Память сердца

Глава 1.

С самого утра Матрёна кружилась по хозяйству. Встала рано, дел невпроворот. Хатка хоть и небольшая, но работы хватало. За трудодни в колхозе выпал выходной, вот и занялась по дому: постирать, заштопать, да и в огороде дел полно.

Запыхалась и присела. Вон бадылки как вымахали, пущай картошка растёт, хоть чуток, а сгинуть ей нельзя, пятеро ртов чем-то кормить надо. Матрёна зорким взглядом оглядывала своё не богатое, но ухоженное подворье. Меньшая Наташа сидела на лавке в холодке и увлечённо перекладывала веточки мелиссы и мяты. Приятный аромат травы понравился малышке, она нюхала, замирая от удовольствия. Мать улыбнулась, глядя на дитя.

– Дюже вкусная травка, да, милая? – ласково спросила она у дочки, а та заулыбалась в ответ, детские гладкие щёчки стали такими пухленькими, что их захотелось потрепать.

– Враз пирог состряпаю! Пригоршня мучицы есть, только воды надобно наносить. И где энтот Федька шалается?

У низкой деревянной калитки показался худощавый мальчик лет девяти.

– Явился! И где ты шалалался, негодник?

Мальчуган мялся у забора, поправил тёмный курчавый чуб и виновато произнёс:

– Мам, там батя просил помочь, – пробубнил Федя, тупя взор.

Мать моментально смягчилась:

– Ладно, не гундось. Хватай цыбарку, да натаскай воды из колодца. Враз пирог состряпаю.

Федя схватил с лавки ведро и мигом помчался к колодцу. Матрёна глядела сыну вслед: ”Какой пригожий хлопец растёт!”

Так уж вышло, полюбила она сильно Ваню, вот и рожала ему, а в тесноте не в обиде. Жили они хоть и бедно, но дружно. Муж был хорошим плотником, для всей округи мастерил то табурет, то лавку, трошки копеечку домой нес.

Старшая Шура пасла коров, вставала с ранья, собирала скотину по дворам и гнала на луг. Маша работала с матерью в колхозе, там крупой платили, изредка муки или зерна перепадало. Лиза, хоть и поменьше, но тоже помогала на птичнике, а как уборка урожая, так все в ряд работали, до ночи не разгибая спины.

Матрёна зашла в сени, сняла с гвоздя передник, повязала платок и занялась стряпней.

– Мотя! Мотя! Геть сюда, – кричала соседка у калитки.

Матрёна стряхнула руки от муки и выглянула на крыльцо:

– Тю! Мартыниха, ты опять погутарить пришла? Некогда мне, дел много, – махнула она рукой и направилась в кухню. В каждом поселении есть такая Мартыниха, которая обо всем знает, местное ходячее радио.

– Война началась! – крикнула соседка ей в спину.

Женщина на секунду оцепенела, маленькая фигурка её сжалась, плечи дрогнули. Она испуганно глянула на соседку.

– Как, «война»? – недоуменно переспросила Матрёна.

– Война. Передали по радио, уже всех мужиков собирают на площади.

– А мой к себе в столярку пошел…

– Зараз прослышал. Да вон они идуть! – махнула Мартыниха в сторону улицы.

Матрёна сбежала с порожка, выскочила на улицу и, не чувствуя ног, понеслась на встречу Ване. Обхватила его обеими руками, крепко прижалась к нему. Худощавая его фигура слегка согнулась.

– Ну будя, не боись, – повторял Иван, гладя жену по голове.

Скинутым платком Матрёна утирала слёзы. Заглядывала в добрые, мягкие глаза мужа в надежде услышать, что трындычиха Мартыниха все перепутала.

– Война, Матронушка, началась, – глухо выдохнул он.

Посреди улицы стояли, обнявшись, двое: он высокий и стройный, она маленькая, чуть ниже его подмышки, жалась к нему. Тёмный курчавый чуб его развевался на ветру, он крепко прижимал к себе жену. Взглянул куда-то вдаль, правильные черты лица заострились и серые глаза вдруг потемнели. Этим двоим, как и многим в то время, предстояло пережить страшные и тяжёлые дни. Мотя и Ваня не знали, что их ждёт впереди, они просто любили и верили.

