Таксопарк. Пепел

Глава 46. Пять

Ноябрьский дождь за окном квартиры на Автозаводской не шумел. В Москве давно научились делать ливневки, которые справлялись с любым потопом, превращая стихию в глухой, монотонный гул где-то под асфальтом. Но сегодня, в три часа ночи, Марат слышал не воду. Он слышал тишину.

Она стояла в комнате плотной, осязаемой стеной. Третью неделю Марат пытался выспаться, но сон уходил вместе с запахом озона. После пожара в «Мерседесе» Хуты, после объятий сгоревшей заживо Галины, его нервная система переключилась на другую частоту. Он чувствовал электричество в воздухе. Там, где обычный человек ощущал лишь статический разряд от синтетического пледа, Марат улавливал дыхание смерти.

Он сидел за кухонным столом, освещенным лишь круглым пятном света от дешевой настольной лампы с зеленым абажуром. Перед ним веером лежали ксерокопии. Желтая бумага, шрифт старой пишущей машинки «Ятрань», плывущий по краям. Сона вытащила их из архива Мосгорисполкома, подкупив архивариуса не деньгами, а историей — она рассказала ему, что ищет правду о пожаре в «России». Архивариус оказался сыном одного из техников, чинивших радиорубку в семьдесят седьмом. Он не взял денег. Он просто открыл сейф.

Марат провел ладонью по лицу, стирая липкий холодный пот. Он смотрел на подпись внизу протокола изъятия вещдоков. Обычная фиолетовая мастика. Обычный канцелярский росчерк, смазанный на конце. Но буквы сложились в слово, которое ударило под дых сильнее, чем рука бандита.

«Старший следователь прокуратуры Замоскворечья Вергасов Д. И.»

Давид Ильич Вергасов. Отец.

Марат перечитывал дату снова и снова, надеясь, что зрение подводит его. 26 февраля 1977 года. Через день после того, как гостиница «Россия» превратилась в сорокаметровую доменную печь. Через день после того, как сорок две души превратились в статистику для сводок КГБ.

— Это невозможно, — прошептал Марат в пустоту кухни. — Меня тогда даже в проекте не было.

Но надпись на стене архивного хранилища, которую он вспомнил только сейчас — «ТЫ ТОЖЕ БЫЛ ТАМ», — вдруг перестала быть мистической угрозой перемещения во времени. Она оказалась страшнее. Это была констатация факта крови. Гостиница сожрала не только тех, кто оказался внутри стен. Она протянула свои обугленные руки сквозь десятилетия и схватила его отца за горло.

Марат смотрел на разложенные перед ним документы, и картинка, разрозненная и туманная, начала складываться в уродливый, пугающе четкий пазл. Пять человек. Пять фигур вокруг шахматной доски, на которой вместо фигур стояли человеческие жизни. Марат взял карандаш и медленно, почти ритуально, написал имена на полях ксерокопии.

Пять.

Первый. Соколов. ЦК. Идеолог.

Марат никогда не видел его фотографий в деле. Соколов не оставлял следов на бумаге, он оставлял их в воздухе. Для него гостиница «Россия» была не зданием, а шахматной доской. В феврале семьдесят седьмого в Политбюро шла подковерная грызня перед очередным съездом. Нужна была чистка. Нужен был громкий, но контролируемый скандал, который позволил бы убрать неугодных из Министерства радиопромышленности и Академии наук.

Соколов продавал не просто технологии. Он продавал будущее. В папках, которые Давид Вергасов позже спрячет под ванной, упоминались чертежи установки направленного электромагнитного импульса. Советский ответ американской «Харп», только в миниатюре. Устройство, способное сжечь электронику целого авианосца или ослепить систему ПВО над целым регионом.

Соколов сидел в своем кабинете в здании на Старой площади. Он не марал руки. Он просто подписал бумагу о «закрытой межведомственной передаче опытных образцов для нужд дружественных стран соцлагеря». Формально — легально. Фактически — это был смертный приговор для тех, кто знал, как эта машина работает. Радисты с семнадцатого этажа «России» знали.

Второй. Лакоба. Криминал. Исполнитель.

В отличие от Соколова, Лакоба пах потом, дешевым табаком и кровью. Вор в законе, теневой хозяин ипподрома и подпольных цехов. Его задача была приземленной и грязной: обеспечить проход.

