Таксопарк. Ночные смены

Глава 1. Чёрный Mercedes последней модели

***

Стоянка «Премиум-Лайн» на Даниловской — бетонный бокс на восемь машин, яркий дневной свет ламп, контраст с темнотой снаружи. Пахнет резиной, бензином и чем-то сладковато-химическим от мойки.

Марат Вергасов пришёл на смену в двадцать-one тридцать. Ровно. Не в двадцать-one тридцать пять, не в двадцать-one двадцать пять. Ровно. Три года ночной работы выточили из него человека, для которого punctuality — не добродетель, а механизм. Как зубчатая передача: если ты на месте вовремя, всё крутится. Если опоздал — закусило.

Он переоделся в каморке — тёмная рубашка, чёрная жилетка без пиджака, туфли на тонкой подошве. Форма «Премиум-Лайн» не была формой в строгом смысле: частный извоз премиум-класса, клиенты платят за ощущение, что едут не в такси, а с личным водителем. Никаких шашечек, никаких логотипов на кузове. Чёрный Mercedes E-класса, прошлогодний, без единой наклейки. Если не знать — не отличишь от машины бизнесмена.

Марат вышел к машине. Обошёл по часовой стрелке — привычка, не ритуал: левое переднее крыло, капот, правое крыло, багажник, задний бампер. На левом крыле — старый след от чужого бампера, тусклая царапина в лаке. Не его. От прошлого водителя, который сдал машину полгода назад, уволился и уехал в Казань. Марат каждый раз видел царапину и каждый раз думал: надо закрасить. И каждый раз забывал.

Заводит. Звук ровный, без перебоев. Марат не механик — но три года за рулём научили различать здоровый и нездоровый звук машины, как врач различает дыхание. Дышит ровно.

Салон. Заднее сиденье — кожаное, тёмно-серое. Проверка: чисто. Под сиденьем — фантик от конфеты, «Коркунов». Марат достаёт, складывает, кладёт в карман. Не выбрасывает в салоне — тоже привычка. Бардачок: аптечка, влажные салфетки, запасной зарядник с тремя типами разъёмов — Type-C, Lightning, micro-USB. Клиенты бывают разные.

Термос — стальной, матовый, без надписей — стоит в подстаканнике между передними сиденьями. Кофе, крепкий, без сахара, без молока, сварен дома в шесть вечера. Единственная личная вещь в машине. Марат откручивает крышку, наливает в колпачок, глотает — обжигается, не дожидается остывания. Привычка.

Смартфон — в держателе на приборной панели. Приложение «Премиум-Лайн»: тёмный экран, минимальный интерфейс — карта и строка заказа. Никаких баннеров, рекламы, рейтингов, всплывающих окон. Приложение выглядит, как если бы его делали не для водителей, а для кого-то другого. Слишком простое. Слишком чистое. Марат отмечал это и раньше — в первый месяц работы, когда разбирался в сервисе. Тогда же полез в настройки, попытался найти версию, разработчика — ничего. Приложение стояло в телефоне, как заводское. Не из App Store, не из Google Play. Установлено работодателем — или появилось само. Марат не помнил. Это было три года назад, и ему было всё равно.

***

Охранник на входе — Ринат, пожилой татарин с усами, как у кота, — кивнул.

— Спокойной ночи, — сказал он. Не «доброй». Всегда «спокойной».

— Спокойной, — ответил Марат.

В боксах ещё два водителя — Серёга и Азамат, оба моложе Марата, оба разговорчивее. Серёга, широкий, рыжеватый, в спортивной куртке поверх формы, — рассказывал Азамату про футбольный матч. Азамат слушал, смеялся, хлопал себя по колену. Марат прошёл мимо. Кивнул — коротко. Не присоединился. Не из высокомерия — из неумения. Он слышал, о чём говорят, — гол, офсайд, пенальти, — но не находил, куда вставить слово. Слушал — но не откликался.

Азамат окликнул:

— Марат, ты за «Спартак»?

— Я за сон, — сказал Марат, не оборачиваясь.

Серёга засмеялся. Азамат крикнул вдогонку:

— Ты, Вергасов, как монах. Только без монастыря.

Марат не ответил. Усмехнулся — краем рта, не оборачиваясь. Сел в машину. Закрыл дверь. Тишина.