Глава 2.

С начала войны колхозы, заводы, всё в стране перешло в режим "всё для фронта". Стар и мал день и ночь трудились в тылу, сражаясь кто у станка, кто в поле – там, где было нужно.

Станкоремзавод быстро перепрофилировали, и Ваня вместе с братом Гришей и сыном Федей работали там без разгибу. Мужики жалели мальчишку – худенький, силёнок нет, а туда же рвался. Бывало, прикорнет где-то в сторонке, его не трогают, умаялся хлопец. Мотя с дочерьми, Шурой и Машей, трудилась в колхозе. Лиза, хоть и поменьше, но работы не страшилась, все помочь старалась. Чаще её за няньку оставляли с младшой Наташей, пара годков всего девчушке, вот и нянчила Лиза сестренку, да по хозяйству хлопотала заместо матери.

В колхозе пшено перестали давать, зерно и подавно, а коль возьмешь жменьку – лет на десять посадят. Было не богато, а стало голодно. Детей кормить надо, смотрит мать на них – и душа ноет, как тростинки худые.

Мотя и Ваня любой шматок домой несли. Зайдет отец в сени, а детвора гурьбой облепит его, он смеётся, каждого погладит по головке и достаёт из-за пазухи сверток. Положит на стол, раскроет хлипкую тряпицу, а там хлеб. Разделят на всех и едят с удовольствием. Зачастую Ваня и Мотя свою порцию деткам оставляли, мол, сами опосля покушают.

У брата Ивана, Гриши, корова была, так его жена Милочка, добрая душа, молока для младшой Наташи приносила. Дружно жили, стараясь лишний ломоть отдать, голодно порознь, а вместе оно завсегда лучше, не так тяжко.

Поначалу казалось, что война скоро кончится, но сводки не утешали. Всей округой собирались на площади и, замерев, боясь пошевелиться, слушали бархатный голос Левитана. Мужчины и старики безнадежно вздыхали, женщины плакали и тихо расходились по делам. А ежели не успел кто услышать новость, то Мартыниха тут же прилетит к калитке и расстрекочет подробно. Стали приходить похоронки, бабы кричали, убивались, Матрёна глядела на них, и ком подкатывал к горлу. Прогоняя кручину, шла домой, к деткам и родному Ванечке.

Как-то вечером заходит в горницу, а там Иван держит в руках свои шаровары.

– Аль собрался куды? – покосилась на мужа жена.

– На фронт, – тихо ответил он.

Мотя вся обомлела, колени подкосились, и она присела на лавку.

– У тебя же бронь? – недоверчиво вопрошала жена.

– Была бронь, я её снял, – спокойно ответил Ваня.

Жутким холодом, как клещами, сцепило грудь, Мотя вздохнула, пытаясь протолкнуть ком, застрявший в горле.

– Ванечка, а как же я с детками, одна?

Слёзы катились по гладеньким щёчкам, по белому личику. Конечно, она знала, что этот день настанет, но в глубине души молилась, чтоб война поскорей закончилась. Обессиленно она стянула платок с головы, вытирая солёные слёзы.

– Мотенька, не боись!

– Мне страшно Ваня, так страшно! – рыдала она.

– Мотя, тебе нельзя бояться. У тебя дети, надо жить! Вы – моя семья, мои родные. Обещай мне, несмотря ни на что, вы будете жить!

В красных от слёз глазах ещё пару секунд назад беспомощной женщины появилась почти звериная воля волчицы защитить своё потомство, чего бы ей это не стоило.

Утром все округа столпилась на площади. Было шумно – кто плакал, кто смеялся, парочки поодаль целовались. Знакомые и малознакомые лица мелькали в толпе, все провожали отцов, сыновей и мужей на фронт.