Марат перевернул страницу протокола осмотра места происшествия. Пожарные расчеты не могли войти в северное крыло семнадцать минут. Лейтенант Сомов, начальник караула, погиб, потому что двери черного хода из сектора прачечной были заблокированы. Снаружи.

Лакоба не просто знал планировку гостиницы. Он ее контролировал. Прачечная «России» стирала белье для всей партийной элиты, и ключи от сервисных коридоров лежали у него в кармане. Марат представил, как Лакоба стоит в тени арки во внутреннем дворе. Он не смотрит наверх, где уже начинает тлеть крыша радиоузла. Он смотрит на часы. Он ждет сигнала.

Для Лакобы сорок два человека были «накладными расходами». Статистикой. Дымовой завесой. Марат читал между строк допросов выживших: Лакоба ушел через ту самую прачечную за пять минут до того, как первый пожарный топор ударил в дверь. Он знал, где полыхнет. Он сам принес канистры с авиационным бензином, который использовали для выведения пятен с дорогих костюмов номенклатуры. Идеальное топливо — выгорает без остатка, оставляя лишь запах озона и оплавленного металла.

Третий. Жак. Иностранец. Покупатель.

Самое слабое звено в документах. В протоколах он проходил как «представитель торгового атташе одной из стран-участниц СЭВ». Марат усмехнулся. Сухой канцелярский язык скрывал акул. Жак не был социалистом. Он был капиталистом до мозга костей, работающим на западные разведки или транснациональные корпорации.

Ему не нужна была идеология Соколова и не нужны были связи Лакобы. Ему нужен был «черный ящик». Тот самый прототип, который собрали радисты на семнадцатом этаже.

Марат закрыл глаза, пытаясь реконструировать момент. Холодный февральский ветер во внутреннем дворе. Синяя «Волга» двадцать четвертой модели. Из нее выходит человек в безупречном, слишком теплом для Москвы пальто. Он не смотрит на Давида Вергасова, который курит у пролома в заборе. Жак смотрит на окна семнадцатого этажа. Он ждет, когда дым станет достаточно густым, чтобы подняться в лифте, пройти мимо оцепления под видом проверяющего из Минздрава и забрать сумку из рук мертвого инженера Тимошкина. Для Жака это просто вторник. Очередная сделка в городе, где люди исчезают так же легко, как утренний туман.

Четвертая. Переверзев. Дежурная. Фасад.

Марат взял отдельный лист — список сотрудников смены, дежурившей в ночь с 25 на 26 февраля. Елена Переверзева. Старшая по этажу.

Она была лицом легальности. Пока в подвалах Лакоба блокировал двери, а наверху Соколов по телефону успокаивал министра, Переверзева ходила по коридорам. Она стучала в номера. «Граждане, просим сохранять спокойствие, небольшое задымление в техническом помещении, лифты отключены в целях безопасности».

Марат с силой вдавил карандаш в бумагу, ломая грифель. Лифты. Радисты не могли спуститься, потому что лифты отключили централизованно. С пульта охраны. Который находился на первом этаже, в зоне прямой видимости стойки регистрации. Где дежурила Переверзева.

Она была связной. Не идейной, нет. Ее купили квартирой в Беляево и путевкой в Болгарию. Она переводила стрелки. Когда радисты пытались прорваться к лестницам, она говорила им, что ключи от эвакуационных выходов у инженера, а инженер «только что поднялся наверх проверить антенну». Марат видел это в сухих строчках объяснительных, которые Давид Вергасов заставил их написать под диктовку Смирнова. Переверзева улыбалась, глядя в глаза людям, которые через десять минут начнут задыхаться от угарного газа. Для нее это была просто работа. Фасад, за которым пряталась бездна.

Пятый. Давид Вергасов. Следователь. Гарантия безопасности.

Марат посмотрел на свою фамилию. Вергасов. Он провел пальцем по стеклу, за которым начинал сыпать мелкий дождь, превращая огни Садового кольца в размазанные акварельные пятна.

Давид не был ни идеологом, ни исполнителем, ни покупателем. Он был пятым элементом. Тем, что скрепляет конструкцию. Легальное прикрытие государства.

Марат вспомнил кассету. Голос отца, молодой, звенящий от ужаса и адреналина: «Мы заходили туда первыми. Там еще люди дышали. А потом приехал Комитет. Мужчины в одинаковых серых пальто. Они смотрели на нас, как на дворников, которые мусор метут не в ту сторону».

