобы его слышали, но не кричали.

— А родители знают, что ты здесь? — спросил Марат.

Мальчик покачал головой.

— Они… не могут знать. Они там, где тихо.

Марат хотел спросить «где», но не спросил. Что-то подсказало ему, что этот вопрос не нужно задавать.

Машина тронулась. Поехала по Моховой, потом на Воздвиженку, потом на Новый Арбат. Мальчик смотрел в окно, не моргая, как будто запоминал каждый дом, каждый фонарь, каждую тень.

— Ты любишь ездить на машине? — спросил Марат, чтобы сказать хоть что-то.

Мальчик кивнул.

— Да. В машине можно не слышать.

— Не слышать что?

— Крики. И шаги. И как трещат стены.

Марат почувствовал, как по спине пробежал холодок. Не от холода, не от ветра — от слов. От того, как они легли в тишину салона, тяжёлые, как камни.

— Это про гостиницу? — спросил он, не глядя на мальчика, глядя на дорогу.

Тот снова кивнул.

— Да. Там всегда было шумно. Даже ночью. Даже когда все спали. Стены шептали. Лифты скрипели. Двери хлопали. А потом… потом стало тихо. Слишком тихо.

Марат вспомнил статью, которую читал: «журнал постояльцев — утрачен». Он хотел спросить про журнал, но боялся спугнуть мальчика. Боялся, что тот исчезнет, как предыдущие пассажиры, оставив после себя только запах и тень.

— Ты там жил? — спросил он осторожно.

— Нет. Я там работал. Помогал маме. Она была горничной. Мыли полы, меняли полотенца, убирали пепельницы. Иногда я сидел в кладовке и слушал, как мама поёт. Она пела тихо, чтобы никто не слышал. А я слышал.

Марат сжал руль чуть крепче. Ему вдруг стало невыносимо жаль этого мальчика — не как пассажира, а как человека, который видел слишком много для своих лет.

— А что было потом? — спросил он.

— Потом пришёл огонь. Он был быстрый. Он не кричал, он шептал. И всё стало чёрным.

Марат почувствовал, как в салоне стало теплее. Не от печки — от мальчика. От его слов, от его памяти, от тепла, которое он нёс с собой, как носят старую фотографию в кармане.

Они ехали по набережной, мимо парка Горького, мимо огней, мимо тёмных домов. Мальчик смотрел на воду, на отражения, на то, как свет ложится на чёрную поверхность.

— Вода всё помнит, — сказал он вдруг. — Она не горит. Она просто ждёт.

Марат не знал, что ответить. Он просто ехал. Ровно, спокойно, не торопясь. Как будто от скорости зависело, останется ли мальчик в машине или исчезнет, как дым.

Когда они доехали до Крымского моста, мальчик сказал:

— Останови здесь.

Марат остановился. Выключил счётчик. На экране — ноль. Опять ноль. Как будто поездки не было.

Мальчик посмотрел на Марата. В его глазах было что-то, чего Марат раньше не видел — не страх, не грусть, а понимание. Как будто он знал что-то важное и хотел это передать, но не знал как.

— Ты не такой, как другие, — сказал мальчик. — Ты слушаешь. Не ушами. А сердцем.

Марат хотел возразить, сказать, что он просто водитель, что он никого не слушает, но слова застряли в горле.

— Спасибо, — сказал мальчик. И протянул руку. В ладони у него лежала пуговица — старая, костяная, с потёртыми краями. — Возьми. Она от маминого халата. Он был синий, в клетку. Она его очень любила.

Марат взял пуговицу. Она была тёплой, как мандарин, как ткань. Он сжал её в кулаке.

— Я сохраню, — сказал он.

Мальчик улыбнулся — впервые за всю поездку. Улыбка была короткой, как вспышка, и такой же светлой.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда она не потеряется.

