Очень взаимно

Гарусова, Светлана Алексеевна. Очень взаимно. Рассказы о любви, жажде жизни и поисках радости / Светлана Гарусова. — Москва: Издательские проекты, 2025. — 200 с. Сборник живых и трогательных рассказов о любви, силе и поисках радости. Светлана Гарусова соединяет реальное и вымышленное, ведёт читателя сквозь воспоминания, встречи и чудеса повседневности. В её историях оживают запахи, города и чувства, знакомые каждому. Эта книга–проводник учит вниманию к миру, внутренней свободе и вере в то, что случайности всегда не случайны.

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав. ©

Светлана Гарусова, текст, 2025

Это правда взаимно

Я верю в то, что некоторые книги находят нас в моменты, когда они очень нужны. Тогда они становятся проводниками, поддерживают, напоминают, что внутри нас много света.

Книга «Очень взаимно» Светланы Гарусовой, которая нашла вас сегодня, как раз из таких книг–проводников.

Светлана принесла мне свои первые рассказы три года назад с вопросом, который задают все по–настоящему талантливые авторы: есть ли там что–то, с чем можно работать?

Я открыла первый и сразу провалилась в её мир, такой особенный, такой живой. Первое, что меня поразило в её историях, — это узнавание. В местах и героях, о которых она пишет, я узнаю себя, свои чувства и мысли, вспоминаю собственные истории. У меня есть собственная «Станция Кущёвка» — место, которое я помню детским взглядом, место, которого уже нет, но которое всегда существует внутри меня. Я тоже люблю волшебство и случайности и разговариваю с городами, как героиня в «Питер навсегда».

А дальше — «Эффект «Крузенштерна»», после которого я понимаю, как сильно восхищаюсь самой Светланой, её внутренней силой, искренностью и смелостью жить по своим правилам. Я горжусь тем, что она доверила мне редактирование своих историй.

В сборнике смешались вымышленные и реальные истории, что полностью созвучно тому, как автор смотрит на мир: с любовью и непоколебимой уверенностью в том, что он полон волшебства и неслучайных случайностей. При этом она не прячется за фантазиями — она честна и откровенна с читателем, не боится сложных тем и рассуждает не только о любви и свободе, но и жертвенности, одиночестве, изменах.

Светлана — чуткий наблюдатель. Она с равным вниманием следит за первыми признаками осени и за внутренними ощущениями своих героинь и мастерски находит слова, чтобы всё это жило и дышало на страницах её рассказов.

Мокрые тротуары апрельского Питера, запах земляничного мыла в дачном душе, терпкий сочный вкус шиповника в парке — эти детали помогают перенести опыт героинь на себя. С помощью них автор даёт читателю возможность прожить эти истории изнутри.

Близко и понятно — так можно описать опыт чтения рассказов Светланы Гарусовой. Читайте сердцем, читайте телом, проживайте истории вместе с героями. Разрешите этим историям захватить вас.

Я уже сказала в начале, что «Очень взаимно» — это книга–проводник. Светлый спутник, который оказывается рядом, когда нужен. Неважно, в какой момент жизни она нашла вас, она приведёт вас куда нужно, научит вниманию к миру и внутренней свободе.

Поверьте, её зовут СВЕТлана не просто так. Случайности не случайны.

Ольга Городецкая, редактор

Очень взаимно

Светлой памяти Наума Самойловича Переца с поклоном и благодарностью за жизненные ориентиры. Ларисе Наумовне Нудельман, моему первому образчику для подражания, Женщине, Личности, Профессионалу, за нашу встречу на пороге моего взросления.

С чем у вас ассоциируется слово «перец»? У меня — с человеком, дедушкой, седовласым, мудроглазым, с тёплыми руками, голосом старого московского интеллигента и доброго учителя жизни, философа и насмешника. Наум Самойлович Перец, друг Сергея Образцова, отец тёти Ларисы Нудельман, маминой подруги, наставницы, врача от Бога и в какой–то степени ангела–хранителя. Наум Самойлович жил в Москве, но приезжал на Кубань, в нашу далёкую Кущёвку, повидаться с дочерью, внуком и зятем. Дружное семейство Нудельманов — дядя Валера, тётя Лариса и Миша, их сын, — обитало в соседней квартире, наискосок от нашей, через лестничную площадку. Наум Самойлович вёл с мамой неспешные беседы и называл её Раечкой. Думаю, на маму он производил такое же впечатление, как и на меня: смесь обожания, восхищения и лёгкого страха перед вы–сотами знаний и принадлежностью к миру столичной интеллигенции. Как так сложилось, что его дочь вышла замуж за Валеру Нудельмана и оказалась в кубанской глуши, озаряя светом профессионализма пространства станичной поликлиники и больницы, неведомо. Но я благодарна судьбе, что мне посчастливилось встретиться с этой семьёй в детстве. Храню подаренную мне на десятилетие книгу Сусанны Георгиевской «Старости не бывает» и понимаю: давний тот посыл работает до сих пор.