Роль Давида заключалась в том, чтобы прийти на пепелище, когда все сгорит, и написать правильный отчет. Сказать, что медь расплавилась от короткого замыкания в паяльнике, хотя температура плавления меди — тысяча три градуса, а датчики Петренко зафиксировали в шахте тысячу двести. Сказать, что Сомов погиб от случайного обрушения, а не потому, что ему приказали держать дверь, пока люди внутри не потеряют сознание.

Давид был гарантией того, что ни Соколов, ни Лакоба, ни Жак не сядут на скамью подсудимых. Он был печатью на сургуче, которым запечатывали ложь. И он подписал. Марат сжал кулак так, что побелели костяшки. Отец подписал смертный приговор сорока двум людям, потому что дома его ждал сын. Маленький. Год и три месяца.

Именно столько было Марату, когда его отец впервые вдохнул запах чужого пепла.

***

Финансовый хаб. Ипподром.

Марат отодвинул ксерокопии. Реконструкция встречи в кабинете Зимина была лишь половиной правды. Идеи и приказы не перемещают материальные ценности. Для этого нужны каналы.

Марат открыл банку из-под индийского чая, стоявшую на краю стола. Внутри, переложенные ветошью, лежали катушки магнитофонной ленты. Он вставил одну в старую «Яузу-Мини», протер головки спиртом и нажал кнопку.

Шипение. Чистое, похожее на шум прибоя. Затем — щелчок тумблера. Скрежет стула.

«...Лакоба нервничал, — голос отца на пленке был глухим, он говорил в подушку, чтобы не разбудить жену. — Он хотел наличные. Чемоданы. Идиот. В семьдесят седьмом чемоданы кэша — это расстрельная статья прямо в аэропорту. Я сказал ему: "Арам, мы не в Чикаго. Деньги пойдут через бега". Он не понял. Пришлось объяснять...»

Марат перемотал пленку. Дальше шла запись, сделанная, видимо, в машине, на диктофон «Электроника». Шум ветра, гул мотора.

«Соколов смеется. "Давид Ильич, вы мыслите категориями ОБХСС. Думайте масштабами Госплана". Ипподром. Это гениально. Лакоба принимает ставки. Миллионы рублей. Наличными. От цеховиков, от теневиков, от завмагов. Это грязные деньги, их нужно отмыть.

Лакоба ставит на заведомого аутсайдера. На клячу, которая сдохнет на первом круге. Ставка — государственная. Через подставной счет Министерства культуры.

В кассе ипподрома образуется излишек. Огромный излишек. Который по документам проходит как "выигрыш" подставного лица из аппарата ЦК.

В это же время в гостинице "Россия" проходит закрытый аукцион для иностранных делегаций. Переверзева проводит туда Жака по списку "почетных гостей". Жак платит валютой. Не долларами — золотыми слитками из запасов Внешторга. Слитки ложатся в банковскую ячейку на имя жены Соколова.

А Лакоба получает свои деньги. Чистые. Официальные. Выигрыш в государственную лотерею.

Круг замыкается. Сорок два трупа — это просто цена за то, чтобы перевести сто миллионов рублей из теневого нала в золотой запас партии. И передать технологию, которая стоит дороже всей нефти Сибири»...

Магнитофон щелкнул автостопом. Марат сидел неподвижно, глядя на крутящиеся пустые бобины.

Ипподром. Марат знал это место. Не тот парадный фасад с мраморными колоннами, который показывают в кино про старину. Он знал конюшни, подтрибунные помещения, прокуренные кассы, где пахло псиной, дешевым портвейном и безнадегой.

Лакоба был там царем. Ипподром — это идеальный пылесос для денег. Никто не задает вопросов, почему человек в потертом пальто только что поставил сто тысяч рублей на лошадь с коэффициентом сто к одному. «Везение», — скажет кассир. «Интуиция», — кивнет Лакоба.

Соколов использовал государственную машину как прикрытие для отмыва. Министерство культуры, спортивные общества «Труд» и «Буревестник» — все они были черными дырами в бюджете, куда можно было сбросить любой дефицит.

А Жак... Марат представил его в VIP-ложе. С бокалом французского коньяка, который официально в СССР не ввозился. Жак не смотрел на лошадей. Он смотрел на ложу Президиума. Он ждал, когда Соколов кивнет. В этот момент Переверзева внизу, в холле, передавала чемодан с технической документацией курьеру Жака.

