- -
- 100%
- +
— Если не знать физику, всё выглядит как магия, — Даниэла поджала губы.
— Магия слишком широкое понятие в вашей культуре, и называть так пустонию — оскорбление! Самые крупные частички пустонии человечество обнаружило лишь в конце двадцатого века и до сих пор не смогло ими овладеть!
— Что за частицы?
— Вы называете их «кварки», — Аспергиус указал на золотые искры, летающие вокруг его рогов.
— Я знакома с историей настоящего, прошлого и будущего, но никак не с квантовой физикой. Я не помню, что такое кварки…
— Самая крупная частица пустонии, которую видят даже такие, как вы.
— Что-что прости? — девушка угрожающе хрустнула пальцами и ласково улыбнулась, однако взгляд её был отнюдь не дружелюбный.
— Н-ничего… Ты особенная для меня, ты же знаешь это, ха-ха? Я абсолютно точно не имел в виду тебя! — он нервно потёр копытца, — Если тебе так удобнее, то называй это хоть магией, хоть алхимией.
— Допустим, — она наконец встала и взяла из шкафа тоненькую книжку, — Тогда, есть ли ограничения у твоих сил, раз ты так стремишься экономить?
— Есть. Представь, что я экзамен.
— Хм.
— И каждое искажение — это ученики, которые меня решают. Мне нужно, чтобы все написали тест на отлично, но на то, чтобы двоечник угадал все ответы и решения, потребуется больше моих сил — возможно, мне даже придётся захватить его разум и отвечать вместо него. С отличником проблем меньше — достаточно чтобы строгая учительница Даниэла заметила, что он мыслит неправильно, и отличник вернётся к изначальному курсу.
— Откуда у тебя вообще появилось представление об экзаменах?
— Я… ну… часто наблюдал. У людей жизнь разнообразнее, чем у нас, — на миг он будто затерялся во воспоминаниях, но затем сразу вернулся к норме, — Всего десять известных мне видов искажений и самые серьёзные из них появляются крайне редко.
— Сколько максимально ты сможешь исправить самых слабых и самых сильных искажений одновременно?
— О-около шести сильных или сто слабых… — Аспергиус напрягся, увидев, как Даниэла задумалась о чём-то. На её лице отображалось, что она делает тонкий расчёт.
— Если каждый месяц количество искажений увеличивается на один, а сейчас уже три, то к маю ты уже не будешь справляться, если одновременно появятся шесть сильных искажений.
— Такое вряд ли произойдёт…
— К концу года будет уже пятнадцать в день. К 1697-му — двадцать семь. К 1700-му — больше шестидесяти. И моя помощь ограничена. Такими темпами дожить до смерти уже проблема… — Чем больше Даниэла говорила, тем больше захлопывала для себя крышку гроба. Она всё ещё не забыла, что в течение пары лет заболеет чем-то. А ведь если не найти выход из ситуации, то и её милые сёстры, а также непутёвый отец тоже пострадают.
— Ну, мы придумаем что-нибудь, верно? Хотя, конечно, тебе меня не жалко, всё равно, что я умру, да? Но ради себя и своей жизни подумай об этом. В твоих же интересах… да?
Аспергиус ушёл, а Даниэла уже не могла ослабить гнетущие мысли.
«Что я могу? Что я вообще могу, кроме того, чтобы присматривать за Брюсом? А ведь уже это неплохо… после свадьбы надо держаться к нему поближе и присматривать. Может, обнаружу что-то. Вскоре после свадьбы он уйдёт в поход на Азов и мы долго не увидимся. Если что-то произойдёт, то я не узнаю. Тогда, может мне просто… последовать за ним?»
Тем временем в Лондоне, в одной книжной лавке, две кружки горячего чая распивала пара пожилых людей, шепча сплетни о пропавших чёрных платках с Вестминстерского аббатства.
※※※
Несмотря на то, что Рождество они отпраздновали еще в конце декабря, всегда было приятно погулять на январских гуляньях в городе, однако Устинью хватило на пару — тройку дней активных выходов и её внутренний заряд иссяк. Поэтому все оставшиеся дни она провела за чтением, запершись в своей комнате.
До свадьбы сестры ей особенно хотелось погрузится в атмосферу романтики. Свадьбой начинаются романы по контракту, и ей же заканчиваются любовные романы. Рукописные заметки о любовных похождениях знатных дам передавали из рук в руки и копировались вручную. Устинья сделала себе копии всех известных бульварных романов, гуляющих по городу.