В сторонке стояла и Мотя с детьми, рядом Милочка с детками, тоже провожала Гришу. Оба брата сняли бронь, нечестно сидеть в тылу, когда идет война, а работать и бабы смогут. Вон какая ватага детворы подрастает, они подмогут матерям, справятся.

Отец держал Наташу на руках, а постарше, Шура, Маша и Лиза, стояли рядом, каждый из них пытался приобнять отца. Федя схватил его за руку, боясь отпустить.

Грянула команда строиться. Федя вцепился ещё крепче, а девчонки по очереди кидались ему на шею. Мотя обнимала мужа, слёзы душили, голова гудела, казалось, она вот-вот грохнется.

– Мотя, ты мне обещала! – ровный Ванин голос привел в чувство, она взяла себя в руки.

– Я помню. Не беспокойся, я справлюсь. Мы выживем, обязательно. Ты только себя береги, возвращайся!

И Ваня передал матери на руки Наташу, как великую ценность.

Рядом Мила прощалась с любимым Гришей. Слёзы застилали глаза. Кроме как Милочка и Гришенька, они никогда не звали друг друга.

Призванных построили в шеренгу, звонкий голос скомандовал: ”Нале-ево!”, и длинный строй двинулся в путь. Площадь гудела, дети кричали вслед, махали отцам руками, те оборачивались, махали в ответ, уходя все дальше и дальше. Вдалеке уже маячили спины двух братьев. Мотя глядела вслед заштопанной, такой родной рубашке, про себя помолилась и вскрикнула: ”Заради Христа! Вернитесь!”

Им не дано было знать, что подготовила судьба. Они надеялись на лучшее, и не знали, что Иван пройдет всю войну и погибнет от шальной пули под Будапештом. А Гриша будет сражаться, попадет в плен, и фрицы его отправят умирать в концлагерь. Но он выживет, и вернется домой к детям и любимой Милочке. Моте и её детям будет всегда помогать, за себя и за брата.

Глава 3.

На ухабистой улице виднелась ватага ребят, мал мала меньше. За ними медленно плелись простоволосые миловидные женщины. Проводив мужей на войну, они проклинали поганого фрица. Сколько уже жен получили похоронки, а сколько ещё получат?! Так это одному Богу известно. Шли бабоньки и тихо молились за мужей.

– Я своему Ване в котомку ладанку пихнула. Нехай будет! – поделилась с сестрами Мотя.

– А я в рубаху зашила, – оживилась Мила.

– И я в узелок засунула, – подхватила Нюра, горько улыбнулась, и добавила: – Ну что, бабоньки! Будем чаяться, пусть лихо обойдёт наши хаты.

Брели пеши и думали, как без мужиков, одним, растить такую ораву. У Милы и Нюры трое, а у Моти аж пятеро.

– Эх! Перещеголяла нас Матрёна, – усмехнулась Нюра.

Бабоньки, хихикая, переглянулись. Беленькие Мотины щёки слегка зарделись.

– Да будет вам! Балаболки, – отмахнулась она.

Бабоньки воспряли духом и продолжили беседу. Нюра, сестра Моти, работала на бойне, коль перепадал какой шматок, делила с сестрами. У Милы была кормилица, Зорька – умница, а не корова! Молоко давала, а Милочка удоем делилась. Летом полегче, травка растёт, а вот зима – пора лютая. Мотя тоже кусок за пазухой не прятала, в лихое время горсть кукурузы – огромное богатство.

Обнялись горячеводские казачки на прощанье, утёрли слезу и разбрелись по хатам.

Дома Мотя рассадила детей по табуреткам и лавкам, которые Ваня смастерил. Глядит на них, а душа рвётся. Взяла себя в руки, помня, что должна быть сильной. И сказала им:

– Наперёд сего, дети мои, вы должны меня слушаться беспрекословно. Жалиться и подсобить нам некому. Отец на фронте, мы с вами должны выжить. Запомните: я теперь за себя и за батьку! Разбираться мне не с руки, кто прав, кто виноват. Ясно?

– Да, мама, – хором пробубнили все, от старшой Маши до младшой Наташи.

