Сказ о Владе-вороне
- -
- 100%
- +
«Что же выходит?.. – подумал Влад. – Я переживаю из-за Кощея? Его обманули, а у меня весь мир встал с ног на голову? Но это же неправильно, ведь я…»
Додумать он не успел. Дрогнула земля, и словно из ниоткуда возник на лугу вороной конь. Кощей оглядел происходящее, лицом грознее тучи и темнее ночи сделался, спрыгнул с седла, меч выхватил и к полюбовникам направился. Годиныч его не видел, зато Настасья глаза распахнула, рот раскрыла да заорала, будто кипятком ошпаренная. Тогда и Годиныч очухался, с нее скатился, первым делом потянулся к оружию.
– Уд прикрой, я подожду, – бросил ему Кощей. Рукой взмахнул и опустился на хрустальный трон, возникший подле него прямо из воздуха.
Годиныч от вида такого рассвирепел вконец, порты наскоро поправил и кинулся на Кощея, а тот сидел спокойно и молча наблюдал, пристроив меч на коленях.
– Дерись же! – Влад сам не понял, как вырвались из горла слова. Ядом разлилась боль в груди, сердце забилось раненым зверем, крылья сами собой расправились. Но когда он уже почти с ветки сорвался, чтобы если не заклевать Годиныча, то хотя бы прикрыть Кощея собственным телом, тот вскинул меч.
Клинки столкнулись и зазвенели. Годиныч держал оружие обеими руками и стоял, нависая над Кощеем. У того меч был немногим короче, однако управлялся с ним Кощей одной левой, по-прежнему сидел и улыбался одной стороной рта.
– Ворог проклятый, колдун бессердечный! – пропыхтел Годиныч, отступая и примериваясь, чтобы нанести удар сподручнее.
– Врешь. Сердце у меня, как у всех, в груди бьется, – ответил Кощей, – и от предательства больно ему нисколько не меньше, нежели любому другому.
– Значит, я вырву его, наземь кину и растопчу!
– Как кровожадно… – протянул Кощей и покачал головой. – Что ж я сделал тебе такого, добрый молодец, раз ты вначале невесту мою умыкнул, а потом и меня извести захотел?
– Не бывать тебе, проклятому, в Киеве!
Кощей перестал улыбаться, поднялся с трона, тотчас же растворившегося в воздухе, словно его и не было, играючи отбил очередной удар Годиныча и спросил:
– А не князь ли послал тебя бесчинствовать? Я же знаю, давно не дают ему покоя мои корабли.
Ничего не сказал Годиныч, только челюсти стиснул и снова кинулся на Кощея. Тот уклонился с легкостью, пропустил богатыря мимо, подножку поставил да ускорения придал, шлепнув клинком плашмя чуть пониже спины.
– Так как? Может, расскажешь все же? – спросил он насмешливо. – Я никуда не спешу, а тебе теперича спешить и некуда.
Годиныч встал и бросился в бой. Ругаться и то перестал, пыхтел только. Кощей тоже молчал: вряд ли дыхание берег – скорее, смысла в беседе не видел. Стремился измотать поединщика, потом и выспрашивать продолжит. Хватило того ненадолго, вскоре отступил, тяжело дыша и потом обливаясь. Кощей отдыху не дал, пошел вперед, последних сил лишая, а когда соперник, поскользнувшись на траве, на колено припал, размахнулся, ударил своим по мечу Годиныча и перерубил клинок пополам.
– Ах ты волчья сыть!.. – захрипел тот.
Ничего не ответил Кощей на оскорбление, лишь рукой повел. Сразу отросли у дерева, на котором Влад сидел, ветви длинные да гибкие, совершенно для дуба не свойственные. Вмиг дотянулись они до Годиныча и оплели, к стволу прижав.
– Почто не убиваешь?! – закричал тот. – Уж я бы тебя не помиловал!
– А зачем? – спросил Кощей и покачал головой, будто дивясь его глупости. – Обиду ты нанес мне большую, спорить не стану, но и показал, с кем я едва не породнился. За науку убивать я не привык. К тому же мертвый ты мне о князе не расскажешь, а я все знать хочу. Да и девице теперь идти вроде как не за кого.