В целом, те, кто их читал, в этом не признавались. Устинья же была уникумом — она читала и не скрывала.
Читая книги, она научилась многое подмечать. И иногда ей казалось, что старшая сестра немного изменилась. Обычно она была более капризной и, пусть и великолепно владела этикетом, за глаза всегда могла осадить любого.
— Сестра так изменилась, потому что влюбилась в этого Брюса? — спрашивала она сама себя, закрывая половину лица книгой.
— Она просто… повзрослела, — отозвалась Авдотья, сидящая на полу как тень, — Было бы странно, если бы Марфа никогда не менялась.
— Думаешь?
— Думаю, — Авдотья посмотрела на свои руки исподлобья, — Возможно, к этому привели её уроки пения. Я послала служанок разузнать, какие слухи ходят о нашем зяте, однако…
— Что там, что там?! Надеюсь, что-то интересное! Тогда мы расскажем сестрице и у неё будет преимущество в супружеской жизни!
— Не перебивай меня, — прокашлялась Авдотья, — Так вот, его сестра, по слухам, пела как ангел. Возможно, Марфа именно поэтому уже которую неделю мучает наши уши.
— Вот как… Елизавета Вилимовна, да? Она была близка с младшими братьями?
— В слухах этого нет, но после обеда в семье Балк я в этом не сомневаюсь. Елена Юрьевна очень много говорила о ней… Кажется, она тяжело пережила её потерю.
— Да-а-а, — Устинья отбросила книгу, раскинув руки в стороны, — Тогда что уж говорить об остальных? Тогда получается, едва подошёл конец семейного траура, как царь сосватал его. Дуняша, как думаешь, Якову Вилимовичу искренне понравилась сестра?
Авдотья ответила не сразу:
— Думаю, что да, — она отложила пяльца с иголкой и сложила руки перед собой в молитвенном жесте, — Я буду молится Богу, чтобы она была счастлива с ним.
— Я с тобой! — Устинья подсела к ней и села в ту же позу напротив, — Скоро уже она пойдёт под венец. Дай, Господи, чтобы всё прошло благополучно!
— Да будет так.
※※※
В Грановитой палате Кремля проходило награждение по результатам пребывания в Поморье. Брюс с соратниками помогали воеводе Апраксину со строительством судоверфи в Архангельске, закладке первых кораблей, за что удостоились повышения.
Пётр Алексеевич и его брат Иван Алексеевич восседали на двойном серебряном троне. Пётр был полон сил и юношеской энергии, в то время как братец выглядел болезненно. Он был похож на лик с иконы своими охровыми щеками и большими печальными глазами.
Пока думный дьяк зачитывал указ о награждении и пожаловании чинов, Яков успел пару раз тайком зевнуть. Голос у дьяка был монотонный и тягомотный, и Пётр сам еле сдерживался от зевка.
Были приглашены командиры как иностранных, так и русских войск.
Ещё на обратной дороге в Москву Пётр обмолвился, что официально присудит чин. Якова коллеги уже называли майором, и отношение было соответствующим, однако сам он отнекивался до последнего. Дело было не в том, что он такой скромный, нет. У Его Царского Величества переменчивый характер, поэтому неизвестно, как бы он отреагировал на слухи. Мог и посмеяться, и наказать всех за то, что позволили их распускать.
Семья гордилась его успехами, однако никто лучше него не знал, что кроется за маской царя. Стоит признать, относился Пётр Алексеевич к нему и правда хорошо, даже по-братски. В армии вёл себя просто, однако всякий намёк на пренебрежение в официальных кругах пресекал. Гостил у него дома и выпивал, однако уже завтра мог отдать жёсткий приказ.
В современности это назвали бы «отличное разграничение личной жизни и работы», однако Брюс таких терминов не знал.
— Майор Брюс, подойдите для вручения указа.
Пётр лично вручил ему в руку бумагу, подписанным двумя царями. Помимо официального присуждения чина, ему также полагалось увеличить годовое жалование.
— Пойдёшь в составе сухопутного отряда[1]. Мой учитель объяснит всё. Скоро с купцами прибудут твои приборы, — прошептал царь, похлопав его по плечу.
— Я уже говорил с генералом Гордоном. В каких числах ждать привоза, милостивый мой государь?
— После свадебки-то твоей точно прибудут. Ну, жди-с, устрою я тебе веселье!