И вышел. Дверца закрылась. Марат обернулся. Сиденье было пустым. Но на нём, там, где сидел мальчик, лежала тень — не тёмная, а светлая, как след от солнца, который остаётся на коже после пляжа.

Марат сидел в машине. Держал в руке пуговицу. Смотрел на неё, на её потёртые края, на крошечные дырочки, через которые когда-то проходили нитки. Он думал о том, что эта пуговица — тоже улика. Ещё одна. Третья.

Он положил её в карман жилетки. Рядом с мандарином, который он достал из бардачка и сунул туда же, не задумываясь. Пусть будут вместе. Пусть лежат рядом.

***

Остаток смены прошёл как в тумане. Марат возил обычных пассажиров, слушал обычные разговоры, отвечал обычными фразами. Но в голове у него крутились слова мальчика: «Вода всё помнит. Она не горит. Она просто ждёт».

Когда он вернулся на стоянку, Ринат снова кивнул — «спокойной ночи». Серёга и Азамат уже ушли. Бокс был пустым, тёмным, с запахом резины и бензина, который теперь казался Марату почти родным.

Дома он сел за стол. Достал блокнот. На новой странице написал:

**«Пассажир 3. Мальчик, ~10 лет. Сын горничной. Работал в гостинице. Видел пожар. Сказал: «Огонь шептал». Исчез после остановки у Крымского моста. Оплата: 0. Осталась: пуговица от халата матери».**

Под этим он написал ещё одну строчку, которую не хотел писать, но написал, потому что она не давала ему покоя:

**«Все трое — из гостиницы „Россия“. Все трое — сгорели 25.02.1977. Все трое — говорят со мной. Почему?»**

Он отложил ручку. Взял пуговицу, повертел в пальцах. Потом достал мандарин и ткань. Разложил их на столе — пуговица, мандарин, ткань. Три предмета. Три истории. Три жизни, которые закончились в одном месте и в одно время.

Марат встал. Подошёл к окну. За окном была ночь, трамвайные пути, редкие огни, серое небо. Город спал. Или делал вид, что спит.

Марат вернулся к столу. Взял телефон. Открыл браузер. Набрал: «архив гостиницы „Россия“». Пролистал несколько ссылок. Ничего. Только общие статьи, фотографии, воспоминания. Никаких списков, никаких журналов, никаких имён.

Тогда он набрал: «список погибших при пожаре в гостинице „Россия“ 25.02.1977».

Первая ссылка — сайт с базой данных жертв катастроф. Марат кликнул. Страница загружалась долго, как будто не хотела открываться. Наконец — список. Длинный, бесконечный, с фамилиями, инициалами, годами рождения. Марат начал искать. Он не знал, кого ищет — администратора, горничную, мальчика. Он искал тех, чьи истории он слышал.

Администратор — Виктор Степанович. Фамилия не названа. Марат вбил «администратор гостиница Россия 1977» — ничего.

Горничная — имя не названо. «Горничная гостиница Россия пожар 1977» — только общие фразы, без имён.

Мальчик — сын горничной. «Дети погибшие пожар гостиница Россия 1977» — несколько имён, но ни одного, которое звучало бы знакомо.

Марат закрыл браузер. Посидел, глядя в чёрный экран телефона. Потом взял блокнот и написал на полях: «Они не в списках. Их нет нигде. Но они есть».

Он лёг спать, но сон не шёл. Он лежал, смотрел в потолок, слушал, как за стеной тикают часы, как где-то внизу хлопает дверь, как ветер стучит в окно. И думал о том, что если эти люди не в списках, если их нет в архивах, если система их не фиксирует — значит, они остались где-то между. Между прошлым и настоящим. Между жизнью и смертью. Между тем, что можно записать, и тем, что можно только услышать.

И он — Марат Вергасов, бывший следователь, нынешний таксист — был тем, кто их слышал.

Не потому что он особенный. А потому что он умел молчать. И слушать.

А они — те, кто сгорел, — искали того, кто их услышит.