Как только сказал, Настасья выпью завопила, бросилась к Кощею и повалилась ему в ноги. По пути чем-то на ладонь брызнула, нюхнула – Влад то отчетливо видел, пузырек запечатанный болтался у нее на шее, – и полились из глаз горючие слезы.
«Луковый сок, наверное», – решил Влад, а Настасья тем временем запричитала.
Сложно девичьи крики слушать да на слезы смотреть. Даже у князя сердце ныло, если Забава капризничала. Владу сделалось противно, а душу сковала тоска. Кощей же стоял спокойно, кривил уголок губ, ломил левую бровь, если и удавалось понять, что ему неприятно, то только по сильной бледности.
Настасья слезами обливалась, в любви клялась, уверяла, будто не по собственной воле, а силой взяли ее невинность девичью.
Тут уж Влад не сдержался и выкрикнул:
– Врешь! Я высоко сидел, все видел! Могу перед ясным солнцем и синим небом поклясться: не было над тобой никакого насилия!
Настасья вздрогнула, взвыла, вцепилась в колени Кощея еще сильнее прежнего.
– Будто я нуждаюсь в наблюдателях, – поморщился тот и потер висок. – Ты, птенец, сидишь на ветке и сиди себе. Радуйся, что высоко и тянуться мне за тобой лень.
Влад аж каркнул от этих слов.
– А ведь злокозненная черная птица правду сказывает, – все так же спокойно произнес Кощей, обращаясь к Настасье. – Кем бы ты была у Годиныча в тереме? Бабой далеко не боярских кровей. А я сделал бы тебя царицей.
Настасья принялась волосы на голове рвать – одной рукой, второй еще сильнее в ногу названного суженого вцепившись. Кощей с тяжелым вздохом выслушал и про «сокол мой ясный» и про «свет в оконце»; пальцы, в штанину вцепившиеся, оторвал и проронил:
– Оставь в покое волосы, мне жена с тонкой косицей без надобности.
Влад снова каркнул. В сердце словно каленая стрела вошла. Эдакую змею подколодную в царицы? Не бывать такому! Неважно сделалось, что Кощей ему никто по крови, а чародеев по земле много ходит, какой-нибудь в наставники да отыщется. Все неважно перед настолько вопиющей несправедливостью.
– Да как ты можешь?! – закричал он изо всех вороньих сил. – Видишь же, с кем век прожить собираешься! Зачем?!
Ничего не ответил Кощей: спиной к дереву повернулся, рукой повел, и выткался прямо из воздуха шатер, украшенный красным сургучом, черным бархатом да златом с серебром.
– Идем, – усмехнулся он, подхватил Настасью на руки и понес к шатру.
Владу подумалось: в тот же миг, как упадет за ними полог, он и сам грохнется с ветки на землю. Сердце в груди совсем раскалилось, того и гляди воспламенится и обратит ворона в феникса, однако никогда не возродиться ему из пепла.
– Не бывать тому! – выкрикнул Влад. – Не будешь ты с ней счастлив, Кощей! Погибнешь!
На краткий миг показалось ему, будто докричался, объяснил. Кощей на землю Настасью поставил, обернулся. Глаза нечеловеческими у него сделались, запылали синим огнем, а затем прямо средь ясного дня засверкало, раздался раскат грома, сорвалась ветвистая молния и ударила по дубу, да только не по нему самому, а угодила в ворона. Вроде бы и случилось все за одно мгновение, но то, как несется на него небесное пламя, Влад разглядел во всех подробностях, даже подумать успел: «Ну и пусть. Чему быть, того не миновать».
Огонь опалил бы его, пеплом разметал, не оставил бы ни косточки, однако Влад не ощутил ни боли, ни жара, только испугаться и успел. Белая вспышка ослепила на мгновение, а потом прямо перед глазами возникла преграда из синих и серебряных искр, отразила молнию. Отскочила она, ударила в грудь Кощея, пошатнулся тот и как подкошенный повалился на землю.