— Ваше Царское Величество, пощадите. — Брюс вежливо поклонился Петру и, пока никто кроме царя не видел, тихо рассмеялся в кулак. После же подошёл к Ивану Алексеевичу и отдал стандартный этикетный поклон.
За ним наградили ещё людей. Например, Тиммермана, Вейде и Виниуса — все это были заморские инженеры из Кукуйской слободы. Братца Романа тоже порадовали — он стал капитаном, торжественно получив под своё командование роту Преображенского полка. После церемонии было устроено знатное застолье.
Иван Алексеевич ушёл, а Пётр снял с себя придворные мантии и присоединился ко всеобщему веселью. Яков и Роман успели выпить со всеми по кругу, через руку, через голову и даже через ноги.
В какой-то момент братья разделились и болтали каждый со своим кругом людей.
К Якову подходили и те, кого он видел, но имени не помнил. Они поздравляли его либо с искренность, либо с завистью. Майор каждому отвечал с улыбкой.
Позже подошёл Фёдор Юрьевич Ромодановский. С Главой Преображенского приказа они иногда общались, можно сказать, приятельствовали. Как родственник Петра Алексеевича, Фёдор Юрьевич имел особый статус.
— Поздравляю Вас.
— Премного благодарен.
— Пётр Алексеевич крайне доволен Вами, так что не посрамите это доверие.
— Я буду предан царю до гробовой доски, — он чуть склонил голову, приложив кулак к груди.
— Ясно-преясно. Давайте как-нибудь выпьем с Вами, Яков Вилимович, заезжайте в гости, — Фёдор Юрьевич растянул уголки губ в подобие улыбки, по-прежнему выглядя как тигр, сбежавший из клетки и лишь притворяющийся цивилизованным, — За Ваше здоровье. Надо поприветствовать нашего нового капитана, я откланяюсь, — он протянул штоф с водкой перед собой.
— И Вам здоровья, — Яков чокнулся с ним, залпом осушив стакан.
Вечером Брюс вернулся в особняк. На входе он сразу встретил своего старого дядьку Никифора. Андрюшка следовал за ним на приём и сопровождал обратно.
— Вам приготовить воду?
— Нет, — Брюс стянул платок с горла и отбросил его в сторону, — Тазика для ног хватит. Я крайне устал.
Андрюшка убрал все его церемониальные предметы обратно в шкаф и пошёл к себе. Старик же спросил, забирая его верхнюю одежду:
— Куда Вам его поставить?
— В мой кабинет.
— Вы снова будете спать в кабинете?
— Много неразобранных писем, надо будет дать ответ царю.
— Не бережёте Вы свое здоровье, Яков, родненький… Будете ли Вы вести себя также, когда здесь поселится Марфа Андреевна?
Брюс тяжело вздохнул, бросив задумчивый взгляд в сторону:
— Принеси воду и ложись отдыхать. Ты стар, надо беречь своё здоровье.
— Пререкаетесь… Понял Вас, — старик покачал головой и пошёл греть воду.
Брюс же вернулся в кабинет. На столе у него лежала не гора писем, а иностранные книги, научные изыскания и… сонники. Увидев весь этот беспорядок, он снова вздохнул и медленно принялся разбирать всё.
«Торжество через несколько дней, а я так и не нашёл решения.»
Кошмары сводили Брюса с ума. В этих снах он видел тёмное небо, бесконечные тела, кровь, а ещё странные высокие башни, сделанные из куска неба, и огромные летающие тарелки из металла. Ещё он видел одну женщину. Он не мог разобрать черты её лица, однако с Марфой Андреевной они были чем-то похожи. Увидев будущую жену вживую, Брюс, пусть и не показал этого, немного испугался. Раньше он видел только ее портрет, и таких чувств у него не возникало.
Она, несомненно, красива и умна, но всё же незнакомка. Однако почему-то он чувствовал с ней невероятную близость и манию. И порой говорил такие вещи, что сам удивлялся, как мог так бесстыдно заигрывать с женщиной. Яков считал себя добропорядочным и честным мужчиной, поэтому подобные «бзики» его доводили до трясучки.
«Всё эти чёртовы кошмары», — часто бормотал он.
В первую такую ночь он проснулся раньше обычного и долго смотрел на осколки вазы, которую его отец подарил матери на день рождения. С тех пор Брюс каждую ночь запирался в кабинете и никому не открывал.
А пару недель назад он вообще испугался за свою жизнь. На утро ухо его было разодрано, а на столе валялись клочки волос вперемешку с кровью.