В колхозе шла уборка урожая, техники мало, исправную отправили на фронт. Из лошадей только клячи остались. Мужиков нет, одни бабы, дети да пара стариков. Тяжёлого ручного труда всем хватало. Сельская ребятня пахала, сеяла, сажала наравне со взрослыми. Летом наступала самая жаркая пора – полевая страда в колхозе. В каждой семье дети помогали матерям, многие оставляли учебу – сил не хватало, падали замертво. Их не просили, они шли сами, просто знали одно – Надо.

В военное время был указ на бумаге: детей допускать до работы на несколько часов, но в реальности все по-другому. Как и все, Мотины работали с утра до ночи. Девочки – Шура, Маша и Лиза трудились с матерью в колхозе. Бывало, доплетутся и засыпают прямо на голой скамье.

Старшим четырнадцать-пятнадцать, а Лизоньке семь, худенькая, бледненькая. Легла как-то в холодок отдохнуть на минутку и уснула. На беду узрел бригадир, отругал девчушку и лишил горсти жмыха. От обиды разрыдалось несчастное дитё, мать приголубила.

– Не боись, не пропадём! – успокоила она.

Федя, как единственный хлопец в доме, хватался за всё. Работал на молотилке, таскал снопы, стоговал сено, убирался на скотном дворе и плотничал. Этому ремеслу его отец научил.

Жили тяжело, но дружно. Мать слушали, наказ её старались не нарушать. Но дети есть дети, кто-нибудь да нашкодит. Тогда мать не разбирала, кто виноват, каждого хворостиной отхаживала. Иной раз спрячутся под кровать, в надежде, что по заднице не получат. Сидят тихо, а в хате-то две лавки, стол да кровать, особо не спрячешься.

– Ах вы ироды! Ах вы черти! Мать твою! И где вас шукать?

Возьмет она кочергу и давай каждого выгребать из-под кровати. Кричит, ругается, хворостиной хлещет.

– Я вам дам чертей! Паразиты! Будете мать слушать!

Опасались они её, маленькую, но бойкую женщину.

Работали много, недоедали, кушать хотелось всегда. Бывало, принесёт мать горсть дробленой кукурузы, наварят кашу, макитру поставят на стол и едят дружно. Маленькую Наташу оставляли то с Милыными детьми, то с Нюрыными, то кто-то из родных сестёр сидел в няньках. Милочка давала молоко для малышки, Мотя делила его на всех.

После уборки урожая ходили по полям, собирали остатки овощей, зерна или пшена. Раз как-то пошли Маша и Федя на поле, набрали горстку овса, а тут из неоткуда сторож! Испугались дети, похолодело все внутри. Страшно, посадит ведь, иль пальнёт из ружья. Стоят перед грозным дядькой, руки трясутся, ноги подкашиваются. Чумазые, в дерюжку одетые, глаза испуганные.

– Дять, ну прости! Прости нас, дять! Нас пятеро у мамки, а батя на войне. Прости, а, дять?

На счастье, попался им добрый сторож, отпустил с миром и зерно не забрал. А бывало по-всякому. Бежали храбрецы до хаты, довольные, что добычу принесли. Гадали всю дорогу, когда война кончится, так хотелось батьку обнять, прижаться к нему или сесть на коленки. Не знали они, что война будет долгой и трудной.

Глава 4.

Перебивались чем могли, мать умудрялась из всего готовить. По осени собирали с полей уже подмороженную свёклу, картошку. Детские ножки наматывали километры, ходили пеши в дырявых калошах, почти босиком, по грязным дорогам. Собирали картофельные очистки, мать промывала, готовила их и ели. Время шло, подросла Наташа. И как-то раз Лиза пошла на птичник с сестрой. Чистит клетку, а она узкая, пролезть вглубь не получается.

– Уди, дай я! – твёрдо заявила малышка и проворно запрыгнула в клетку. Маленькая, юркая, шустро прошлась скребком по углам. Бригадирша порадовалась, дала пару яиц и просила ещё приходить. Вот так и Наташа стала работать на птичнике. Приносила в дом свою лепту, гордо отдавала матери честно заработанное.