«А Настасья цела. Лучше бы ее!» – мелькнуло в голове у Влада. Он застыл на ветке, не в силах даже дышать, лишь смотрел на распростертое тело и слушал.
– Действительно змея подколодная, – прошептал Годиныч. – Что ж, отвязывай меня, – сказал он уже громче, – все равно делать тебе больше нечего.
Настасья вздохнула, поглядела на шатер, подняла валявшийся недалече обломок меча Годиныча – к мечу Кощея, видать, прикасаться побоялась – и подошла к дубу. Только она примерилась к веткам – те вздрогнули и сами расступились, выпустив пленника.
– Знаешь, – сказал Годиныч, отойдя от дерева и потирая руки, – был я в граде стольном Константинополе, дивился на храмы высокие с золочеными куполами. Привечали меня люди святые, рассказывали о вере в единого бога: предал его на мучения и смерть один из учеников, а меня еще хуже – жена! – С этими словами выхватил он из рук Настасьи обломок меча и остаток клинка вогнал ей в живот. Вскрикнула Настасья и кулем на землю рухнула.
В тот же миг спало оцепенение с Влада.
Годиныч глянул на шатер, хмыкнул и направился к Кощею. Тут уж Влад не выдержал, сорвался с ветки, сделал круг и бросился Годинычу в лицо. Тот вовремя отпрыгнул и рукой закрылся.
– Не смей! – закричал Влад.
Годиныч кинулся было к Кощееву мечу, но передумал.
– Жаждешь падалью полакомиться, птица черная? – рассмеялся он. – А и лакомись на здоровье, мешать не стану, – и направился к своему коню.
Тот не убежал, топтался между озером и лесом, затравленно кося глазом на вороного жеребца Кощея.
– Ах, хорош! – Годиныч цокнул языком, вороного разглядывая, и было сделал шаг в его сторону, но передумал. – Хозяин твой мертв, собственным нечистым колдовством сраженный. Значит, мне теперь о тебе заботиться. Не обижу тебя, богатырский конь, коли станешь служить мне верой-правдою.
Вороной выгнул шею, всхрапнул, оглядел Годиныча с ног до головы и оскалился. Зубы у него оказались вовсе не лошадиные, а волчьи, глаза же вспыхнули, словно угли.
– С другой стороны, – произнес Годиныч, – от коня врага не жди блага. Оставлю тебя здесь на расправу волкам, – повернулся и быстро-быстро побежал, только каблуки засверкали, к своему коню.
Влад мог бы догнать его, клюнуть в темечко, но не захотел. Себя в смерти Кощея он винил всяко больше, нежели этого богатыря с насквозь прогнившей душой.
– Прости меня, – обратился он к Кощею, – если б мог, всю кровь отдал бы до единой капли, только бы ты ожил.
Вначале Влад решил, будто ему почудилось: грудь шелохнулась. Подпрыгал ближе, прижал голову к коже напротив сердца и ощутил неровный, словно неуверенный, стук.
– Почто мне кровь твоя, птица злокозненная? – прошептал Кощей, пока не открывая глаз. – Воды принеси напиться.
– Я мигом! – воскликнул Влад, не веря собственному счастью, и бросился к ручью. Впервые пожалел, что человеческое тело в тереме почивает. Сейчас перекинуться бы! В ладони воды много больше войдет, нежели в птичий клюв, однако делать нечего.
Носился Влад до самого заката от распростертого на земле Кощея до ручья и обратно. Усталость ощутил, лишь когда тот приподнялся на локте.
– Довольно, – произнес Кощей, и у Влада тотчас кончились все силы, словно не воду носил, а питал того собственной душой. Лапы подогнулись, но он вовремя взмахнул крыльями, удерживая равновесие.
– Устал? – поинтересовался Кощей равнодушно.
– Нет, – хрипло прокаркал Влад. Казалось, немощь, сковавшая недавно человеческое тело, переселилась и в птичье.