Глава 4. Премиум-Лайн

***

Марат не поехал на стоянку. Не потому что опаздывал — он никогда не опаздывал, — а потому что решил сделать то, чего не делал три года: проверить, на кого работает.

Это было не в его правилах. Три года в «Премиум-Лайн» — и ни разу он не задал вопроса, который должен был задать в первый день: кто платит, кто владеет, кто стоит за названием. Марату было всё равно. Ему нужна была ночная работа, тёмная машина, тишина. «Премиум-Лайн» дал ему всё это — и больше ничего. Договор — на сайте, электронный, без подписи и печати. Зарплата — на карту, каждый месяц, ровно, без задержек. Ни одного личного контакта с руководством за три года. Только Лена — голос в рации — и Ринат на стоянке, который, строго говоря, работал не на «Премиум-Лайн», а на охранное агентство, которое обслуживало бокс. Марат не знал этого наверняка — просто предполагал. Он никогда не спрашивал.

Но теперь — спрашивал. Потому что три пассажира, которые исчезают. Потому что приложение, которое не фиксирует поездки. Потому что Лена, которая говорит «не анализируй» — а сама анализирует каждую секунду. Потому что мандарин, ткань и пуговица — три предмета из 1977 года, лежащие на столе в квартире на Автозаводской, как улики на столе следователя. Марат был следователем. Следователь задаёт вопросы.

***

Днём — в четыре часа, после сна — Марат сел за ноутбук. Старый «Леново» гудел кулером, как муха в банке. Марат открыл браузер, набрал: «Премиум-Лайн такси». Первая ссылка — сайт. Простой, минималистичный: чёрный фон, белые буквы, логотип — стилизованная руль--emблема, без деталей. Сайт выглядел как визитка: краткое описание сервиса, форма заявки для водителей, номер телефона. Всё. Ни адреса офиса, ни реквизитов, ни сведений о регистрации. Ни одного имени. Ни одной фамилии.

Марат кликнул «Контакты». Страница: телефон — 8-800, без городского номера. Email — info@premiumline-taxi.ru. Адрес — не указан. Форма обратной связи — три поля: имя, телефон, сообщение. Марат заполнил: «Марат Вергасов, водитель. Прошу предоставить реквизиты работодателя и адрес офиса». Нажал «Отправить». Экран мигнул: «Ваше сообщение отправлено. Мы свяжемся с вами в ближайшее время». Марат не поверил. Но — отправил.

Потом позвонил. 8-800. Гудок — длинный, гулкий, как в пустом помещении. Второй. Третий. Четвёртый. Потом — автоответчик. Женский голос, синтетический, без интонации: «Вы позвонили в службу поддержки „Премиум-Лайн". Оставьте сообщение после сигнала». Марат повесил. Не стал оставлять. Автоответчик — не человек. Марат хотел человека.

Он открыл приложение на телефоне. Настройки — раздел «О приложении». Версия: 2.4.1. Разработчик: не указан. Лицензия: не указана. Дата выпуска: не указана. Ссылка на политику конфиденциальности — вела на пустую страницу с текстом «Раздел находится в разработке». Три года — и раздел в разработке. Марат вспомнил: в первый месяц он заметил это и подумал — «стартап, небрежность». Потом забыл. Теперь — не забыл. Теперь это выглядело иначе. Не небрежность. Намеренность. Приложение, которое не сообщает о себе ничего, — потому что не хочет, чтобы о нём знали.

Марат полез глубже. Открыл свойства файла приложения в системе — Android, раздел «Приложения», «Премиум-Лайн». Размер: 14 МБ — маленький для такси-сервиса. Для сравнения: «Яндекс Go» — 120 МБ, «Максим» — 80. Четырнадцать мегабайт — это карта, интерфейс и базовый функционал. Ни логов поездок, ни истории заказов, ни профиля водителя. Приложение делало одну вещь: показывало заказ. И одну вещь — не делало: не сохраняло ничего. Как будто каждый запуск — первый. Как будто приложение не имело прошлого.