«Старости не бывает, у души нет возраста и не бывает морщин», — эти утверждения, пришедшие ко мне от мудрых людей, которых я встретила на своём жизненном пути, стали для меня постулатами. Стареет физическое тело, а душа видит, слышит, ощущает себя молодой. Сохранить юное восприятие мира, научиться наслаждаться мгновениями — тоже посыл из детства и задача, которую я начала решать там, в волшебной для меня квартире Нудельманов.

Уезжая в отпуск, они оставляли ключи нам. Наши с Мишей папы служили в одной части, мамы дружили, дружили семьи. Вместе встречали праздники, поочерёдно то в одной, то в другой квартире. Я любила эти вечера, движение из одного пространства в другое, слушать весёлые голоса, вдыхать ароматы праздничных блюд, чувствовать всеобщее радостное возбуждение. Дядя Валера был неунывающим весельчаком, шутником и балагуром, кладезем анекдотов. Рассказчик отменный, с ним всегда было весело и интересно.

Больше всего я любила время, когда можно было оказаться в их квартире одной совершенно законно. Ключи в руке, иду поливать цветы и… пропадаю на пару часов. Квартира вроде бы такая же, как наша, трехкомнатная, но совершенно другая. Сначала полить цветы, это я любила всегда — ухаживать за ними. Потом пообщаться с пианино. Миша играл на скрипке, и для меня это было интересно и необычно, но фортепиано дома — что–то из области фантастики. Большое, чёрное, пахнущее тайной, приключениями, шкатулка с секретиком. Открываешь верхнюю крышку, заглядываешь внутрь, и запахи дерева, фетра, которым покрыты молоточки, и ещё чего–то волшебного обнимают тебя: «Ура, ты пришла, мы скучали!» Потом открывала крышку над клавишами и пробовала их на ощупь, на слух. Слушала, пыталась сыграть какую–то мелодию.

Пообщавшись с пианино, переходила к книжному шкафу. Наша семейная библиотека тогда, в начале семидесятых, только начиналась, помещалась на одной полке. Потом их стало две, самодельных. Книжный шкаф появился спустя годы, а у Нудельманов он был уже тогда. Корешки книг, как мне казалось, дрожали от нетерпения, книгам так хотелось, чтобы я поскорее взяла их в руки. Брала, листала, заглядывала в конец, в серединку. «Два капитана» Каверина покорили навсегда, перечитывала в течение жизни, наверное, не меньше двадцати раз. Девиз «Бороться и искать, найти и не сдаваться!» вдохновил меня, чувствительную и эмоциональную девочку. Это было бы логично для мальчишки, я же логикой что тогда, что потом, повзрослев, жила редко.

На полках с книгами лежали морские раковины. Подносила их к уху и слушала шум моря, гриновские «Алые паруса» уже готовы были подняться.

Фантазёрка я была отчаянная. Рассматривала фотографии, стоявшие в паспарту на книжных полках, и разговаривала с ними. Любовалась портретом тёти Ларисы, она мне напоминала Коко Шанель. Тёмное платье, жемчужная низка на шее. Я протягивала руку, и… вот уже жемчужинки весело перекатывались в моих ладонях, соскользнув с портрета и легко преодолев стекло шкафа.

В комнате у тёти Ларисы стояло трехстворчатое трюмо. Оно ловило сотни солнечных зайчиков и показывало мне саму себя с разных сторон. Я себе не нравилась. Искала глазами, чем бы себя украсить, находила и экспериментировала: на тумбе трюмо стояли шкатулки с бижутерией. Ах, какие в них лежали сказочные сокровища! Примеряла разные бусы, представляла себя то французской королёвой, то принцессой из «Бременских музыкантов», то Дульсинеей Тобосской. Я уже знала, что это дама сердца Дон Кихота Ламанчского, Рыцаря Печального Образа, храбро сражавшегося с ветряными мельницами. Первое сочинение, которое рождалось у меня в бесконечных муках творчества, было именно по этому роману Сервантеса. Двухтомник читала долго, рассматривала прекрасные иллюстрации Гюстава Доре, и мир вокруг менялся, границы его расширялись и в пространстве, и во времени.

