Судно памяти

От автора

Память часто сравнивают с грузом: её несут, теряют, прячут, передают другим. Но груз можно взвесить, а человеческое воспоминание меняет вес в зависимости от того, кто и зачем требует считать его правдой.

«Судно памяти» — история о профессиональном умении проводить других через опасное течение и о границе этого умения. Лоцман может знать реку лучше пассажира, капитан — отвечать за корабль, архив — сохранять свидетельства. Ни одно из этих знаний само по себе не даёт права решать, какую часть чужого прошлого следует выбросить.

В этом романе любовь не становится наградой за спасение и не отменяет ответственности. Она растёт там, где двое взрослых людей учатся различать помощь, власть, доверие и свободный выбор. А дорога домой оказывается маршрутом, который приходится прокладывать заново.

Глава 1. Река, которой никто не снил

В ту ночь река опоздала.

Ива Ларн заметила это раньше, чем погас третий фонарь на причале. Обычно сон приходил к воде постепенно: сначала медь перил покрывалась испариной, потом в чёрном зеркале появлялись чужие окна, лестницы, лица без имён. Последним менялся звук. Плеск становился похож на дыхание спящего человека, и Гавань Яви выпускала судно.

Теперь окна возникли сразу. Сотни освещённых прямоугольников легли на воду, словно кто-то опрокинул город фасадами вниз. Дыхания не было.

— Не нравится мне её вежливость, — сказала Нэя.

Она стояла у дальнего края причала, придерживая обеими руками складную рейку маяка. На её плаще светились семь тонких полос — семь ночных бассейнов, разведённых за смену. Волосы выбились из узла и блестели от тумана.

— Чья вежливость? — спросила Ива, не отрывая взгляда от воды.

— Реки. Так ровно лежат только те, которые собираются сделать вид, будто ни в чём не виноваты.

Ива присела и коснулась поверхности костяшками пальцев. Холод был настоящим, причальным. Чужой сон ещё не пробился сквозь него. Между отражёнными окнами тянулась узкая тёмная полоса, прямая, как прорезь в закрытой двери.

— Отведи маяк на два деления к востоку.

— У нас восток сегодня в четырёх местах.

— К тому, где пахнет яблочной кожурой.

Нэя втянула воздух, нашла нужное направление и передвинула пятку рейки. Над причалом вспыхнул коралловый огонь. От него по воде побежала привычная рябь — знак, что путь до берега бодрствования открыт.

Тёмная полоса не дрогнула.

В башенке дежурных ударил колокол. Один раз, коротко. Через три вдоха — ещё два. Аварийная проводка.

Ива выпрямилась. На внутренней стороне её запястья уже проступала тонкая линия маршрута: причал, коралловый маяк Нэи, безопасная излучина, обратный шлюз. Личная карта всегда начинала с дома. Сегодня первой появилась кухня матери — круглый стол с ожогом от чайника, — затем лестница к мастерской Нэи и только потом гавань. Три якоря узнавания. Достаточно, чтобы вернуться даже из глубокого сна.

Из тумана вышел посыльный в серой накидке. Он бежал, но у самой воды заставил себя перейти на шаг: в Гавани не бегали по краю сна.

— Лоцман Ларн? Судно-архив просит немедленную проводку. Отказ основного фарватера. Грузовой класс — закрытый.

— Название судна?

Посыльный протянул металлическую пластинку. Красные буквы на ней проступили не сразу.

«Тихая мера».

Нэя тихо выругалась.

Ива перевернула пластинку. На обороте стояли осадка, число палуб и пункт назначения. Строка имени капитана была запечатана красным воском. Так делали цензоры, когда не желали оставлять подпись в чужом сне.

— Они должны были войти северным рукавом, — сказала Нэя. — Я ставила им маяк до рассвета.

— Северный рукав исчез, — ответил посыльный. — Вместе с двумя буями. Судно держится на аварийном якоре у границы бассейна.

— В чьём сне?

— Не установлено.

Ива снова посмотрела на прямую тёмную полосу. Реки снов могли менять русло, дробиться, вести кругами и даже выносить корабль в детство человека, который давно проснулся. Но каждая принадлежала кому-то. У каждой находился спящий, чьё дыхание задавало прилив.

— Лоцман? — напомнил посыльный.

Она должна была спросить разрешение гавани, сверить закрытый груз, потребовать подпись капитана. Вместо этого вернула пластинку.