Пять человек. Один механизм. И сорок две души, которые просто оказались не в том месте, когда этот механизм запустили.

***

Кабинет Зимина. 12 марта 1977 года.

Марат физически ощутил запах того кабинета. Пыльный бархат штор, мастика для полов, застарелый табачный дым и едва уловимый, тревожный аромат озона, который, казалось, навсегда пропитал стены этого здания.

Давид стоит у окна, спиной к комнате. Ему двадцать восемь лет. У него дома, в Замоскворечье, мечется в лихорадке сын. Температура сорок. Жена плачет на кухне. А он стоит здесь, перед четырьмя тенями, и понимает, что если сейчас скажет «нет», то завтра его жена будет носить передачи в Лефортово, а сын вырастет в детском доме с клеймом «сына врага народа».

Соколов сидит в кресле Зимина. Нога на ногу. Блестящие туфли. Он смотрит на Давида с легким презрением.

— Давид Ильич, — голос Соколова бархатистый, обволакивающий. — Вы же умный человек. Вы понимаете, что это не просто пожар. Это политика. ЦК чистит кадры перед съездом. Радисты... они работали на слишком многих. У них были связи с оборонкой, с ГРУ, с кем угодно. Они стали неуправляемыми. Мы дали им шанс уйти красиво. Они им не воспользовались.

Лакоба сидит на подоконнике, покачивая ногой. Он крутит в пальцах золотой портсигар.

— Красиво, — хрипит он. — У меня двенадцать человек внизу легло, пока мы двери держали. Мои люди тоже хотят премию, Давид. Не только медалями.

Жак стоит у глобуса. Он не говорит по-русски, но все понимает. Переводчик ему не нужен. Он смотрит на Давида пустыми глазами. В них нет ни злобы, ни жалости. Только ожидание. Он ждет, когда ему отдадут сумку.

Переверзева стоит у двери. Она смотрит в пол. Ее пальцы белые — она так вцепилась в ручку кожаной папки, что кажется, кости сейчас прорвут кожу.

Давид поворачивается от окна. Он достает из внутреннего кармана пиджака чистый бланк протокола.

— Я подпишу, — говорит он. Голос звучит глухо, словно из бочки. — Но списки персонала. Тех, кто выжил внизу. Их не должно быть в деле.

Соколов улыбается. Это страшная, неживая улыбка.

— Их там и не будет. Будет короткое замыкание. Паяльник. Халатность. Вы получите государственную награду, Давид. За мужество. А мы... мы просто продолжим строить светлое будущее.

Лакоба спрыгивает с подоконника. Подходит к Давиду. Кладет тяжелую руку ему на плечо.

— Хороший мальчик, — говорит он. — Умный. А теперь иди. У тебя сын болеет. Мы тут сами... подчистим.

Давид берет ручку. Фиолетовая мастика. Он ставит подпись там, где указано. «Старший следователь...».

В этот момент в кабинет входит Смирнов. Полковник. «Старый Лис». Он не смотрит на Давида. Он смотрит на Жака. Кивает. Жак едва заметно склоняет голову и выходит в приемную, где его ждет сумка с чертежами.

Смирнов подходит к столу. Наливает в граненый стакан воды из графина. Протягивает Давиду.

— Выпей, — говорит он. — И поезжай домой. Завтра я привезу тебе бутылку коньяка. И проект приказа о награждении. Ты герой, Давид. Ты спас страну от международного скандала.

Давид берет стакан. Его руки не дрожат. Они просто мертвые. Он выпивает воду и выходит из кабинета. В коридоре пахнет резиной и озоном. Как после грозы.

***

Настоящее. Квартира на Автозаводской.

Марат снял кассету. Пальцы были черными от типографской краски и магнитной пыли. Он чувствовал запах химикатов — фиксажа и проявителя. Запах отцовской тайны.

Телефон на столе завибрировал. Имя на экране заставило сердце пропустить удар.

Сона.

— Ты не спишь, — сказала она вместо приветствия. Голос был напряженным, металлическим. — Я проверяла базу автопарка Управления делами КГБ. По описанию твоего отца. Синяя Волга. Спецсерия.

— Нашла? — выдохнул Марат.

— Распределение техники. Февраль семьдесят седьмого. Отдел наружного наблюдения. Оперативная группа полковника Дроздова. Машины закреплены за экипажами. Экипаж номер четыре. Старший — капитан Ребров. Водитель — сержант Ковалев.