– Тогда перебирайся на плечо и пойдем. Охота мне посмотреть, какие гадости ты устроил, – велел Кощей, и Влад не решился перечить.
Крылья не подвели, но голова закружилась. Когтями в плечо слишком сильно вцепился, боясь упасть, и, похоже, пропорол вместе с одеждой и кожу. Кощей лишь фыркнул на это.
Глава 3
Раньше Влад и подумать не мог, будто человек способен так смердеть. Стоило приблизиться к телу Настасьи, отвратный запах испражнений забил нос. Обрубок меча по-прежнему торчал из ее живота, вокруг натекла зловонная темная кровь, казавшаяся черной. Влада с плеча Кощея словно невидимая сила сняла и под ближайший куст бросила.
– Давно на свете живу, а ни разу не видел, чтобы вороны клювы воротили от падали, – заметил Кощей. Голос хриплым и злым показался, смешок ударил в спину, будто камень.
– Послушай!.. – взмолился Влад.
– Уже наслушался тебя вдосталь, помолчи, – проворчал Кощей и оборотился к лесу: – Покуражился я здесь, прими же молодые кости и не держи зла.
Как только договорил, разверзлась под Настасьей земля, вобрала тело да впитала кровь. Владу почудилось, будто повис в воздухе звериный вой, но тотчас стих. Прямо перед Кощеем закружился небольшой вихрь, положил траву, а пыль поднял. Не прошло трех ударов сердца – очутился возле него старичок, волосами заросший, бородой до пят достающий, в облачении из веток и листвы.
– Щедрый подарок, – проговорил он, скрипучим голосом, от одного звука которого у Влада сердце замерло, а по крыльям будто ледяной иглой провели. – Молодая баба, уд узнавшая, да срок не доходившая. Ай, щедр ты, царь, на подарки.
Кощей и бровью не повел.
Старичок ему в ноги поклонился, бородой землю подмел, крякнул по-утиному и нехотя спросил:
– Может, чего нужно-надобно?
– Птенца неразумного видишь? – Кощей качнул головой в сторону Влада и приказал: – Привечай, в обиду не давай ни человеку, ни птице, ни зверю.
– Чтобы в моем лесу да на птицу вещую и оборотня сильного кто позарился? – старичок аж руками всплеснул. – Напраслину возводишь, Кощей!
– Предупреждаю.
– Мне уходить отсюда не хочется, места больно славные, а уж если сам ты за мальчишку дурного вступаешься, то… – Видимо, слова у старичка закончились, он лишь сильнее заплескал руками и замотал косматой головой. – Уф-фу-фух!..
Перья у Влада сами собой встопорщились. Карканье вырвалось из клюва помимо воли.
– Хорошо. С этим выяснили, – произнес Кощей, внимания на него не обратив. – Убийцу отпустил?
– Обижаешь, – вздохнул старичок. – Не люблю тех, кто руку на слабого поднимает. Ворог твой, почитай, третий круг уже по тайным тропам наворачивает. Сам из лесу не выйдет, эй-ей!
– Третий? – усмехнулся Кощей, Владу ничего не сказал, но протянул руку. – Самое время.
Тот взмахнул крыльями, прыгнул в воздух, аккуратно уселся на локоть Кощея, перебрался на плечо и с трудом отогнал желание спрятать голову под крыло. Если бы умел в вороньем обличие, краской бы залился от клюва до хвоста.
Старичок усмехнулся:
– Что, паря, стыдно?
– Очень, дедушка, – признался Влад со всей искренностью, на какую только был способен.
– Годков тебе сколько, птенчик?
– Когда осень в зиму ступит, перейду и я порог совершеннолетия. – Лгать Влад не решился, да наверняка и не смог бы: не в птичьем обличии.
– Угу-угу, – покивал старичок. – А силу давно ли впервые почувствовал?
Влад вздохнул.
– Смотря что считать за проявление силы, – ответил за него Кощей, прерывая поток расспросов.