— Передайте: принимаю проводку до ближайшего устойчивого русла. Не до Яви. Дальше — после промера.

— Им нужна гавань до рассвета.

— Всем нужна. Река от этого короче не станет.

Посыльный ушёл в туман.

Нэя сложила рейку, но не убрала её в чехол.

— Ты видишь то же, что и я?

— Реку без дыхания.

— Я хотела сказать: красную печать.

— Её трудно не увидеть.

— И легко сделать вид, что она всего лишь цвет.

Ива затянула ремни лоцманской сумки. Нэя не любила цензоров не из убеждения, а по опыту. Три года назад архивная служба признала один из её маяков построенным на «непереносимом свидетельстве» и вырезала из карты целый берег. Берег никуда не исчез. Просто суда перестали получать предупреждение о мели.

— Я веду корабль, не службу, — сказала Ива.

— Служба будет на корабле.

— Поэтому ты останешься у маяка.

Нэя вскинула подбородок.

— Это просьба старшей сестры или распоряжение лоцмана?

— Просьба. Мне нужен человек, который заметит, если обратная дорога начнёт врать.

— Тогда говори именно так.

— Мне нужен человек, который заметит, если обратная дорога начнёт врать.

Нэя смягчилась не сразу. Она сняла с шеи медное кольцо маячника и вложила его в ладонь Ивы.

— Один оборот — я вижу твой след. Два — зажигаю запасной берег. Три — рву связь, даже если ты прикажешь держать.

— Если три понадобятся, моего приказа уже не слушай.

— Я и сейчас не всегда слушаю.

Ива улыбнулась и шагнула на воду.

Причал отпустил её неохотно. Под подошвами возникли узкие дощечки лоцманского мостка — не вещь, а соглашение между гаваньью и тем, кто умел читать течение. Каждый шаг достраивал мост впереди и разбирал его сзади. Через двадцать шагов огни Яви потускнели. Через тридцать в тумане обозначился высокий чёрный борт.

«Тихая мера» сидела слишком низко.

На пластинке была указана осадка в девять сонных локтей. Здесь вода доходила почти до грузовых портов — не меньше двенадцати. Три мачты стояли без парусов. Вдоль палубы горели синие архивные лампы, и в каждой плавало крошечное чужое лицо.

На спущенном трапе ждал мужчина в капитанском кителе без знаков отличия. Высокий, темноволосый, с заметной сединой у висков. Красная печать висела у него на груди в прозрачном футляре. Даже сквозь стекло Ива чувствовала её сухое тепло.

— Лоцман Ларн, — сказал он. Не спросил — назвал.

— Капитан с ненаписанным именем.

Мужчина коснулся восковой полосы на воротнике. Печать треснула, открывая вышитую строку.

— Рей Варн. Капитан и уполномоченный цензор. Благодарю, что приняли вызов.

— Я приняла проводку до устойчивого русла.

— Посыльный передал ваше условие. Я его не принимал.

— Тогда можете остаться здесь.

Некоторое время они смотрели друг на друга через расстояние в три ступени. У Рея Варна было лицо человека, который привык не повышать голос, потому что за него это делали документы. Но руку с поручня он убрал, освобождая проход.

— Добро пожаловать на борт, лоцман.

— Пока не добро, капитан.

На палубе её встретил запах мокрого стекла. Под ним пряталось что-то сладкое, почти домашнее: печёная груша, мыло, нагретая солнцем шерсть. Так пахли свежие воспоминания до запечатывания. Сотни сосудов в трюме дышали через пробки, и каждый выталкивал в воздух малую часть места, откуда был взят.

К Иве подошла широкоплечая женщина с коротко остриженными седыми волосами. На кожаном переднике виднелся знак старшего механика.

— Тара Соль. Машина слушается, корпус пока тоже. Не слушается вода.

— Осадка?

— Была девять при выходе, одиннадцать и семь десятых перед аварийным якорем. Сейчас двенадцать и две. Груз не принимали, течь не нашли.

— Перемещение сосудов?

Тара бросила быстрый взгляд на капитана.

— Было.

— По моему распоряжению, — сказал Рей. — Мы готовили облегчение судна.

— Облегчение — это красивое слово для выброса? — спросила Ива.

— Это точное слово для предотвращения гибели судна вместе со всем архивом.