Ночь не задаёт вопросов. День — задаёт. Днём люди смотрят на него — бывший следователь прокуратуры, уволенный после скандального дела, работающий таксистом. В их взгляде — смесь неловкости и любопытства, как на человека, который упал с лестницы при всех: не знаешь, куда смотреть и надо ли помочь. Ночью никто не спрашивает, кто ты был. Пассажиру нужен руль и тишина. Марат обеспечивает и то, и другое.

Он выехал со стоянки, повернул на Большую Тульскую, затем — на Садовое кольцо, на север.

***

Москва в конце октября — голая, тёмная, промёрзшая. Ещё не зима, но уже не осень. После дождя асфальт блестит, отражая фонари, светофоры, неоновые вывески. Деревья на Садовом — голые, мокрые, чёрные, как проволока. Редкие машины проносятся навстречу. Несколько пешеходов — куртки, капюшоны, спешат. Город ещё не заснул, но уже притих. Готовится. Марат ведёт в правом ряду — не торопится, не подрезает. Ровно.

Окно приоткрыто на два сантиметра — в любую погоду. «Воздух должен двигаться», — сказал он однажды, когда Азамат спросил, почему. Азамат пожал плечами: «Ты замёрзнешь зимой». «Нет», — сказал Марат. И не замерзал.

Проезжая мимо длинного бетонного здания на Садовом — то ли контора, то ли жилой дом, не разобрать в темноте — Марат на секунду ловит запах. Гарь. Мимолётный, как от проехавшего грузовика с неисправным выхлопом — едкий, сухой, с горьким оттенком, как от палёной резины или горелой бумаги. Но грузовика нет. Встречных — никого. Запах исчезает, как будто его и не было. Марат не фиксирует сознательно, но — отмечает, по привычке следователя: «Гарь. Откуда? Нет источника. Ветер с юга». И забывает.

На экране приложения — пустая карта. Зелёная полоса внизу: «Вы на смене». Город. Тишина. Гул мотора. Шины по мокрому асфальту. Редкий ветер в щель приоткрытого окна. Марат не слушает радио. Три года — и три года без радио. Сначала отвык, потом — не захотел возвращаться. Голоса из динамика казались навязчивыми, как гости, которые пришли без звонка. Тишина — лучше. Тишина — честнее. Она не врёт.

***

Рация на приборной панели — старая Motorola, не встроенная, отдельная. Марат купил сам на Авито за две тысячи, настроил на канал «Премиум-Лайн». Частота не та, что у обычных такси — другая, ниже, чище. Меньше помех. Меньше чужих голосов.

— Вергасов, ты на смене?

Голос Лены — тёплый, низкий, с хрипотцой, как будто она выкурила пачку перед сменой. Но не курит — Марат спрашивал однажды, между делом. «Не курю, — сказала Лена. — Просто голос такой. Родовой». Он не стал уточнять, что значит «родовой». Лена говорит вещи, которые звучат странно, но Марат привык. Она работает из дома — где-то в Бутово, но адреса не даёт. Он никогда её не видел — только голос. Три года голоса. За три года голос стал ближе, чем лица некоторых людей — тех, кого он видит каждый день и не слышит.

— На смене, — ответил Марат.

— Ночь будет длинная, — сказала Лена. И, после паузы: — Луна — последняя четверть. Всегда в такие ночи больше заказов.

— Ты веришь в лунные календари?

— Я верю в людей. Луна тут ни при чём.

Марат ждал, но Лена больше ничего не добавила. Иногда она говорила вещи, которые звучали как начало фразы, но концовка не шла. Как будто думала одно, а произносила другое. Или — произносила то, что нужно было произнести, а думала о чём-то своём, параллельном.

После разговора Марат на секунду увидел в зеркале заднего вида, что заднее сиденье будто темнее, чем должно быть. Как будто тень легла неровно, скособочившись — на левую половину сиденья больше, на правую меньше. Он оборачивается — пусто. Свет уличного фонаря через окно, ровная серая кожа. Ничего.

«Фонарь, — подумал он. — Проехал мимо фонаря. Тень скользнула». Объяснение устроило. Он повернулся обратно к дороге.

***

Марат стоит у Тверской, 2 — припарковавшись за углом на Газетном переулке. Ждёт заказа. Двадцать-two двадцать.