Старичок снова покивал и крякнул уважительно, а потом прямо глянул ему в глаза и произнес:
– А ты, значит, не уследил, царь? Думал ждать до егошнего совершеннолетия. Эх, заигрался ты с людьми, а свое проворонил…
Влад вздрогнул – от Кощея будто повеяло зимней стужей. Он опасно сощурился и рявкнул, впервые возвысив голос:
– Сгинь с глаз моих, Леший!
Встала столбом пыль, скрыла старичка, а затем обернулась слабым вихрем, развеявшимся почти сразу.
– Теперь с тобой, – потревоженным змеем прошипел Кощей.
Влад вздохнул, готовый наказание принять, но не удержался и спросил:
– Почему замолвил за меня слово? Я думал, ты знать меня не знаешь и видеть не хочешь.
– Возможно, и не захочу впредь, – сказал Кощей. – Меньше языком молоть и клювом щелкать требовалось.
– Но я же правду сказал! – с горечью в голосе выкрикнул Влад.
– Правду?!
Кощей ухватил его за лапу, с плеча сдернул, сжал в руках, притиснув крылья к телу, – ни вырваться, ни дернуться, ни вздохнуть глубже разрешенного – заглянул пристально в глаза, и Влад понял, что и отвернуться не в силах. Взгляд Кощея снова горел синим огнем.
– Я живу на свете значительно дольше тебя, – вкрадчиво произнес тот. – Познал и горе, и науки великие, полмира прошел, остальной пролетел или проплыл. Ты в сравнении со мной даже не птенец, едва вылупившийся, а яйцо.
Влад щелкнул клювом, неожиданно легко сбросив оцепенение и не испытывая ни малейшего страха, хотя Кощею требовалось лишь сильнее сжать пальцы – и не стало бы ворона. Чуть нос не размозжил: Кощей вовремя отстранился.
– Все еще считаешь, будто я людской природы не разумею? – спросил тот, предпочтя не заметить выходки.
– Не разумеешь… – прохрипел Влад. Еще мгновение назад он боялся, а теперь нет. Сердце перестало разрывать грудную клетку, а в голове возникла мысль, окончательно примирившая с действительностью: все равно идти ему отсюда некуда и не к кому.
Кощей посмотрел на него еще некоторое время для острастки и громко расхохотался.
– Шею бы тебе свернуть! – сказал он уже не таким ледяным тоном, как раньше, и Влад понял, что гроза так и не разразилась над ним в этот раз.
– Уже пытался, и ничем хорошим это не кончилась, – буркнул он, хотя следовало бы язык прикусить и не каркать.
– Дерзкая тварь, – оценил Кощей и не рассердился. – Да разве ж я, если бы захотел, не избрал бы в жены кого получше?
Влад промолчал.
– Нельзя мне было уходить из Киева, а князь творил ради этого все возможное, на беззаконие пошел, – пояснил Кощей. – Оттого и выбрал я девку гулящую: Дмитрий мне за то сапоги языком вылизывал бы, а смотря на него, поднялось бы за меня все купечество. Мне ж Годиныч этот не ровня ни разу, я б его в путах на княжий двор привез и заставил князя устроить суд над ним, а затем и самого ответ держать. Мне даже соитие сие на руку было, поскольку понесла бы Настасья мальчонку и радовалась бы до смерти, что я принял его, зная точно, кто отец. Разумеется, сама бы она правду в тайне держала, а заодно всем киевским клушам рты позатыкала на предмет моей несостоятельности. И только ты, птица вещая, злокозненная, ревнивая, все разрушил. Знал бы, что столько гадости от тебя пойдет, не собирал бы ту чашу и не охранял бы самого все это время! Уморил бы тебя князь со своими волхвами, и поделом! – Размахнулся Кощей и швырнул Влада о землю, да только та приняла его мягко, словно перина, – даже камень, попавшийся под крыло, не покалечил.
– Я не отрицаю своей вины! – закричал Влад. – Не мог я иначе!
– Пророческий дар у мальчишки, выросшего в Киеве? – Кощей снова рассмеялся, только на этот раз зло. – Да в жизни не поверю!