— Что именно вы переместили?

— Закрытый груз.

Ива достала из сумки белый мел и провела у своих ног поперечную черту.

— До этой линии я гостья. За ней — лоцман, отвечающий за выбранное русло. Если сведения о судне закрыты, я не переступаю.

— Вам не нужно знать содержание памяти.

— Содержание — нет. Распределение груза, разрешения и последнюю операцию — да.

— Разрешения не меняют массу стекла.

Тара кашлянула в кулак. Ива посмотрела на неё.

— Вы не согласны, механик?

— Я чиню то, что можно измерить. После перемещения цистерны поднялись на два пальца, а судно село глубже на локоть. Это измерено. Объяснять не берусь.

Рей провёл большим пальцем по краю футляра с печатью. Ива ожидала приказа, угрозы или хотя бы напоминания о полномочиях. Вместо этого он вынул связку ключей.

— Покажите лоцману нижнюю счётную палубу, Тара. Содержание сосудов остаётся закрытым.

— И журнал операций, — сказала Ива.

— На счётной палубе.

Она переступила меловую линию.

Внутри «Тихая мера» казалась больше, чем снаружи. Архивные коридоры расходились от киля, как ветви затопленного дерева. За решётками стояли сосуды: круглые и вытянутые, прозрачные и молочно-белые, размером от напёрстка до человеческого роста. На каждом были три гнезда для бирок. Почти везде бирка была одна.

Ива остановилась у высокого сосуда с мутным золотистым светом.

— Почему гнёзда пустые?

Тара подняла лампу.

— Новая система учёта. Одна общая бирка вместо трёх старых. Капитан распорядился перед заходом в нестабильный бассейн.

На общей бирке значилось: «Принято архивом. Допущено к служебному использованию». Ни имени владельца, ни срока, ни различия между хранением и прослушиванием.

— Кто дал разрешение слушать? — спросила Ива.

— Архив принял сосуд, — ответил за её спиной Рей.

Он спустился следом без сопровождения. На узкой лестнице ему приходилось пригибать голову.

— Я вижу, что принял. Спрашиваю, кто позволил открыть.

— В чрезвычайной ситуации служба может исследовать груз, чтобы определить степень опасности.

— То есть служба разрешила сама себе.

— Закон разрешил службе.

— Закон спит на берегу?

— Нет.

— Тогда он не создаёт эту реку.

Рей подошёл ближе к сосуду. Золотой свет скользнул по его лицу, на миг сделав его моложе и усталее.

— Вы считаете, что вода различает статьи устава?

— Вода различает противоречия. Иногда лучше людей.

Судно вздрогнуло. В сосуде что-то тихо ударилось о стекло изнутри. Не человек, не предмет — движение, похожее на попытку воспоминания повернуться другим боком.

Тара схватилась за переговорную трубу.

— Верхняя палуба, доклад.

Из трубы донёсся голос вахтенного:

— Якорный канат уходит против течения. Компас показывает пять берегов. Один приближается.

Ива уже поднималась по лестнице.

На палубе туман разошёлся. Там, где прежде лежала тёмная полоса, текла река — широкая, матовая, совершенно неподвижная. По обоим берегам стоял один и тот же дом. Белая стена, зелёная дверь, три ступени. Дом повторялся сотни раз, уменьшаясь к горизонту.

— Чей образ? — спросил Рей.

— Не знаю.

— Но вы можете провести по нему судно?

— Если это река.

Ива подошла к борту. Вода не отражала ни судно, ни людей. Она присела и опустила на шнуре пробный груз — серебряную рыбку без глаз. Рыбка коснулась поверхности и исчезла. Шнур остался натянутым, будто груз лежал на дне.

Ива потянула. На конце висел ключ.

Простой железный ключ, тёплый от чьей-то ладони.

— Это ваше? — спросила Тара.

— Никогда не видела.

— Тогда река отвечает грузом, — сказал Рей. — Один из сосудов строит русло.

— Один человек мог видеть такой дом, — сказала Ива. — Мог потерять ключ. Но течение всегда выдаёт спящего: ритм дыхания, перемену света, хотя бы желание проснуться. Здесь ничего нет.

Рей взялся за футляр печати.

— Если источник на борту, я имею право его изолировать.

— Не открывайте сосуды.

— Я не спрашивал совета.

— А я не давала совет. Я называю условие проводки.