Тишина между движением и действием. Марат пьёт кофе из термоса — маленькими глотками, обжигаясь. Думает — не о чём конкретном. О погоде: к зиме нужно сменить резину. О бывшей жене — мельком, без боли, привычной тупой занозой, как старая мозоль, к которой привыкаешь так, что перестаёшь замечать, пока не надавишь. Жена, Ирина, ушла три года назад, когда его уволили. Не из-за увольнения — из-за того, что он замолчал. «Ты перестал говорить, Марат. С тобой нельзя жить». Он не ответил. Это был последний разговор — не в тот вечер, а вообще. Последние слова, которые она ему сказала. Последние, которые он не сказал в ответ. Молчание — его способ отвечать, когда ответа нет. Ирина не приняла. Правильно — не приняла. Он не обижается.

Приложение мигает.

Заказ: ул. Тверская, 2. Адрес подачи — прямо здесь, за углом. Марат смотрит на экран и чуть хмурится. Он не выбирал эту точку. Не вставлял адрес. Приложение само привязало его к месту — как будто знало, где он будет стоять.

Точка доставки — не указана. Вместо адреса — прочерк.

В строке «Пассажир» — пусто.

В строке «Комментарий» — одно слово: «Прогулка».

Марат берёт рацию.

— Лена, заказ без адреса назначения. Что делать?

Пауза. Длиннее, чем обычно. Марат слышит лёгкий треск в рации, как будто Лена дышит — или не дышит.

— Бывает. Клиент скажет в салоне. Езжай на точку подачи.

— Имени нет. Рейтинг не указан. Это не формат.

— Вергасов, ты не первый год. Бывают странные заказы. Просто поезжай.

Ещё одна пауза. И тише:

— Марат, если что-то покажется неправильным — не анализируй. Просто веди.

Марат не придаёт значения. «Не анализируй» — это как сказать рыбе «не плавай». Он анализирует с детства — с тех пор, как отец подарил ему на десятый день рождения лупу и сказал: «Смотри, пока не увидишь то, чего нет». Марат смотрел. Всегда видел. Это и было проблемой — в прокуратуре и после.

Включает передачу, выезжает из переулка, останавливается у Тверской, 2.

***

Старое сталинское здание, подъезд с колоннами, тусклый свет над дверью. Октябрьский ветер — холодный, с влагой, с запахом мокрого камня и бетона — треплет газету у входа. Газета прижалась к ступеням, раскрытая, страница с рекламой — духи, шубы, квартиры. Ветер перелистывает, как читатель, которому скучно. На ступенях — никого.

Марат ждёт. Двадцать-two тридцать пять. Гудит мотор на холостых. Фары освещают фасад — серый, строгий, с лепниной над входом. Окна — тёмные, редкие тлеют желтым. Кто-то не спит. Кто-то спит. Кто-то не может.

Дверца заднего сиденья открывается.

Без стука. Без приветствия. Пассажир садится — мягко, без рывка, до щелчка закрывает дверь. Садится так, будто садился в эту машину сотни раз. Знает, куда убрать ногу, как положить руку на подлокотник, как закрыть дверь — мягко, но до конца, без второго усилия. Человек, который привык к автомобилям этого класса.

Марат смотрит в зеркало.

Мужчина лет шестидесяти. Может, чуть больше — определить сложно. Лицо — квадратное, плотное, со складками у рта, с глубокими бороздами от носа к подбородку. Лицо человека, который привык держать себя в руках — и держит, но усилие видно: желваки, напряжённая шея, чуть прищуренные глаза. Волосы седые, зачёсаны назад, аккуратно — не лаком, а привычкой. Руки — крупные, спокойные, лежат на коленях. На мизинце левой — кольцо с тёмным камнем, не золотое, скорее серебряное, потемневшее от времени.

Костюм: тёмно-синий, хорошо скроенный — плечи сидят, рукав правильной длины, лацканы отутюжены. Но не новый. Не устаревший — а именно не новый: ткань слегка протёрта на локтях, шов у воротника чуть белее остального — бывал в химчистке. Рубашка — белая, но не свежая, как будто её надели утром и носили весь день. Галстук — тёмно-бордовый, узлом «виндзор». Марат узнаёт узел. Его отец завязывал так же — каждый день, каждое утро, перед зеркалом в прихожей, привычным движением, не глядя. Марат было десять, когда научился различать узлы. «Виндзор» — широкий, симметричный, как треугольник. Узел людей, которые любят порядок.

Запах. Не парфюм — Марат различает парфюм, у всех клиентов свой, от Creed до «Диора». Не табак. Сухой, тёплый запах, как от старого шкафа — не затхлый, а вылежавшийся. Как от книги, которую долго не открывали. Запах времени. Так пахнут бабушкины квартиры, чердаки, архивы.