Странные это были ощущения: много незнакомого, непонятного. Всматривалась, вчитывалась, представляла далёкий семнадцатый век. Мой прежний образ рыцаря, молодого, красивого романтика, трубадура, рассыпался. Дон Кихот был иным, странным, но таким непосредственным, искренним, доверчивым, как ребёнок. С воодушевлением мальчишки, скачущего на деревянной палке с головой лошади (такие игрушки были в нашем детстве), этот старый рыцарь мчался на своём Росинанте, коне–доходяге, и бросался на лопасти мельницы, воображая злобного дракона.

А сочинение не хотело писаться, хоть плачь. Вряд ли я плакала, слёзы — признак слабости, мама же учила терпению и храбрости. Ставила в пример Зою Космодемьянскую и Ульяну Громову. Я их уважала, строгие лики напоминали иконы, но в глубине души хотела смеяться, петь и куражиться, как Любка Шевцова. Но тс-с, это была тайна даже для меня самой тогдашней, ни за что, никому бы не призналась!

— Дульсинея, душенька, выйди на балкон!

Да какая же красавица отзовётся на призыв этого странного старика–рыцаря? И оруженосец у него смешной, пузатенький. Санчо Панса умилял, смешил, хотелось спрятаться где–нибудь на их пути и неожиданно выпрыгнуть из кустов, прокричать что–то устрашающее и посмотреть на его реакцию. Но это всё фантазии. В реальности передо мной лежали два тома «Дон Кихота» и чистая тетрадка черновика, которая никак не хотела пустить в себя первое слово сочинения. Адовы муки прервались появлением другой тетрадки, исписанной мальчишеским почерком, но без единой ошибки, исправления. Это было оно, сочинение по литературе ученика шестого класса Нудельмана Миши, на тот момент уже десятиклассника. Прочитав три листа, увидела две крупные красные пятёрки. Уж не знаю, что меня заворожило больше: бегущие, как барашки волн, строки, красота и простота слога или эти победные цифры. Пожалуй, всё вместе.

Сначала я читала и перечитывала, восхищалась, огорчалась, что я так не могу. Потом расстраивалась, что никогда не смогу, опять читала, а потом вдруг услышала мелодию стиха в эпилоге романа. На этот стих обратила внимание после Мишиного сочинения. Мама строго–настрого наказала ни в коем случае не переписывать из Мишиного сочинения ни строчки! Так вот, можете не поверить, но я совершенно не помню, что я написала в итоге в своём сочинении, а вот стих из романа сейчас пишу, не заглядывая в интернет:

Это была эпитафия на могиле Дон Кихота. Она зацепила меня мелодией лютни, гармонией рифмы, высоким стилем, смыслами. Благодарная память принесла сейчас на своих крыльях не только эти строчки, но и образы Наума Самойловича, тёти Ларисы, дяди Валеры и Миши Нудельманов. Моё отрочество прошло рядом с ними, замечательными, интересными, добрыми и щедрыми людьми, — золотое время начала становления моей личности, формирования читательских вкусов и пристрастий, время рождения любви к музыке и живому слову. Роль некоторых людей, встречающихся нам на жизненных дорогах, неоценима. Они становятся катализаторами процессов перемен нашего «я». Генетика и среда, случайности как зреющие закономерности, соединяясь в пространстве и во времени, творят чудеса. Нам просто нужно быть к ним готовыми и принимать эти жизненные дары с благодарностью.

Мы не виделись больше сорока лет. Наум Самойлович и дядя Валера слушают меня из небесных далей, тётя Лариса и Миша сейчас живут в далёкой Флориде, давно не общаемся, номера телефонов утеряны.

Подняла глаза в московское небо, а там белым облаком мчится навстречу то ли огнедышащему дракону, то ли небесной даме своего сердца отважный рыцарь Дон Кихот Ламанчский, вечный романтик и вечный мальчишка. Достала платок и помахала ему: пусть знает, что я, как и прежде, неисправимая фантазёрка и мечтательница и верю, что любовь взаимна.