— Неужто приступы дошли до того, что я стал калечить себя? — он прижал израненное ухо и глубоко вдохнул, стараясь привести себя в порядок. Вообще-то, он жутко тревожный. Обычно нужно держать лицо, поэтому всё, что нельзя сказать, скапливалось в мыслях и в какой-то момент стало похоже на свалку.
— Лучше умереть, чем искалечить жену в брачную ночь… — он глухо застонал, впечатавшись головою в стол, — Какой позор! Может, мне просто не спать? Точно, дождусь, пока она заснёт и уйду в кабинет, а на утро проберусь обратно.
В последние дни страх того, что его возненавидит жена сразу после свадьбы был сильнее, чем радость от повышения.
И рассказать никому нельзя — подумают, что прокляли или чего хуже. Отвращения от сослуживцев не избежать.
— Буду избегать её как можно дольше. Сейчас ещё и к походу подготовку вести, так что у меня есть вполне себе веские оправдание…
В этот момент в кабинет постучали. Зашёл старый дядька с деревянным тазом, наполненным горячей водой.
— Грейтесь, Ваша милость. Добрых Вам снов.
Яков хмыкнул:
— И тебе, Никифор Степанович, и тебе.
[1] См. глава 2
ГлаваVII. Лодочка, везущая влюблённых
Двадцать четвёртого января должно было состояться пышное празднество длительностью в три дня.
Даниэла заранее знала, что как невесте ей придётся принять посвящение грустью: не есть, когда другие едят, и смотреть на ароматные блюда на столе молодожёнов с равнодушным видом. До слияния разумов её это не смущало, однако сейчас, зная, что можно по-другому, она крайне противилась.
Лизонька бы не выдержала такого испытания и, вероятно, именно поэтому как-то обмолвилась, что замуж не пойдёт и останется с матерью в качестве её «трости, чашки чаю и воды перед сном».
Перед свадьбой у Даниэлы был небольшой девичник в узком семейном кругу: ей было лень звать кого бы то ни было. До «слияния точек входа» она была более своенравной и так и не обзавелась добрыми друзьями, а те, с кем была знакома, представляли из себя выскочек — сейчас бы Даниэла описала бы их как прыщи, неожиданно появившиеся на лбу перед важной встречей.
Наконец, наступило муторное и одновременно волнительное утро: омовение, причёска, макияж, платье. Из-за внезапной тянущей боли в животе Даниэла так и не смогла позавтракать, поэтому её сразу одели в белую шёлковую рубаху.
— Государыня, какое платье наденете? — старшая служанка поднесла к ней красный сарафан.
— Это или это? — Соня подняла руки повыше, удерживая зелёный.
Первые два дня все гости, включая жителей Кукуя, должны были ходить в русских нарядах, и уже на третий переодевались в «немецкое платье». Так что сейчас стоял выбор между двумя сарафанами: один расшитый золотом, красного бархата, а второй тёмно-зелёный парчовый, расшитый жемчугом.
— Второй.
— Вы красивая в любом платье, они все Вам очень к лицу, — Соня льстиво улыбнулась, как котёнок подставив голову под ладонь Даниэлы.
— Хм.
Когда девочки приготовились красить её, и уже поднесли белила к лицу, Даниэла загородила ладонью чужую руку.
— Не клейте мушек, — оттолкнула она шкатулку с шёлковыми чёрными точками. Ей теперь казалось противным клеить что-то жирное и круглое на кожу.
— Как же…
— И макияж попроще, — Даниэла не хотела быть накрашенной в модном нынче у боярынь стиле — густые чёрные брови, белое лицо и ярко-красные румяна.
— Будет Вам!
— И всё же не стоит.
Около девяти часов её встретил целый кортеж из карет и саней. Вначале ехал Пётр Алексеевич на коне и его приближенные, в том числе Ромодановский и Гордон. Сразу за ними в строй должны были войти молодожёны и сесть по каретам — по отдельности, разумеется. Даже если они ехали в соседних каретах, лично увидеться с Яковом получится лишь на венчании в первый день и на общем празднике в третий, когда принцип разделения мужчин и женщин больше не нужно будет соблюдать.
Основное торжество проходило в доме Гордона, бывшего начальника Якова Вилимовича, так сказать. Его каменная усадьба являлась ориентиром по району, примыкая с запада к Хапиловской улице.
У Гордона и церквушка своя имелась, однако он был католиком и православное венчание там проводить было нельзя.