— Добрый вечер, — говорит Марат, профессионально. — Куда едем?

Пассажир молчит. Смотрит в окно — на фасад, на колонны, на мокрую газету. Потом, не оборачиваясь:

— Просто по городу. Я скажу, когда остановиться.

Голос — негромкий, ровный, с лёгкой хрипотцой, как у человека, который долго не разговаривал. Не старческий — скорее, голос человека, который умеет молчать и отвык от звуков собственного голоса.

Марат включает счётчик. Пассажир не смотрит. Машина трогается.

***

Тверская вниз, мимо телеграфа, мимо Елисеевского — тёмного, с подсвеченными витринами, как аквариум. Поворот на Моховую — мимо университета, мимо Манежа. Кремлёвская стена — красная, мокрая, подсвеченная прожекторами. Боровицкая площадь — пустая, гулкая, как сцена без актёров. На набережную — вдоль Москвы-реки, вода чёрная, неподвижная, отражает огни как зеркало, к которому боишься подойти.

Марат едет медленно. Пассажир не торопит. Скорость не имеет значения — это понятно с первого квартала. Машина движется не для того, чтобы приехать, а для того, чтобы двигаться.

Пять минут тишины. Пассажир смотрит в окно — не на достопримечательности, а на обыденное: фонари, припаркованные машины, светящиеся окна. Смотрит как человек, который смотрит на то, что ему знакомо, но — издалека. Как будто между ним и городом — стекло.

Потом начинает. Не с обращения, не с вопроса. Как будто продолжает разговор, начатый давно — с кем-то другим, в другом месте, в другое время.

— Я всю жизнь работал с людьми. Тридцать два года. Администратором. Не в офисе — в гостинице. Знаете, что это значит?

Марат не отвечает. Слушает. Одна из его профессиональных способностей — молча слушать. Как следователь — и как водитель. Клиент говорит — ты водишь. Клиент молчит — ты водишь. Тишина — не пустота, а контейнер, в который человек кладёт то, что не может положить на стол.

— Это значит, что каждый день — чужие чемоданы, чужие ключи, чужие просьбы. И каждый вечер — чужие сны. Ты спишь, а они видят сны прямо через стену. Ты слышишь, как они дышат. Ты знаешь, кто не спит, кто тревожится, кто радуется. По звуку. По шагам в коридоре. По тому, как закрывается дверь — хлопком или щелчком.

Марат ведёт машину. Ровно. Мимо парка Горького — тёмного, огромного, с редкими фонарями вдоль набережной. Вода блестит. Где-то на другом берегу — огни новостроек, жёлтые, тусклые, как окна больницы.

— Самая большая гостиница в Европе, — говорит пассажир. — Тысяча номеров. Тысяча историй каждый день. Я помню всех — не имена, а лица. Лицо человека, который открывает дверь номера, — это лицо его жизни на три дня. Потом он уходит, и лицо остаётся у тебя в голове. Навсегда — или до следующего гостя. А следующий — тоже навсегда. Ты складываешь их, как фотографии в альбом. Без подписей.

Марат слушает. И — машинально, из привычки следователя уточнять хронологию — спрашивает:

— В каком году вы работали?

Пассажир отвечает не сразу. Секунды три — как будто вспоминает. Или выбирает, что сказать.

— Давно. Ещё при советской власти. Вы, наверное, не помните.

— Я помню советскую власть. Я не настолько молод.

Пассажир усмехается. Усмешка — короткая, сухая, как треск ветки.

— Нет. Вы молоды. Вы просто не знаете, что молоды.

Марат не понимает — и не пытается понять. Он слышит странность, но странность — не аномалия. Странность — норма ночных пассажиров. Люди, которые садятся в такси после полуночи, — все немного страннее, чем днём. Ночь снимает фильтры.

Пауза. Машина проезжает мимо Белого дома — здания на Краснопресненской, светящегося редко, правительственными окнами. Пассажир смотрит — и отворачивается. Долго молчит.

Потом — тихо, как будто говорит себе:

— Была одна ночь. Февраль. Мороз, градусов двадцать. И огонь — как будто кто-то забыл, что на улице зима, и принёс июль внутрь.

Пауза. Пассажир смотрит в окно. Машина едет по набережной, мимо моста, мимо домов с тёмными окнами. Город — тихий, мокрый, холодный.

— Двадцать пятого, — добавляет пассажир.