Марат закрыл телефон. Сел. Думал. Как следователь, который собрал первичные данные и не нашёл субъекта. Нет субъекта — нет дела. Но есть факты. Три пассажира, три предмета, три истории. И нет работодателя. Нет разработчика. Нет адреса. Есть только голос Лены в рации и Ринат на стоянке — два человека, которые не отвечают на вопросы о том, кто их нанял.

Марат взял телефон. Набрал другой номер — не «Премиум-Лайн», а другой. Гудок. Один. Два. Три.

— Да, — голос Рината. Тихий, ровный, как всегда.

— Ринат, это Вергасов. Вопрос: кто владеет стоянкой?

Пауза. Не короткая — секунды три. Ринат думал. Или — решал, отвечать ли.

— Агентство «Защита-С». Я работаю на них. Стоянка — их объект.

— А «Премиум-Лайн»? Они арендуют боксы?

— Не знаю, Вергасов. Мне платят за охрану. Кто арендует — не моё дело. Приходят машины — я охраняю. Всё.

— А кто приносит зарплату? Ты получаешь от «Премиум-Лайн» или от «Защиты»?

— От «Защиты». Я к «Премиуму» отношения не имею. Я — охрана.

Марат помолчал. Ринат — не лжёт. Марат три года читал людей — подозреваемых, свидетелей, потерпевших — и различал ложь от правды, как различал звуки мотора. Ринат говорил правду: он не знает. Он — маленький человек в большой цепи, который видит только своё звено.

— Спасибо, Ринат.

— Спокойной ночи, — сказал Ринат. Хотя было четыре часа дня.

***

Марат оделся. Джинсы, куртка, ботинки. Вышел. Автозаводская — серая, ветреная, с трамваями и новостройками. Марат сел в автобус — 26-й, до метро «Тульская». Ехал двадцать минут, стоя у окна, глядя на Москву, которая катилась мимо, серая и безразличная. Вышел на Тульской. Прошёл мимо школы, мимо аптеки, мимо ларька с шаурмой — запах мяса и лука, едкий, живой. Повернул во двор.

Адрес, который Марат нашёл в приложении — единственный, хоть какой-то — был указан в разделе «Юридическая информация», в самом низу, мелким шрифтом: «Москва, Большая Тульская, 10, офис 407». Марат знал эту улицу — стоянка «Премиум-Лайн» находилась на ней же, в другом конце, за промзоной. Но офис — в жилом доме, в бизнес-центре.

Большая Тульская, 10 — новое здание, девятиэтажное, стеклянное, с вывесками: «Бухгалтерия», «Стоматология», «Йога-студия». Марат вошёл в подъезд — кодовый замок, но дверь была не заперта. Лифт — поднялся на четвёртый. Офис 407 — в конце коридора, мимо двери с табличкой «ИП Кузнецов А.В., ремонт бытовой техники» и двери без таблички, но с следами от скотча — что-то было, сняли. Марат подошёл к 407.

Дверь — обычная, МДФ, покрашенная в серый. Табличка — пластиковая, белая, с чёрными буквами: «Премиум-Лайн». Шрифт — тот же, что на сайте: простой, без засечек. Марат подёргал ручку — заперто. Прислушался. Тишина. Ни голосов, ни шагов, ни гудения компьютеров. За дверью — пустота. Не тишина офиса в нерабочее время — а тишина помещения, в котором никто не работает. Марат знал эту разницу: в пустом офисе бывает гул — холодильник, сервер, кондиционер. Здесь — ничего. Абсолютная тишина, как в квартире, из которой выехали.

Марат постучал. Три раза — коротко, уверенно, как стучат в дверь, которую не боятся открыть. Никто не ответил. Он постучал ещё — тише, как будто спрашивая разрешения. Тишина.

В конце коридора — дверь открылась. Вышла женщина, лет пятидесяти, в халате, с ведром — уборщица. Марат подошёл.