Шли раз девочки с птичника, и увязалась за ними собака. Небольшая такая, рыжая, гладкая и худая, как жердь. Лиза погладила её, Наташе стало жалко бедолагу. Так и пришли все втроем к дому. Мать отругала:

– Вас кормить нечем, ироды, вы зачем собаку припёрли? На что она? Вон пошла! Пошла вон!

Мотя гнала, но несчастное животное не уходило. В войну плохо и людям, и зверям. Дети украдкой, по кусочку, подкормили измученную собаку. Она улеглась у печи и уснула.

Вечером зашла Нюра и поставила макитру на стол.

– Вот, попробуй детей покормить. Я своих кормила. Не шибко вкусно, но коли выбора нет?

– Смекалка завсегда выручит, – согласилась Мотя.

Откинула тряпицу, а там тёмно-красная жижа.

– Чё энто?

– Говяжья кровь. На бойне сегодня коров забили. Это всё, что смогла. Закипяти, посоли. И вот ещё колобашка.

Мотя развернула белую тряпицу, а там – тёмный круглый хлебец.

– Спасибо тебе, Нюра, – расчувствовалась Матрёна. Грудь сдавило, ком перехватил горло.

– Ну что ты, родная моя! Перестань, зазря не надо. Мы же бабы, всё стерпим.

Женщины обнялись на прощанье, Нюра убежала домой, а Мотя стала собирать на стол. Разрезала хлебец пополам, часть убрала, другую разделила поровну. Кровь сделала, как научила сестра, поставила макитру на стол и вернулась взять черпак. Когда зашла обратно, увидела у собаки в зубах кусок хлеба.

– Вот зараза! Сволочь! – орала разгневанная мать, лупя то тряпкой, то рукой воровку.

Дети плакали, кричали, просили не бить собаку. Шум поднялся жуткий, громче всех рыдала меньшая Наташа. Загнанная и испуганная собака, поскуливая, вжалась в угол. Мотя на секунду замерла и устало упала на лавку. Из угла на неё горько смотрели печальные собачьи глаза, в них было столько боли, что казалось, она тихо плачет. Сердце сжалось. Впредь Мотя стала делить еду на семерых.

Мартыниха принесла весть, что в госпитале выкинули старые матрасы. Маша, Федя и Шура притащили пару окровавленных полосатых тюфяков. Содрали с них ткань, Федя натаскал воды, замочили, отстирали и иглой-цыганкой пошили платья и рубахи. Дети радовались обновкам, новое платье – всегда праздник. Почтальон принёс долгожданное письмо от отца, мать перечитывала его несколько раз, прижимая к сердцу. На радостях Мотя понеслась к Нюре поделиться.

– Нюра! – крикнула она, подбегая к изгороди.

На крыльце показалась худощавая женщина, на ходу она заматывала в пучок длинные чёрные, как смоль, волосы.

– Мотя, чё случился? – спрашивала она сестру, вставляя очередную шпильку в тугой пучок.

– Ваня письмо прислал!

– Радость-то какая!

Нюра подскочила и обняла Мотю. Они так и стояли у калитки, оживлённо разглядывая треугольный конверт, пока не услышали звонкий голос деда Ефима. Старичок ехал на бричке, гружённой дровами, горланя вовсю:

– Ветры дуйте, ветры войти,

Буйные кружитесь

По станице еду я –

– все посторонитесь!

Старый ишак медленно тащил повозку, дед развалился на возу, удерживая стремя.

– Тпр-р-р! – крикнул возчик, и ишак послушно остановился.

– Бабоньки, дрова нужны? Я сегодня добрый!

– Где же ты набрался, добрый дед Ефим?

– Цыц! Нечего мне тут зазря напраслину наводить.

– Мы тебя не урекаем, может и сами не прочь!

– А чё так? – дивился старик такому обороту.

– От Вани письмо пришло, радость у нас, – поделилась Мотя.