– Так я и не киевлянин же! – воскликнул Влад. Ему оставалось радоваться лишь тому, что птицы не умеют плакать. Перед глазами так и вставало лживое лицо Настасьи. Собственной слабины Влад не вынес бы уж точно. – Ведь говорил я, какого рода-племени! А ты… не слушал?
– Неважно, – отмахнулся от него Кощей. – Может, и хотел ты как лучше, но защиту мою против меня же обратил, а планы порушил. Правда, потом помог, но вот за это я тебя и не трону. Не попадайся на глаза больше – не помилую! – Развернулся он, вскочил на коня, так дал ему шенкелей, что вороной аж присел, а затем прыгнул вперед да почти сразу же исчез из виду.
Влад сам не понял, как в небо сорвался. Он летел быстрее стрелы и видел многое. Видел: Кощей настиг Ивана Годиныча и в короткой схватке отсек тому голову. Видел пожар в Киеве – то горели ладьи с серебряными боками, не под парусами по морю-океану ходившие. Видел дружинников княжеских, ломавших двери в Кощеев терем. Долетел Влад до оконца в свои покои, а ставни не просто закрыты – заколочены, и в доски натыканы острые гвозди.
«Вот и возмездие, – решил было он, – теперь мне не только к Кощею не приблизиться, но и не стать больше человеком».
Собрался уже обратно в лес лететь (нехорошо птицам в городе, за ради лишь развлечения всякий может бросить камень или стрелой убить), да отворилось соседнее оконце. Нянька в него высунулась, помахала красным платком. Влад влетел в терем, не задумавшись ни о силке птичьем, ни о том, откуда нянька прознала о его личине, кинулся к своему человеческому телу. Тотчас растворился ворон в воздухе, а сам Влад глаза открыл.
Нянька присела рядом, помогла голову поднять и чашу к губам поднесла.
– Зря ты во плоти не перекидываешься, – прошамкала она едва слышно, только по губам слова разобрать и вышло. – Умеешь же.
Влад качнул головой.
– Умеешь, – настаивала нянька, – но ленишься. Лучше подумай о том, что, если бы я не впустила, мыкался бы птицей три дня, а потом тело бы твое бездушное умерло, а после погребения – и ты сам.
Влад вздрогнул.
– Откуда тебе знать, нянюшка?
Та лишь фыркнула.
– А кто тебя растил, от колдовских взглядов волхвов княжеских прикрывал, как думаешь? Я из-за тебя только и живу в Киеве вот уж скоро полвека.
– Но мне и восемнадцати нет… – возразил Влад.
– Как будто это что-то меняет, – проворчала нянька. – Ты пей, пей. Питье терпкое, на травах настоянное, силы вернет, потраву из крови выгонит. А что до полвека, то нашелся один… Вещий. В избушку ко мне явился и сказал: «Пройдет тридцать лет и три года, отдам сына третьего, младшего, киевскому князю. Ему щитом быть тому, кто Русь-матушку от скверны византийской сохранит. Даже если придет та на Русь, все равно наша брать будет: сами ее исказим, а не наоборот, как ворогами задумано. Так вот ты его и храни, пока в силу не вступит».
Влад чуть питьем не подавился.
– Олегом его звали. Слышал, поди?
– Еще бы не слышать, – прошептал он и все же закашлялся. Припомнилось тут, как он с Кощеем повздорил, и стало на душе горько и муторно.
– Чего побледнел, соколик? – фыркнула нянька.
– Какой я тебе, нянюшка, соколик? Сама же видела: птица черная, злокозненная, лишь гадости делать гораздая, – проговорил Влад.
– Кто ж тебе сказал чушь такую?
– Тот, кого я невзначай обидел.
– Как рассорились, так и помиритесь, – сказала нянька уверенно и рукой махнула. – Ты спи лучше и запомни крепко: летать тебе теперь только во плоти можно, чтобы по желанию в человека оборачиваться, иначе беды не миновать: сам погибнешь и всех, кто тебе дорог, сгубишь следом. Не я же ставни затворила и заколотила, сам понимаешь. Волхв княжий приходил, почувствовал что-то, змей подколодный.