Он повернулся к ней. На близком расстоянии Ива увидела тонкий шрам под его левым ухом, как след от оборванной нити. Взгляд у него был серый и внимательный, без той ледяной пустоты, которую она ожидала увидеть у цензора. Это раздражало сильнее. Простого врага было бы легче не слушать.

— Судно теряет плавучесть, — сказал он. — До рассвета меньше четырёх часов. Вы предлагаете ждать, пока неизвестная река выберет за нас?

— Я предлагаю сначала выяснить, куда она течёт.

— Она не течёт.

— Всё течёт. Даже страх. Просто не всегда туда, куда смотрят.

Ива сняла перчатку и прижала ладонь к борту. Дерево дрожало не вперёд-назад, как под волной, а сверху вниз. Судно словно вспоминало падение.

Она закрыла глаза.

Лоцманов учили не искать в чужом сне смысл. Смысл принадлежал спящему и менялся после пробуждения. Лоцман искал повтор: три одинаковых звука, две возвращающиеся тени, ошибку, которую сон не мог исправить. Повтор становился берегом. Ошибка — течением.

Белые дома стояли одинаково. Зелёные двери были закрыты. На каждой лестнице — три ступени.

Кроме ближайшей.

У неё было четыре.

— Поднять якорь на половину, — сказала Ива.

Вахтенный посмотрел на капитана.

Рей помедлил одно сердцебиение.

— Исполнять.

Лебёдка застучала. Чёрный канат вышел из воды и натянулся к дому с четырьмя ступенями.

— Руль семь делений от него, — продолжила Ива. — Машине самый малый ход. Не пытайтесь выровнять нос, когда нас развернёт.

— Почему развернёт? — спросила Тара.

— Потому что ошибка не в ступени.

Дом дрогнул. Четвёртая ступень раскрылась, как рот, и выпустила поток воды. Неподвижная река мгновенно стала стремниной. «Тихую меру» понесло боком.

Матрос у штурвала инстинктивно навалился на рукояти.

— Не выравнивать! — крикнула Ива.

Рей оказался рядом со штурвалом раньше, чем она успела сделать шаг. Он накрыл руку матроса своей и удержал руль.

— Слышали лоцмана.

Борт накренился. Внизу с грохотом отозвались сосуды. Несколько синих ламп погасли. Река тащила судно к зелёной двери, но Ива видела настоящее движение: дома не приближались — они сменяли друг друга вокруг неподвижного корпуса.

— Машину назад, — сказала она. — Полный ход на три удара сердца. Потом стоп.

Тара нырнула к переговорной трубе. Палуба задрожала. Вода у кормы вспенилась, и на миг судно двинулось против нарисованного течения.

Зелёная дверь распахнулась.

За ней не было комнаты. Там мерцал коралловый маяк Нэи.

— Это выход? — спросил Рей.

Ива сжала в кармане медное кольцо. Оно оставалось холодным. Маяк был похож на маяк Нэи до последней искры, но сестра не видела её след.

— Нет. Это приманка.

— Откуда вы знаете?

— Настоящий маяк спорит со мной.

Три удара сердца.

— Стоп машину!

Винты замерли. Рывок бросил всех к носу. Рей успел схватить Иву за локоть, не притягивая к себе, только не давая удариться о фальшборт. Как только она восстановила равновесие, он отпустил.

Ива отметила это против воли.

Ложный маяк погас. Зелёная дверь захлопнулась, а вместе с ней исчезли дома. Перед судном открылось узкое русло цвета старого серебра. Впереди, далеко за поворотом, светились огни Гавани Яви.

Кто-то на палубе облегчённо рассмеялся.

Ива не поддержала смех. Огни стояли правильно, но личная карта на запястье тянула её в противоположную сторону. Дом был сзади. Гавань — впереди. Оба направления не могли быть верными.

— Ложная Явь? — тихо спросил Рей, проследив за её взглядом.

— Может быть.

— Вы часто отвечаете так неопределённо?

— Когда не знаю — всегда.

Он кивнул, словно этот ответ оказался для него важнее самого русла.

Ива повернула медное кольцо один раз.

Сначала не произошло ничего. Затем издалека, не впереди и не сзади, пришёл короткий коралловый отблеск. Нэя видела след, но находилась за пределами всех направлений, которые показывала вода.

— Берём курс к огням? — спросил вахтенный.