Марат не реагирует. Дата проходит мимо — для него это просто дата. Двадцать пятое февраля. Ничего. Он не знает ещё, что она значит. Он не знает, что через две недели — годовщина. Что дата уже бежит к нему, как поезд, который он не видит, но слышит — гулом в рельсах.

Пассажир замолкает. Больше ничего не говорит до конца поездки.

***

По мере движения Марат замечает: в салоне стало теплее. Не от печки — печка работает на минимуме, Марат держит всегда на двойке. Тепло идёт сзади, от сиденья. Как будто у пассажира жар — ровное, сухое тепло, как от батареи или от человека с температурой.

Марат бросает взгляд в зеркало. Лицо пассажира спокойно, глаза полуприкрыты, щёки — слегка порозовели. Или это уличный свет? Отражение неонового знака, фонаря, витрины? Марат не уверен. Он видит — и не доверяет тому, что видит. Бывший следователь знает: свидетель — самый ненадёжный источник, даже если свидетель — ты сам.

Машина едет. Тишина. Тепло.

***

Набережная Тараса Шевченко. Пассажир говорит:

— Здесь.

Одно слово. Марат останавливается. У воды — чёрной, плоской, с редкими бликами. Ветер — холодный, с речным запахом, мокрый. На набережной — пусто. Фонари — тусклые, жёлтые, редкие. На другом берегу — тёмные корпуса, склады, краны. Промышленная зона, спящая.

Марат смотрит на счётчик.

Ноль.

Не «0 рублей». Не «0 км». Просто — ноль. Как будто счётчика нет. Как будто поездки не было. Экран приложения — тёмный, со строкой: «Поездка завершена. Оплата: —». Прочерк.

Марат оборачивается, чтобы спросить о плате.

Заднее сиденье — пусто.

Дверца — закрыта. Марат не слышал, как пассажир вышел. Не слышал щелчка двери, не слышал шагов, не слышал — ничего. Пять секунд назад — сидел. Дышал. Тепло шло от него. Сейчас — пусто. Серая кожа, ровный свет фонаря, ничего.

Марат выходит. Обходит машину. Открывает заднюю дверь — рукой, резко, как открывают, когда ждут, что внутри — что-то. Пусто. Сиденье — прохладное. Не тёплое — прохладное, как будто никто не сидел. Марат прикладывает ладонь к коже — холодная. Как в машине, которая простояла на морозе. Но машина не стояла — они ехали. И в салоне было тепло.

Он выключает салонный свет, чтобы посмотреть внимательнее. В тусклом свете фонаря — на сиденье, в складке между спинкой и подушкой, — узкая полоска ткани. Тёмно-синяя, с еле заметным рисунком — тонкая клетка, как на подкладке пиджака. Край — неровный, как будто оторвался. Не отрезан — оторван, но аккуратно, без бахромы.

Марат берёт её. Растирает между пальцами. Ткань сухая — но пахнет. Гарью. Той самой — с Садового кольца. Едкой, сухой, горькой, с привкусом палёной резины. Марат подносит к носу — и отдёргивает. Запах сильный, как будто ткань лежала в дыму. Не просто пропахла — а была в дыму, в гуще, в чёрном облаке.

Марат стоит у машины, на набережной, в октябрьской ночи, с полоской ткани в пальцах. Ветер с реки — холодный, мокрый. Город — тихий. Где-то далеко — гудок тепловоза, как зверь, подавший голос издалека. Марат стоит и чувствует — впервые за три года ночной работы — что что-то не так.

Не «странно». Не «непонятно». Не так. Как следователь — на месте, где факт не укладывается в показания. Показания: пассажир сел, ехал, вышел. Факт: пассажир исчез бесшумно, оплата нулевая, сиденье холодное, ткань пахнет гарью. Факт не укладывается. Марат стоит, и в голове — привычный, неотвратимый механизм: сравнение, сопоставление, поиск версии. Механизм, который он пытался заглушить три года — ночами, кофе, тишины. Механизм, который не заглушается, потому что он — это Марат.

***

Он садится в машину. Кладёт полоску ткани в бардачок — к аптечке, салфеткам, заряднику. Закрывает. Думает — и не думает. Решает не думать. Включает приложение.

Новый заказ — обычный. «Кутузовский, 14, рейс в Шереметьево». Марат едет. Пассажир — мужчина лет тридцати, с чемоданом, в куртке, с ноутбуком. Разговаривает по телефону всю дорогу — что-то про контракты, поставки, сроки. Голос — громкий, раздражённый, живой. Марат везёт — и работает до утра, как обычно.