Станция Кущёвка

«Желай — не желай, не прокрутишь назад отснятой судьбой киноленты», — Пугачёва пела, я с ней соглашалась, а поезд «Москва — Новороссийск» вёз меня на юг. Хотелось бы, конечно, чтобы мчал, но… Поздно спохватилась, билеты на скорые уже в начале декабря раскупили. Может, и хорошо, что не «мчит меня поезд, на стыках звеня»? Высплюсь, настроюсь на близкий Новый год — всего три денёчка до него — рукой подать.

Вагон у меня приличный, купейный, новый. Народ тихий, а тут проснулся, расшумелся, высыпал на снежный перрон. Кто морозного воздуха глотнуть, кто покурить. Наблюдала из окна, как приплясывал парень в шортах и футболке, барышни из соседнего купе полусонно затягивались. Пошутила про себя: три девицы под окном курили поздно вечерком. Напарники транспортной охраны (тоже в нашем вагоне едут) дымили понуро. Окрик проводника — гуськом взошли по ступеням в тамбур, поезд тронулся. Пустой перрон, столбы, ларёк закрытый, остановка — навес с лавочкой под ним и… одинокая мужская фигура. Проплываю мимо, а он вдруг рукой помахал. А я — в ответ. Улыбку увидела, сама улыбнулась, на душе посветлело. Пойду–ка по–любопытствую, какая станция. Расписание у купе проводников — Узловая. Ну что ж, Узловая, спасибо тебе за узелок на память, и тебе, незнакомец, спасибо!

Задержалась у расписания: много ли стоянок будет, долгие ли? (Давно пассажирским поездом на юг не путешествовала, да и поездом вообще, последние годы всё самолёты и самолёты…) Много. Долгих — шесть, два часа в общей сложности простоим, а коротких ой как много!.. Стоп — Кущёвка, четыре минуты, через сутки! Сколько я там не была? Сорок пять лет. Неужели?.. Именно сорок пять лет назад декабрьским вечером поезд увозил нас с мамой и сестрой далеко–далеко, через Москву и Брест, в маленький немецкий городок Вюнсдорф, к папе. Судьбы офицеров разделяли их жены и дети, вот и мы неожиданно с тёплого юга, из Кущёвки, где прошло моё детство, уехали вслед за папой к его новому месту службы. И хотя оставалась в военном городке наша квартира, уезжали мы оттуда навсегда.

Батайск, Гайдаш, Койсуг, Кочеванчик, Каяла, Мечётный — милые названия станций и полустанков между Ростовом–на–Дону и Кущёвкой. Они забавляли нас в детстве и оживляли долгий путь, когда мы электричкой выбирались в цивилизацию. Кущёвка — станица, хоть и большая, но всё же станица. Ростов стал первым большим городом в моей судьбе. Потом их будет много — десятки, сотни в разных странах. Огни большого города всегда манящи, но огонёчки мест, связанных с детством, всё же милее.

Решила, что выйду в Кущёвке, пусть и на пару минут, но выйду. Оглядеться, вдохнуть вечернего воздуха — узнаю ли, вспомню?.. Те милые полустаночки со смешными названиями поезд, конечно, проскочит. Мелькнут штришками за оконным стеклом, напомнив точки–тире азбуки Морзе, с которой познакомилась в станичном детстве, и была она для детского ума таинственной, как дальние страны. Так и в памяти нашей — пунктирами, точками — события, города, люди.

«Конечная остановка — станция Кущёвка», — голос диктора в электричке моего детства заставлял очнуться от созерцания неброских пейзажей за окном, небольших домишек на улице вдоль железнодорожного полотна. Кубанские станицы всегда были крепкими, основательными: быт налажен — так, видно, исторически сложилось. Дома в три окна на фасаде, с двускатными, а то и четырехскатными крышами, палисадники, лавочки у калитки — почти ничего не изменилось.

Станица встречала меня празднично: огоньками гирлянд не только окна украшены, но и фасады домов, фронтоны крыш, а кое–где в палисадниках поселились светящиеся снеговики, олени — компенсация за отсутствие снега. Тёплый Новый год здесь — дело обычное.