— Мне нужны имена, Сона. Живые люди.

— Один мертв. Ребров умер в девяносто восьмом. Инфаркт. Второй... — Сона сделала паузу, слышалось быстрое клацанье клавиатуры. — Ковалев Аркадий Витальевич. Шестьдесят девять лет. Генеральный директор строительного холдинга «Строй-Вектор». Особняк в Барвихе. Член попечительского совета фонда ветеранов ФСБ. Неприкосновенен.

Марат сжал трубку так, что пластик захрустел. Ковалев. Аркадий.

Имя убийцы совпало с инициалами на акте уничтожения журнала регистрации. АКВ.

Сын полковника Дроздова и водитель группы прикрытия стали одним лицом. Династия огня.

— Соня, — голос Марата стал тихим, опасным. — Готовь термос. Ночь будет длинной. Игра перешла в эндшпиль. Мы идем не в архивы. Мы идем в гости.

— Марат, он раздавит тебя, — в голосе Соны звучал неподдельный страх. — Ты для него статистическая погрешность. Таксист с судимостью за хранение.

— Для него я — призрак, — Марат посмотрел на свой портфель, доставшийся от отца. — А призраки могут зайти куда угодно. Например, на стройплощадку элитного жилого комплекса «Русский Авангард», который возводит компания сына генерала-поджигателя. Скажи водителю, пусть прогревает мотор. Едем на Рублевку.

Он положил трубку. Подошел к зеркалу в прихожей.

Изможденное лицо. Седая щетина. И огромный, иссиня-черный кровоподтек на шее — пятерня Хуты, отпечаток пальцев покойника. Метка, которая останется навсегда.

Марат расстегнул воротник рубашки. Провел рукой по коже.

Затем он открыл шкаф и достал старую одежду. Джинсы. Черная водолазка. Куртка-аляска. Никаких брендов. Никакого премиального такси.

Одежда рабочего человека. Человека, которого никто не запоминает.

Перед выходом он остановился. Вернулся к столу. Взял фотографию отца. Молодой Давид смотрит серьезно, чуть исподлобья.

Марат аккуратно отрезал кусок паспарту снизу. Перевернул. На обратной стороне почерком отца было выведено:

«Не бойся огня, сынок. Бойся тех, кто держит спички. Особенно если эти спички оплачены из бюджета СССР. Целую. Батя».

Марат сунул фото во внутренний карман куртки, ближе к сердцу.

Хлопнула входная дверь. Звук прокатился по лестничной клетке эхом выстрела.

Сорок две души ждали своего часа. Отец ждал ответа.

Марат вызвал обычный лифт. Кабина приехала с грохотом, открывая темные деревянные двери. Он шагнул внутрь, и створки сомкнулись, отрезая его от прошлой жизни таксиста.

Наверху, на парковке, ждало обычное желтое такси эконом-класса. Без тонировки. Без кожи.

Машина, в которой можно незаметно подъехать к воротам любой крепости. Даже если эта крепость построена на костях гостиницы «Россия».

***

Коробка из-под обуви. Дача в Малаховке. Пять лет назад.

Марат не спал.

Сон, тяжелый и вязкий, как расплавленный гудрон, накрыл его лишь под утро, когда за окном Автозаводской начало сереть небо. Три года он существовал в ритме ночного хищника: засыпал на рассвете, просыпался к закату. Его биологические часы были синхронизированы с пульсом Садового кольца. Но сегодня механизм дал сбой. Он открыл глаза в девять утра — время, которое для него было глубоким биологическим полднем, — от ощущения физической тяжести в груди.

Это была не тоска. Это был вес.

Он лежал на диване, глядя в потолок, покрытый сеткой мелких трещин, похожих на карту высохшего русла. Вчера ночью, после разговора с Соной и визита к Смирнову, воздух в квартире изменился. Он стал густым, осязаемым. Марат чувствовал его плотность кожей. Запах озона, принесенный призраком инженера Тимошкина, смешивался с запахом старой пыли, который всегда сопровождал возвращение в прошлое.

Он встал. Тело протестовало — мышцы ныли, словно после драки, суставы отзывались тупой болью на каждое движение. Прошлой ночью он перешагнул черту. Разговор с матерью о Давиде Вергасове взломал плотину, которую он строил десятилетиями.