– Не умею, нянюшка.
– Зато знаешь, – с еще большей убежденностью ответила нянька и положила костлявую руку ему на грудь напротив сердца. – Вот здесь ведаешь.
Хотел Влад возразить, да не успел: глаза сами закрылись, и сон завладел им без остатка. Ничего на этот раз он не видел, никуда не летал. Окружала Влада лишь тьма кромешная: теплая и ласковая.
Долго болел Влад, да тело молодое и отвары нянькины поставили его на ноги. Через месяц снова стал брать меч в руки, еще через два – одерживал верх против трех поединщиков. Глядя на это, князь опять разговор о вступлении в дружину завел, но Влад на этот раз не говорил ни «да», ни «нет», твердо решив уйти из Киева, дождавшись праздника совершеннолетия. Только перекидываться во плоти у него так и не получалось.
– Птицей призрачной сколь угодно по чужим снам летай, а в Явь не лезь! – каждый раз напутствовала его нянька. – Призрачное тело тебе вовсе не для этого мира дадено.
Со снами тоже не все хорошо было. Князь и в грезах ночных власть свою укрепить мечтал, хотел стать таким же, как император византийский, строил коварные планы по ослаблению больно вольнодумных бояр да вел расчеты по прихвату денег у купцов зажиточных. Бояре больше о собственной мошне пеклись, до самого Киева не было им никаких дел. К волхвам Влад лезть опасался. Кощей же его словно отшвыривал от себя: стоило Владу, находясь во сне, о нем лишь подумать, просыпался тотчас с больной головой и сосущей пустотой в груди.
С оборотничеством не выходило у Влада вообще ничего. Сколько раз нянька над ним потешалась, заставая, как он кувыркался через голову!
– Ты ж не волк, а птица! – повторяла постоянно. – Сказки вспомни: ударился сокол оземь…
– И набил шишку, – с этими словами Влад поднимал со лба челку и показывал темный синяк. Нянька тотчас кидалась замазывать кровоподтек чем-нибудь жирным, темно-зеленым и пахучим.
– Глупый, – упрекала после. – Он же из птичьего обличия в человеческое оземь кидался, а не чтобы перьями обрасти.
* * *Прошло несколько месяцев. Жаркое лето сменилось золотой осенью, затем зарядили дожди, с каждым разом становившиеся все холоднее. Листья с деревьев облетели, превратив голые веточки в переплетения черных нитей паутины чудовищного паука. Небо заволокло тучами, через них едва-едва просвечивал солнечный диск. Ночи становились все длиннее. В день Владова совершеннолетия выпал первый снег, а мороз сковал землю.
– Вот ведь угораздило родиться в предзимье, когда все живое умирает и засыпает, к холодам готовясь, – ворчал князь, в шубу соболью наряжаясь. Он мог бы закатить пир да тем и ограничиться, однако традиции соблюдал: то ли по собственному почину, то ли отец Влада наказал провести ритуал по всем правилам, наверняка припугнув чем-то.
– Чужак, – вторил князю дородный боярин с бородой по пояс. – У нас по большому счету все весной нарождаются, аккурат опосля Купалы, а этот – в глухой час Кощеев.
Не то чтобы Влад нарочно подслушивал эти разговоры, просто так выходило. То ли случайно, то ли волхв какую порчу навел.
Наверное, раньше, год или более назад, Влад расстроился бы, постарался бы выслужиться, хоть как-нибудь стать «своим»; может, даже пошел бы в дружину. Ведь не врагом для него был князь, да и бояре – тоже. Дружинники старые, много битв прошедшие, ратному делу обучали, волхв младший – грамоте и счету, еще и о давних временах рассказывал. Не считал Влад их чужими для себя, а они его – да, и с каждым годом все явнее. Только слишком многое стряслось с ним в последнее время. С тех пор как разругался Влад с Кощеем, поселилась под сердцем у него глухая тоска. Все опостылело, словно проклял кто (возможно, действительно проклял).