— Нет, — сказала Ива.

— Там гавань.

— Там изображение гавани. Лечь в дрейф у входа в серебряное русло.

Рей посмотрел на небо. Туманный свод над ними светлел — до рассвета оставалось меньше, чем хотелось.

— Мы не можем дрейфовать долго.

— Мы уже движемся.

— При остановленной машине?

Ива бросила за борт горсть белого мела. Крошки упали на воду и не остались позади. Они поплыли вдоль корпуса к носу, обогнали судно и исчезли в серебряном русле.

— Река нашла нас раньше, чем мы нашли её, — сказала она. — И ведёт туда, куда никто на этом судне не соглашался идти.

Из глубины донёсся глухой звон.

Один сосуд ударил о решётку. За ним второй. Третий.

Звон шёл по трюму от кормы к носу, следуя за меловыми крошками. Сотни запечатанных воспоминаний поворачивались внутри «Тихой меры», будто услышали общий зов.

Судно осело ещё на палец.

Ива вынула из сумки чистую карту и впервые за двенадцать лет службы не знала, с какой стороны поставить знак дома.

Глава 2. Груз без веса

Серебряное русло несло «Тихую меру» к гавани, которой Ива не доверяла.

Судно двигалось без винтов, без парусов и без заметного течения. Меловые крошки уже скрылись впереди, но время от времени одна из них появлялась у кормы и снова проплывала вдоль борта. Будто река пересчитывала их и всякий раз обнаруживала лишнюю.

— Глубина? — спросила Ива.

Вахтенный опустил мерный шнур. Свинцовая гиря вошла в серебристую воду и вернулась сухой.

— Дна нет.

— Дно есть всегда. Что на метке?

Матрос провёл пальцами по узлам и нахмурился.

— Двенадцать локтей.

— Вы же не коснулись дна, — сказал Рей.

— Зато дно коснулось нас, — ответила Ива.

Она забрала шнур. Между двенадцатым и тринадцатым узлом серебрилось тонкое влажное кольцо. Вода показывала не расстояние до грунта, а осадку судна. Ещё недавно та составляла двенадцать локтей и два пальца. Теперь — ровно двенадцать, если верить шнуру, хотя грузовой порт по левому борту почти черпал воду.

Два измерения противоречили друг другу. Река принимала оба.

Из трюма снова пришёл звон. На этот раз не цепочкой от кормы к носу, а сразу со всех сторон. Палуба под ногами Ивы едва заметно просела.

Тара выругалась и присела у ватерлинии. Она обмакнула в воду медную пластинку, приложила её к борту и дождалась, пока на металле проступит тёмная риска.

— Двенадцать и четыре, — сказала она. — За четверть часа прибавили два пальца.

— Насколько хватит запаса?

— До нижних отдушин — шесть пальцев. Потом вода пойдёт в счётную палубу. Если она здесь ведёт себя как вода.

— А если нет? — спросил Рей.

— Тогда узнаем, когда захлебнёмся тем, чем она себя считает.

Рей посмотрел на неподвижные огни впереди.

— Лоцман Ларн, выводите нас из русла.

— Покажите куда.

Он резко повернулся к ней.

— Это ваша работа.

— Моя работа — видеть доступные пути и цену каждого. Сейчас доступный путь один, и его построил груз. Можно врезаться в берег, которого мы не видим. Можно открыть сосуды и дать реке больше материала. Можно продолжать до ложной гавани. Какой вариант вы считаете выходом?

— Ни один.

— Тогда у нас впервые за ночь одинаковое мнение.

Рей не ответил. Его взгляд задержался на чистой карте в руках Ивы. Белый лист оставался белым, хотя уже должен был впитать хотя бы изгиб русла. Личная карта на запястье тоже молчала: кухня матери, лестница Нэи и обратный шлюз проступали под кожей, но ни одна линия не соединяла их с судном.

Тара поднялась.

— Спорить можно до нижних отдушин. Потом придётся спорить вплавь. Мне нужны люди, чтобы разнести груз по бортам.

— Нет, — сказала Ива.

— От перестановки хуже не станет.

— Уже стало в прошлый раз.

— В прошлый раз меняли бирки.

— И двигали сосуды. Мы не знаем, какое действие услышала река.

Тара прищурилась. Механики не любили запретов без измерения, и Ива это уважала.