— Здравствуйте. Вы знаете, кто в 407?

Женщина посмотрела на него, потом на дверь 407.

— А вы кто?

— Я водитель. Работаю на них. Хочу решить вопрос по зарплате.

— По зарплате? — женщина усмехнулась. — Здесь давно никого нет. Этот офис — пустой уже год. Может, два. Я там убираю раз в месяц — пустые стены. Ни стола, ни стула. Только вешалка в углу и табличка на двери.

— Год? — Марат нахмурился. — Но мне зарплата приходит каждый месяц. На карту. Без задержек.

— Не знаю, — женщина пожала плечами. — Я убираю. Кто платит — не моё дело. Но людей там нет. Точно нет.

Марат посмотрел на дверь 407. Табличка «Премиум-Лайн» — чистая, не пыльная, как будто её протирали недавно. Но за дверью — пустота. Год. Может, два. Офис без мебели, без людей, без жизни. Только вешалка в углу и табличка. Как декорация, которую забыли убрать.

— А кто арендует это помещение? — спросил Марат. — Кто платит за него?

— Не знаю. Платят — через банк, наверное. Я получаю от управляющей компании. Они платят — я мою. Кому принадлежит офис — не спрашивала.

Марат поблагодарил. Вышел из здания. Стоял на Большой Тульской, смотрел на серое небо, на проезжающие машины, на женщину с коляской. Москва — живая, шумная, настоящая. И в ней — пустой офис с табличкой, который кто-то оплачивает, но в котором никто не работает. Призрачный офис призрачной компании.

***

Дома Марат сел за ноутбук. Открыл «Госуслуги» — раздел «Проверка контрагента». Вбил: «Премиум-Лайн». Результат — три организации с похожими названиями, все — в других городах: Пенза, Тюмень, Уфа. Ни одной — в Москве. Марат попробовал ИНН, указанный в приложении — единственный идентификатор, который нашёл. Система выдала: «Организация снята с учёта. Дата: 12.03.2019». Семь лет назад. Компания существовала — и перестала. Но приложение работает. Зарплата приходит. Стоянка функционирует. Ринат стоит. Лена говорит.

Марат откинулся на стуле. Потёр глаза. Ситуация, в которой он оказался, была — с точки зрения следователя — абсурдной. Работодатель не существует. Офис пуст. Компания снята с учёта. Но Марат получает зарплату, выполняет заказы, ездит на машине, которая — чья? Кто купил Mercedes? Кто оплачивает страховку, ТО, бензин? Кто платит Ринату? Кто платит Лене?

Лена. Марат взял рацию — она лежала на столе, рядом с блокнотом. Он не носил её домой обычно, но сегодня — взял. Машинально, как берут ключи. Он нажал кнопку.

— Лена.

Тишина. Треск. Как ветер в проводах.

— Лена, ты здесь?

— Здесь, — голос Лены. Тихий, как издалека. — Что случилось, Марат?

— Я был в офисе. На Тульской. Он пуст. Год. Может, два. Там нет ничего — ни столов, ни людей. Только вешалка и табличка.

Пауза. Длинная. Марат ждал.

— И что тебя удивляет? — спросила Лена. Голос — ровный, без удивления, без тревоги. Как будто она знала. Как будто ждала этого вопроса.

— Меня не удивляет. Меня тревожит. Я работаю на компанию, которой нет. Мне приходит зарплата от организации, снятой с учёта семь лет назад. Я езжу на машине, которая — ничья. Я хочу понимать, кто мной управляет и зачем.

— Никто тобой не управляет, Марат. Ты сам сел за руль. Ты сам открыл приложение. Ты сам взял заказ.

— Мне сказали — компания. Мне сказали — «Премиум-Лайн». Мне дали машину и приложение. Теперь оказывается — компании нет. Это не работа. Это — что?