Пока шли гулянья перед венчанием, Даниэла попросила Соню припрятать для неё немного еды. Служанка сначала сопротивлялась — мол, как же так, а что, если дурная примета сбудется, но, увидев стоическое выражение госпожи, сдалась.
— Я скажу, что отведу Вас поправить прическу и платье. У Вас будет около получаса.
— Благодарю, Сонечка.
— Не стоит… Чувствую, что делаю нечто противозаконное. Государыня, прошу, простите меня за трусость.
— Ничего. Ты просто ещё слишком мала для того, чтобы правдоподобно врать. Я тебя научу.
— А?..
Даниэла вышла с Соней из зала и спряталась в укромном углу между двумя лестницами. Здесь стража не стояла, а если кто и ходил, то заметил бы её, сильно-сильно присмотревшись.
Достав из закутка сочное утиное бёдрышко, невеста начала отщипывать от него по кусочку и класть в рот. Где-то на середине этого процесса её накрыла большая тень. Даниэла подняла глаза и ничуть не удивлённая произнесла:
— Мы не должны видеться, Яков Вилимович.
— Дорогая невеста, кто сказал, что я пришёл искать Вас? — Брюс хихикнул, доставая из-за пазухи небольшую флягу, от которой пахло анисом, — Ешьте быстрее, пока Пётр Алексеевич Вас не заметил.
— Хочу дать тот же совет, — Даниэла шустро дожевала мясо, всё это время глядя на Брюса. После того, как он выпил, жених развернулся к ней спиной и стоял на шухере. — Вы разве не скажете мне, что, наевшись, я привлеку порчу на наш союз?
— Любую порчу можно снять. Не едят лишь мертвецы и болезные, так что кушайте лучше. Ваш голодный обморок — вот настоящее несчастье.
Когда Яков увидел вдалеке встревоженную Соню, он оттолкнулся от стены и молча вернулся в мужской зал.
Служанка чуть ли не в слезах пробормотала:
— Всё нарушили! Какой ужас, не привлечёт ли это к вам беду?.. Что Яков Вилимович вообще здесь забыл?
— Водку пил. Анисовую, — холодно ответила Даниэла, наблюдая за тем, как бледнеет лицо девчушки.
— Ах! Что же творится то! Признайтесь, государыня, Вы сговорились с Яковом Вилимовичем?!
— У нас одна мозговая клетка на двоих.
— Ч-что это значит? Какая клетка?!
Даниэла усмехнулась, ткнув её между бровей:
— В твоей маленькой головушке слишком много мыслей, остудись.
※※※
Венчание прошло в Богоявленском монастыре по православным традициям. Все это лишняя формальность, так как молодожёны были лютеранами, однако раз царь возжелал — что уж сказать.
— Господи Боже наш, славою и честью венчай их! — воскликнул священник, передавая золотой кубок, наполненный красным вином.
Венцы над головой им держали Авдотья и Роман. Кстати говоря, Даниэла впервые видела этого деверя — он был словно неуловимый шпион, умудряясь пропустить все предсвадебные семейные встречи.
Роман был высоким и здоровым мужчиной, похожим на медведя. Особой элегантности, присущей братьям, в нем не было. Но выделялись его пронзительные глаза, обрамлённые поистине длинными ресницами, и красиво очерченный рот с чётко выделенным луком купидона.
Пока Даниэла тайком разглядывала его во время троекратного хождения, Роман тоже взглянул на неё и кивнул. От него прямо-таки веяло простотой и надёжностью.
После произнесения клятв невеста упала на колени перед мужем, склонив голову с непроницаемым выражением лица.
«Если останутся синяки, это будет на совести Бога или священника?»
Яков помог ей подняться и далее они поклонись ещё пару раз — родителям, в числе которых сейчас числился и сам царь, гостям и священнику. Поэтому, вернувшись в покои на ночь, Даниэла чувствовала, что спина ноет невозможно.
Второй день празднования был таким же быстрым — для Даниэлы всё пронеслось как одно мгновение. В этот раз её обхаживала Елена Балк и Катерина Васильевна, поэтому тайно перекусить днём не вышло. Для неё собрали маленький шведский стол в покоях, однако у Даниэлы опять разболелся живот и она съела на два комариных укуса, после чего уснула.
В третий день они с Яковом официально сели за один стол. Пётр Алексеевич активно призывал гостей пить до дна и всячески дразнил приятеля:
— Яшка, терпи! Терпи и будет тебе счастье!