Тишина квартиры давила. Марат прошел на кухню. На столе стоял остывший чайник, рядом — стакан с недопитым чаем. Линолеум под ногами лип к подошвам домашних тапочек. Всё здесь кричало о временности, о том, что хозяин — просто транзитный пассажир. Но сейчас эта квартира казалась единственным островом реальности в океане безумия.

Марат подошел к старому платяному шкафу из ДСП, покрытому пленкой под темное дерево. За три года жизни здесь он ни разу не открывал правую створку. Там висели вещи отца. Те самые, которые остались после похорон пять лет назад. Мать хотела выбросить всё сразу — она ненавидела эту квартиру, этот город и воспоминания, связанные с работой мужа. Но Марат запретил. Не из сентиментальности. Из инстинкта архивариуса, который знает: улика может лежать годами, прежде чем стать доказательством.

Дверца шкафа скрипнула так громко, что Марат вздрогнул. Внутри пахнуло нафталином и сухой пылью. Пиджаки, рубашки, стопка старых журналов «Наука и жизнь» на нижней полке. Марат присел на корточки. Отодвинул коробки со старыми елочными игрушками. Рука наткнулась на холодный картон.

Коробка. Обувная. Перевязанная бельевой веревкой.

Сердце ударило в ребра тяжело, как молот по наковальне. Марат вытащил коробку. Она оказалась легче, чем он ожидал. Бумага почти ничего не весит.

Он сел прямо на пол, спиной привалившись к холодной батарее отопления. Ноги затекли, но он этого не заметил. Пальцы, привыкшие развязывать узлы на упаковках вещдоков, быстро справились с бечевкой. Крышка откинулась с глухим стуком.

Внутри не было денег. Не было золотых часов или тайных дневников. Только бумага. Спрессованная временем, пожелтевшая, хранящая запах другого государства, которого больше нет.

Первым сверху лежал конверт из плотной оберточной бумаги. Заклеенный широкой полосой скотча. Марат поддел его ногтем. Скотч хрустнул, как сухая кость.

Внутри — газета. Вырезка. Желтая, ломкая. Заголовок жирным шрифтом:

«ГЕРОИЗМ СОВЕТСКИХ СЛЕДОВАТЕЛЕЙ. ПРИЧИНА ТРАГЕДИИ В ГОСТИНИЦЕ "РОССИЯ" УСТАНОВЛЕНА».

Газета «Труд». 1 марта 1977 года.

Марат взял вырезку двумя пальцами. Бумага крошилась по краям. Он пробежал глазами по строчкам, чувствуя, как желчь подступает к горлу.

«Благодаря самоотверженной работе следственной группы Прокуратуры города Москвы во главе с начальником отдела... установлена техническая причина возгорания гостиницы „Россия“. Короткое замыкание электропроводки в радиоузле на двадцать втором этаже, усугубленное халатностью сотрудников узла связи...»

Дальше шли фамилии. Инициативная группа. Ордена Трудового Красного Знамени. Упоминание старшего следователя прокуратуры Замоскворечья Давида Ильича Вергасова. «За проявленное мужество и профессионализм при установлении причин техногенной катастрофы представлен к государственной награде».

Марат смотрел на фамилию отца. Давид. Имя, которое он носил молча, как скрытое клеймо.

Награда. За ложь.

Его отец получил орден за то, что подписал смертный приговор сорока двум людям. За то, что согласился назвать убийство системой спецопераций технической неисправностью.

Руки задрожали. Не мелкой дрожью страха, а крупной, болезненной судорогой ярости. Той самой яростью, которая копится годами в тишине, пока не превращается в бетонную плиту.

Под газетой лежал листок. Обычный тетрадный лист в клетку, вырванный из середины. Бумага пожелтела сильнее газеты, края истрепались. Марат развернул его осторожно, боясь, что текст рассыплется прахом.

Почерк. Узнаваемый наклон вправо, характерный для людей, пишущих много и быстро. Почерк прокурора. Четкий, каллиграфический. Но сами буквы плясали. Давление на бумагу было таким сильным, что стержень шариковой ручки продавил лист насквозь, оставив вмятины, похожие на кратеры.

«Журнал. Комитет забрал оригинал на третий день. Смирнов пришел сам. Сказал — отстранен до выяснения обстоятельств. По факту — выкинули на улицу. Меня трясло. Лена плакала. Антон (сын) болеет. Температура.