Запах. В салоне — тонкий, едва уловимый — гарь. Не выхлоп, не кофе, не пластик. Гарь, как от старого костра, который потушили несколько часов назад. Марат открывает окна — проветривает. Запах слабеет — но не уходит. Не уходит до конца смены.

На заправке, в четыре утра — Марат достаёт полоску из бардачка. Разглядывает при свете фонаря на колонке. Ткань — не новая, но и не старая. Без следов носки, без потёртостей, без катышков — как будто её вынули из упаковки. Но пахнет — временем и гарью одновременно. Марат переворачивает. На обратной стороне — крошечная, полустёртая метка, напечатанная типографским способом: «ГОСТ 77». Ткань, произведённая по советскому стандарту. 1977 год.

Марат не знает, что значит 1977. Пока — не знает. Он знает только, что ткань из бардачка — не из этого времени. И что запах гари в салоне — не от его машины. И что пассажир, который исчез без звука, — не обычный клиент.

Он кладёт полоску обратно. Закрывает бардачок. Смотрит на часы: 04:50. До конца смены — десять минут. Решает: не думать об этом до утра. Утром — свежим взглядом.

***

Марат едет к стоянке. Садовое кольцо — пустое, мокрое, предрассветное. Небо — серое, низкое, с проблеском — не солнца ещё, а обещания солнца. Город — полупрозрачный, как негатив: тёмное, что было светлым, светлеет, что было тёмным — темнеет. Фонари гаснут — не все, но некоторые. Ночь уходит.

В зеркале заднего вида — на секунду, краем глаза, между морганием — Марату кажется, что на заднем сиденье кто-то сидит. Силуэт — тёмный, плотный, с прямой спиной. Не движение — статика. Человек, который сидит и ждёт.

Марат оборачивается.

Пусто. Только свет раннего фонаря ложится на кожу неровно, как будто тень легла и не успела убраться. Марат смотрит — секунду, две. Пусто. Никого. Ткань, запах, тепло — всё в голове. Недосып. Кофе. Ночь.

Он паркует машину. Гасит фары. Выходит. Закрывает дверь — мягко, до щелчка. Идёт домой. Не оглядывается.

***

Квартира на Автозаводской — съёмная, однокомнатная, с низким потолком и окном на трамвайные пути. Марат заходит, снимает обувь у двери, проходит в ванную. Умывается — холодной водой, долго, как будто смывает не ночь, а что-то другое. Лицо — в зеркале: осунувшееся, тёмные круги, седая щетина (он бреется утром, перед сном), морщина на переносице — глубокая, как линия, проведённая ногтем.

И — на правой щеке — лёгкий розовый след. Полукруглый, с неровным краем. Как от жара. Как будто кто-то прижал тёплую ладонь — не сильно, не больно, но достаточно, чтобы кожа отозвалась розовым.

Марат трёт лицо водой. Открывает холодный кран — подставляет лицо. Секунды три. Закрывает. Смотрит.

След исчез. Кожа — ровная, чистая, бледная, как всегда.

Марат смотрит в зеркало — ещё секунду. Потом — выключает свет.

В темноте — тишина. Город за окном просыпается: трамвай, гудок, голос. День — задаёт вопросы. Марат не отвечает. Он ложится, закрывает глаза и — не спит. Не спит долго. И в темноте, за закрытыми веками, — запах. Гарь. Сухая, горькая, тёплая. Как от костра, который потушили пятьдесят лет назад — и который всё ещё тлеет.

Где-то на краю сна — голос. Тихий, ровный, с хрипотцой, как у человека, который долго не разговаривал:

*«Двадцать пятого».*

Марат засыпает. И снится ему огонь.

Глава 2. Не те деньги

***

Марат проснулся в три часа дня. Не по будильнику — будильника не было, он снял его год назад, когда понял, что тело само знает, когда вставать. Тело знало: после ночной смены — семь часов сна, не больше и не меньше. Семь часов — ровно столько, чтобы не сойти с ума от недосыпа и не разлиться от избытка. Марат открыл глаза — и первая мысль была не о пассажире. Первая мысль была о кофе: остался ли в термосе. Остался — треть, холодный, горький, с плёнкой на поверхности. Марат выпил стоя, на кухне, не разогревая. Холодный кофе — единственное, что он пил горячим и холодным одинаково ровно, без предпочтения. Температура — не суть. Суть — горечь.