Узнаю ли вокзал, площадь перед ним? Поезд медленно продвигался вдоль перрона. Я, уже одетая, вглядывалась в темноту за окном, мигали огоньки гирлянд, как в памяти моей — яркими вспышками — картинки. Детская память ухватывала и сохраняла то, что удивляло, трогало, восхищало…

Здание вокзала в Кущёвке — солидная постройка советских времён — выделялось своей основательностью. Мы, детвора, входили в него как в храм. Высокие, гулкие своды, большие окна, колонны внутри и снаружи. Широкий прямоугольник платформы перед вокзалом — в клумбах. Какое же цветочное буйство там всегда было летом! Канны, бархатцы, петунии, душистый табак, ночная фиалка — плотное облако ароматов кружило голову. После знойных летних дней вечерами, если случалось оказаться на вокзале, ни с чем не сравнимым удовольствием было сидеть у клумбы, рассматривать нежные граммофоны петуний, аккуратно вынимать их из чашечки цветка и слизывать сладкую капельку нектара с краешка тонкой трубочки. Белые звёздочки на тонких ножках душистого табака, взъерошенные огненные шапочки терпко пахнущих бархатцев, блёклые, чуть сиреневатые крестики не–взрачных, но с таким волшебным запахом цветов ночной фиалки, вечерницы, или маттиолы. Днём — незаметная простушка, вечером — королёва грядущей ночи, вечерница окутывала тонким шлейфом аромата всякого проходящего мимо. Необязательно было даже задевать цветок или веточку, чтобы этот шлейф устремился за тобой и волновал, очаровывал. Но все эти цветы были для меня лишь обрамлением красавиц цинний. На юге чаще их называли панычами, майорами, майориками или казачками. Мне так они нравились! Горделивый вид, стойкость, жёсткие и крепкие стебли, увенчанные пёстрыми соцветиями; над яркой полянкой майоров вечерами кружили бражники. Могла бы любоваться часами, если бы мне кто позволил столько торчать на вокзале.

Порой я специально ехала на автобусе из музыкалки через вокзал и выходила там, не доезжая до дома. Цветы меня манили и очаровывали. Тогда ещё не было такого понятия — ландшафтный дизайнер. Был садовник, и, думаю, вокзальный садовник был мастер.

Впрочем, притягивали меня на вокзал не только цветы. Было там ещё одно волшебное местечко — маленькая будочка, ларёчек с газетами, журналами, открытками, марками, ручками, карандашами. Тогдашнее крохотное канцтоварное царство. Маленькие окошки его сплошь были увешаны фото–открытками с изображениями популярных актёров: Василия Ланового, Евгения Леонова, Татьяны Дорониной, Веры Васильевой… Цветные и черно–белые, они закрывали весь свет для сидящего в этой будочке про–давца. Им бессменно был сухонький старичок, знавший толк в ребячьих увлечениях. Походишь–походишь вокруг будочки, поразглядываешь открытки, найдёшь новую, марку интересную заметишь, карандашик необычного цвета. Ой, а вот открыточка с тонкой голубой пластинкой внутри! Что там? «Увезу тебя я в тундру» — уже есть такая, надо спросить, нет ли другой (в те годы популярные песни можно было вот так коллекционировать). Решишься, заглянешь в окошко — сразу темно внутри покажется, никого не видно, но нет — есть хозяин, сидит старичок на месте. Ему — пятачок, тебе — желанная открытка. С Андреем Мироновым, например, или Николаем Рыбниковым, Татьяной Самойловой или Изольдой Извицкой…

— Смотри, что у меня ещё есть, — это старичок ко мне обращается. Достаёт из стопочки несколько открыток в общей фотообложке. — Уверен, тебе понравится.

Беру, открываю, замираю. Какие красивые виды, какие здания, какие скульптуры! Хочется оказаться там, в тех пространствах, незнакомых и манящих. Вожу пальцем по колоннам какого–то дворца на берегу реки, рассматриваю статуи на его крыше. Река мне кажется очень холодной, но я не боюсь этого холода, хоть и родилась на юге.

— Нравится?

— Да, очень, — шепчу я чуть слышно. Открыток не отдаю, сдвигаю с дворцом, под ней — фото прекрасного парка, высокая решётка с колоннами, позолота. И река, быть может, та же. Холодная, но зовущая.

— Я знал, что тебе понравится. Это Ленинград, детка, Питер. Самый прекрасный город на земле. Хочешь там побывать?

— Да, очень. Очень хочу! Во дворце этом хочу побывать, и в парке, и у реки. Такая красивая в ней вода. И холодная, да?

— Да, очень. Но река добрая, Невой зовётся. Дворец — Зимним, а сад — Летним. Ты обязательно там когда–нибудь побываешь. Я уж вряд ли…

Старик замолчал, отвернулся, вроде бы как поправить неровно висящую сбоку картинку, перебирал открытки в стопочке, будто искал что–то, но мне показалось, что он просто не хотел, чтобы я увидела его слёзы.