— Предлагайте опыт, лоцман.

Ива посмотрела вдоль палубы. У кормовой шлюпки стоял ящик с сигнальными грузами: чугунные пластины, которыми проверяли, способен ли сон удерживать настоящую тяжесть.

— Возьмём два одинаковых участка. На правом борту переложим металл. На левом — один пустой архивный сосуд, не меняя его бирки. Замерим крен и осадку после каждого движения.

— Пустых сосудов на счётной палубе нет, — сказал Рей.

— Тогда принесите из расходной кладовой.

— Доступ к архивной таре ограничен.

Тара посмотрела на него с таким терпением, какое обычно оставляют для тугого болта.

— Капитан, если мы пойдём ко дну, ограничения останутся наверху.

Он снял с пояса ключ и протянул ей.

— Один сосуд. Под запись.

— Всё на этом корабле под запись, — сказала Тара. — Кроме причин, по которым он тонет.

Через несколько минут на палубе мелом разметили два квадрата. В первый матросы положили четыре чугунные пластины. Тара измерила высоту борта. Затем пластины перенесли на три шага к носу.

Корпус отозвался обычным медленным креном. Вода поднялась у носовой отметки и опустилась у кормовой.

— Как положено, — сказала Тара. — Масса есть масса.

Во второй квадрат поставили пустой сосуд. Он был не больше кувшина, прозрачный, с тремя свободными гнёздами на горлышке. Тара показала всем сухое дно и закрыла пробку.

— Кто имеет право его хранить? — спросила Ива.

— Судовой архив, — ответил Рей.

— Кто имеет право слушать?

— Никто. Он пуст.

— Кто имеет право использовать содержимое?

— Никто, потому что содержимого нет.

— Запишите три ответа отдельно.

Рей ничего не записал. Тара взяла журнал у помощника и вывела три строки сама. Потом перенесла сосуд за меловую границу.

Ничего не произошло.

— Теперь общую бирку, — сказала Ива.

— Это бессмысленно, — отозвался Рей.

— Тем лучше. Бессмысленный опыт ничего не изменит.

Он понял ловушку, но спорить не стал. Из футляра при журнале достали чистую серую бирку нового образца. Писарь вывел на ней служебную формулу: «Принято архивом. Допущено к служебному использованию».

— Не крепите, — сказала Ива. — Положите рядом.

Бирка коснулась досок.

«Тихая мера» осела.

Это было видно по всем четырём медным пластинкам сразу. Тёмные риски поднялись на толщину ногтя. Из глубины донёсся протяжный стон дерева, хотя пустой сосуд и бумажная бирка вместе весили меньше капитанской связки ключей.

Никто не заговорил.

Ива присела у сосуда. В прозрачном стекле отражались три лица: её, Тары и Рея. Отражение Рея стояло ближе остальных, хотя сам он находился за её плечом.

— Уберите бирку, — сказала она.

Писарь потянулся к серой полоске. Та прилипла к доскам. Он поддел её ногтем — безрезультатно.

— Не рвите, — предупредила Ива.

— Это бумага.

— Для нас.

Она взяла журнал и зачеркнула последнюю общую запись тремя линиями, не касаясь слов. Первую линию подписала Тара как хранитель судовой кладовой. Под второй Рей после короткой паузы поставил отметку, что прослушивание не разрешено. Третью Ива оставила пустой.

Серая бирка сама отстала от палубы.

Борт поднялся на ноготь.

Вахтенный шумно выдохнул.

— Значит, разделим все бирки, — сказала Тара. — И выйдем из воды.

— Не выйдем, — ответила Ива. — На пустом сосуде никто ничего не теряет. С грузом придётся знать, кто и что разрешал. Если мы просто напишем удобные ответы, река услышит ложь.

— Разрешения получены при приёмке, — сказал Рей.

— Тогда почему их заменили общей формулой?

Он отвернулся к руслу.

— Потому что старые записи противоречили друг другу.

— Пример.

— Владелец соглашался на хранение, но запрещал прослушивание до своей смерти. Свидетель соглашался на прослушивание, но не на использование в суде. Наследник отзывал разрешение, которого не давал. Иногда один человек оставлял три указания в разные годы.

— И служба решила, что противоречие исчезнет, если убрать различия.

— Служба решила, что при аварийной эвакуации невозможно учитывать каждое условие.

— А река решила иначе.