— Пётр Алексеевич, как я могу? — усмехался Брюс, чокаясь бокалами, но не отпивая из своего.
Даниэла же перекинулась парочкой фраз с отцом и новыми родственниками. Роман разговаривал также, как и выглядел — прямолинейно. Однако девушка не могла не вспоминать его письма Якову со слёзной мольбой замолвить за него словечко перед Шереметьевым, а то его распотрошат на маленькие бульонные кубики из-за строительства особняка.
— О чём думаете?
— О великом, Роман Вилимович.
Деверь хохотнул, делая глоток медовухи:
— По остроумию Вы не уступаете супругу, оказывается.
— Благодарю, — Даниэла улыбалась, элегантно сложив руки ниже пояса. Она старалась не подавать виду, что зрение у неё понемногу размывается. В чёрно-белые тона для неё окрасился большой зал в особняке Гордона, и гости в праздничных нарядах, и даже муж.
— Готовы ли Вы к тому, что мой братец будет в отлучке по нескольку месяцев, а то и лет кряду? — продолжал спрашивать Роман, — Женщины — трепетные создания, не боитесь ли проводить столько времени в одиночестве?
— Пока Бог присматривает за нами, наши сердца всегда найдут друг друга.
— Вы не подумайте, я не хотел Вас обидеть… Елизавета, сестра наша, тосковала всегда сильно. И Яков Вилимович пусть и не говорит об этом, но я знаю — винит себя. Когда он был в Архангельске, она заболела и скончалась за пару дней до его возвращения… Мы тогда должны были праздновать именины братца, а в результате шили траурные платья.
— Вы ни капли меня не обидели. Уверяю, я всегда буду рядом с мужем.
Роман широко распахнул глаза. Такие дерзкие и уверенные слова от хрупкой девушки ему слышать было неожиданно, однако он явно обрадовался.
— Если так, то благодарю. Союз будет крепким. Желаю счастья Вам да защиты божьей.
— Искренне принимаю и буду беречь Ваши пожелания, — Даниэла резко повернулась, будто услышав что-то, и быстро откланялась перед Романом, — Прошу меня простить, надобно удалиться.
А затем торопливо ушла. Спешила она вовсе не помочь, а сесть в укромный угол, пока тёмная пелена не заволокла её разум. Соня и служанка Устиньи, ожидающие в коридоре, сразу заметили бледное выражение лица госпожи.
— Что с Вами?! Марфа Андреевна!..
— Тш-ш. Принеси мне поскорей фруктов и воды. Я буду в покоях новобрачных, — на ходу отдала приказ Даниэла и одновременно с этим начала ослаблять шнуровку корсета. Обычно она могла в ним ходить, но сейчас из-за него ей стало трудно дышать, на лбу выступил холодный пот, а лицо покрыли красные пятна жара.
Стоило только Даниэле забежать в комнату, как она тут же осела вниз по стенке.
— Асп… Аспергиус, ты же здесь?
Хранитель появился мгновенно и, управляя потоками пустонии, ослабил шнуровку.
— Мэ-эй ха. (Я тут.)
— Спасибо.
— Ничего такого… ослабить платье легко, ты бы и сама справилась…
— Я не об этом, — Даниэла прикрыла глаза, дыша глубоко и тяжело, — За последние три дня искажений не было. Ты исправлял их все. Спасибо.
— Ах шу… (Ты заметила…) — он смущённо отвел глаза в сторону и почесал кончик носа, — Илиар мординас, мэ куносай. (Я знаю, что люди на свадьбах дарят подарки, но я никогда не давал тебе ничего, кроме проблем.)
— У тебя появилась совесть — это лучший подарок.
Когда в дверь постучали, Аспергиус тихо исчез. В комнату ворвалась Соня и ещё две девушки. Из-под подолов своих широуиз сарафанов они достали тарелки с яблоками и грушами, а также целый графин с водой.
— Государыня, вам точно не нужно ничего более? Я… я готова украсть для вас мясо! — Соня одновременно храбро и отчаянно стукнула себя по груди.
— Не стоит. Мне достаточно фруктов. Проследите, чтобы моё отсутствие осталось незамеченным.
«Положитесь на нас!», «Будет сделано!», «Мы их всех обведём вокруг пальца!» послышалось наперебой. Молодые девчонки убежали, а Даниэла наконец-то начала приходить в себя.
«Видимо, брачной ночи не будет… — Даниэла прикоснулась к низу живота и вздохнула, — Не вовремя вы..»