— Ленинград, Нева, Зимний дворец, Летний сад, — шептала я, чтобы запомнить…

— Вот незадача, хотел открыточку подарить из тех, что тебе глянулись. Из набора не могу, а отдельных не нахожу, вот разве что… — Он задумался, сложил пальцы щепоткой и теребил свои губы, вытягивал их трубочкой.

— Да, пожалуй, эта подойдёт. Держи. Это тоже Ленинград, памятник великому путешественнику Пржевальскому в Адмиралтейском саду. Он считал, что мир прекрасен ещё и потому, что можно путешествовать. Расти большой, детка, и постарайся как можно больше увидеть этот прекрасный мир!

Я бережно приняла из сухонькой руки открыточку — новую свою драгоценность, опустила её в нотную папку, сказала старику спасибо, тоже чуть помедлила, а потом решилась и произнесла:

— Когда я буду в Ленинграде, от вас привет передать?

Старик улыбнулся, снова сложил пальцы в щепоть, потеребил губы.

— Передай, милая. Скажи, Дед Буквоед кланяться велел. Город этот мудрый, чуткий, поймёт.

Проводник вагона тоже оказался чутким. Позволил мне выйти на три минуты, когда услышал, сколько я здесь не была. Наш поезд стоял на втором пути, пере–ходы через первый далеко, поэтому я смогла пройти по платформе только параллельно перрону. Постояла напротив здания вокзала — оно прежнее, виден недавний ремонт, представила, где были клумбы, где будочка. Их давно нет, стандартные туи по бокам, между ними стоят стандартные лавочки. В центре вокзальной площадки соорудили некое подобие клумбы со стандартной для юга юккой. всё иное, сама жизнь иная, я иная. Но это только снаружи. Внутри меня ещё жива та девочка с косичками и коричневой дерматиновой папкой для нот на верёвочных ручках, куда была опущена почти полвека назад драгоценная открытка с изображением уголка самого красивого города на земле. Так считал когда–то Дед Буквоед, а потом и я.

Привет городу от него я передала лет через восемь, и город понял и принял меня. Я полюбила его и люблю до сих пор, хотя живу в Москве. Поезд тронулся, мимо проплыл вокзал, отправляясь в моё прошлое. Не сердись, старина, я постараюсь забыть твой обновлённый облик. Мне милее тот, вокзал моего детства, утопающий в цветах и с прилепившейся где–то сбоку деревянной некрашеной будочкой, окошки которой были рас–цвечены открытками, а внутри обитал первый живой волшебник, встреченный мной в жизни. А разве не так? Откуда–то же он знал, что мне понравится Ленинград — Петербург — Питер. И…

Не спеши

Март завершал свой бег и почти готов был передать звонкому апрелю эстафетную палочку. Была она холодна, местами покрыта хрупкой наледью, но я знала, что это ненадолго. Апрельское солнце сумеет её растопить, и превратится эта палочка в дирижёрскую. Апрельская сюита почти написана, репетиция — на следующей неделе.

Спала чутко, сон мой был хрупким и зыбким… И чудились мне мелодии этюдов Яна Сибелиуса, хрустальные звоны пьес Эдварда Грига, зелёные вальсы Штрауса. Утро просыпалось, потягивалось сладко, расправляло плечи, распахивало глаза. Всплывало над крышами солнце, сияло золотым диском окрест, поблёскивало в оконных стёклах, будило москвичей. Проснулась и я, открыла окно и услышала, как затенькали синицы, cкрипуче откликнулись автобусные двери, самолёт прощально прогудел, набирая высоту. Голос нового дня был свеж и глубок — весна набирала силу и обещала быть музыкальной, яркой, полнокровной. Город запахнет свежестью, задышит вдохновением, оживёт. Станет веселей вставать по утрам и легче идти в новый день. Замелькают понедельники–пятницы, закружится не–дельная карусель. Вовлечёшься и перестанешь замечать перемены вокруг. Суета заполнит дни, незаметно проникнет внутрь, приглушит краски, растушует зрение, отвлечёт внимание и заменит свежее и чудесное новое на пресное и строгое привычное, срочное и важное. И ты снова побежишь, нагрузив себя делами, а жизнь будет нестись мимо, превращаясь в сплошную однотонную полосу.