Долгая пауза. Марат слышал дыхание Лены — или то, что он принимал за дыхание. Тихий, ровный звук, как от человека, который дышит через ткань.

— Марат, — сказала Лена, — ты помнишь, как тебя наняли?

Марат задумался. Три года назад. Он искал работу — ночную, тихую, без общения. Нашёл объявление на Авито: «Водитель премиум-такси. Ночные смены. Без опыта. Зарплата — от 80 000». Позвонил. Автоответчик. Ему перезвонили — через час, с незнакомого номера. Голос — женский, тёплый, с хрипотцой. Лена. «Марат, вам подходит? Приезжайте на стоянку, получите машину и приложение». Он приехал. Ринат дал ключи. Приложение — уже установлено в телефоне, который выдали вместе с машиной. Не его телефон — служебный. Марат держал его три года и ни разу не сменил. Ни разу не проверил, кто производитель, какой номер, какой тариф. Служебный телефон. Служебная машина. Служебная жизнь.

— Лена, — сказал Марат, — ты когда мне звонила — в первый раз — ты откуда звонила?

— Из дома, — ответила Лена. — Я работаю из дома.

— Из Бутово.

— Да.

— Адрес?

Пауза. Длиннее всех предыдущих. Марат ждал. В рации — треск, шорох, тонкий свист, как от радиоволны, которые проходят через атмосферу.

— Марат, — сказала Лена, и голос её стал другим. Не тёплым, не хриплым — серьёзным, как у человека, который говорит то, что не хотел говорить, но понимает, что время пришло. — Ты был в пустом офисе. Ты нашёл компанию, которой нет. Ты проверил ИНН — снят с учёта. Ты спросил Рината — он не знает. Ты спрашиваешь меня — и я не отвечу. Не потому что не хочу. Потому что не могу. Не сейчас.

— Почему не сейчас?

— Потому что ты ещё не готов. Ты — следователь. Ты хочешь фактов. А я могу дать тебе только слова. Слова без фактов — не для тебя. Ты их не примешь. Ты будешь искать подтверждение — и не найдёшь. И разозлишься. И уйдёшь. А тебе нельзя уходить. Пока нельзя.

Марат молчал. Рука — на рации, пальцы сжаты. Он злился. Тихо, холодно, как умеют злиться люди, которые привыкли контролировать — себя, ситуацию, других. Злость — не на Лену. На себя. На то, что три года не задавал вопросов. Три года ездил в машине, которая ничья, получал зарплату от компании, которой нет, слушал голос женщины, у которой нет адреса. Три года — и ни одного вопроса. Потому что ему было всё равно. Потому что он прятался. В ночи, в тишине, вanonymousности — прятался от прошлого, от вопросов, от себя. А теперь прошлое нашло его само — в виде пассажиров, которые исчезают, и предметов, которые остаются.

— Лена, — сказал Марат. Тихо, но жёстко. — Я не уйду. Но я буду спрашивать. Каждый день. Пока не получу ответ.

— Хорошо, — ответила Лена. — Спрашивай. Я буду отвечать — когда смогу. А пока — делай то, что умеешь. Веди. Слушай. Запоминай. Ты — следователь, Марат. Лучший, которого я знаю. Расследуй.

— Расследовать — что?

— Не что. Кого. Их. Пассажиров. Они — твоё дело. Они — твои свидетели. А я — твой голос. Как по рации — только иначе.

Марат не ответил. Выключил рацию. Положил на стол. Смотрел на неё — маленькую, чёрную, Motorola, купленную на Авито за две тысячи. Единственную связь с единственным человеком, который — может быть — знал, что происходит. Или — не человеком. Марат не знал. Он знал только одно: Лена — голос. Она сама сказала это — в первый день, три года назад, когда он спросил, как к ней обращаться: «Я — Лена. Я — твой голос. Не больше и не меньше». Он тогда усмехнулся — решил, что диспетчер философствует от скуки. Теперь — не усмехался.