Хроники Нордланда. Пепел розы

А Вирсавия и Дженни, и не подозревая, в каком отчаянии пребывает симпатичный рыцарь, доверчиво отправились с доброй женщиной, которая сказала, что отвезет их на место сама. Госпожа Лаура оказалась приятнее, чем их наставницы, да и путешествие на речной шхуне до Гранствилла, по Фьяллару, а затем и по Ригине, стало первым восхитительным приключением в их новой жизни. В доме, где их оставила госпожа Лаура, девушки привычно занялись рукоделием, продолжая болтать о своей прежней жизни и о новой жизни в неведомом месте, у неведомого покровителя, пока к дому не подъехали роскошно одетые всадники. Выйдя наружу, девочки взглянули на незнакомцев, увидели красавца Иво, и обомлели.

А Гэбриэл взглянул на Вирсавию, и тоже на миг лишился дара речи. Он мог бы поклясться, что это Трисс, покойная подруга Марии! Только иначе причесанная и одетая, и с более дерзким взглядом светлых глаз!

– Леди! – Иво снял берет и поклонился им, – перед вами их светлость, герцог Элодисский Гарет, и их брат, их сиятельство граф Валенский, сэр Гэбриэл Персиваль. Вам выпала особая честь, стать придворными дамами невесты их сиятельства, графини Июсской. Мы проводим вас в Хефлинуэлл, где вы приступите к своим обязанностям.

Страшно стесняясь, боясь взглянуть на ослепительного красавца, девушки, тем не менее, ответили изысканными поклонами, достойными придворных дам, про себя дивясь тому, что все оказывается немного не так, как им обещали. Гарет отметил про себя, что хотя до изысканной грации и безупречности Алисы им далековато, держатся девушки достойно, и обе прехорошенькие. Только одеты скромно и даже немного убого, но это поправимо. И верхом ездить не умеют, пришлось везти их в конном портшезе.

– Ну, – обратился он к брату, – как на твой суровый вкус, эти-то хорошенькие?

– Да… – Задумчиво протянул Гэбриэл. – Эти – хорошенькие. Ты домой?

– Пока не поймаем тролля, я в Тополиной Роще. – Гарет глянул на брата не без вызова, и Гэбриэл отвернулся. Они помолчали; во время этой паузы Гэбриэл тискал и мял ременный повод, и наконец спросил:

– Зачем она тебе? Только честно.

– А тебе?

– Она носит моего ребенка.

– И что? Запасная жена?

– Гарет!!!

– Но я в самом деле хочу знать. Нормальных чувств, как ты считаешь, у меня нет и быть не может… А у тебя?

– Я не считаю, что у тебя нет чувств!

– Да ладно?! Ты чего боишься? Что она увлечется мной? И отодвинет тебя на второй план? Или что?

– Да, я боюсь, что она увлечется тобой! – Выпалил Гэбриэл. – Но не из-за себя! А из-за нее!

– А за меня ты не боишься? – Поинтересовался Гарет. – Не боишься, что я увлекусь ею?

– Но ты… – Вскинулся Гэбриэл, запнулся. – Но ты же… Черт!

– И что это означает?

– Этого я тоже боюсь. – Неохотно признался Гэбриэл. – Я так запутался, что готов удрать куда-нибудь подальше. Перед всеми виноват: перед Алисой, перед тобой, перед Марией… И что ни сделаю, что ни скажу, все только хуже и хуже делается…

– М-да. – Смягчился Гарет. Ему искренне стало жаль своего младшего брата. – Ты вообще, как ее будущее представляешь?

– Никак. – Помолчав, признался Гэбриэл. – Что ни придумаю, все как-то не правильно.

– А когда Килмоэль за нею приедет, что делать будешь?

– Не знаю. – После новой паузы уныло признался Гэбриэл. – Вообще не знаю. Что дальше будет? Завтра, послезавтра?.. И планов никаких нет.

– Сегодня ночью Миаху-ап-Диэн, Праздник Полной Луны. Великая Ночь, полнолуние и солнцестояние одновременно. Кровь поэтому бурлит, мы ж эльфиниты. Порадуй в эту ночь Алису, она тоже это чувствует, ей тоже нелегко.

– В смысле?..

– Спроси Кину, он объяснит. – Гарет придержал коня у калитки, ведущей в Тополиную Рощу. – Я это понимаю так, знаешь, инстинктивно. Объяснить не смогу, прости. Труднее всего очевидные и инстинктивные вещи объяснять. И не бойся за Марию. Я не обижу и не напугаю ее, мне легче самому себе башку о стену разбить, чем смутить ее сердечко. Я ж не скотина какая.

– Теперь я за тебя еще больше боюсь. – Вырвалось у Гэбриэла, и Гарет рассмеялся:

– А вот это зря! Я большой мальчик, и веселый, меня трудно ранить. Давай, тебя дома ждут.

Он скрылся среди деревьев, хранящих в густой тени тропинку в Тополиную Рощу, а Гэбриэл еще медлил на дороге, глядя ему вслед. Неужели Гарет любит Марию? И это не игра, не увлечение ветреного повесы, не прихоть сиюминутная?!

«Господи! – Испугался он. – Да как же он будет-то теперь?!».

Две девушки в качестве благородных сирот и бесприданниц были представлены его высочеству, который, посмотрев их бумаги, так и хранившиеся у Гарета, официально принял их под свою опеку и назначил придворными дамами с соответствующим содержанием. Вдобавок к которому Гэбриэл подарил им по сто дукатов. Алиса, узнав, что девушки – ее сестры по несчастью быть удостоенными сомнительной чести принести наследника Драйверу, загорелась желанием немедленно помочь им устроиться и освоиться в новой для них обстановке. Она хорошо помнила, каково было ей, неискушенной и не умеющей общаться со сверстницами и вообще, новыми людьми. Манеры и образование у нее были блестящие, а вот навыков общения практически не было. И она не обманулась: Дженни и Вирсавия были в точности такие же. И в то же время очень разные. Дженни была искренней, восторженной, до того, что казалась дурочкой; Вирсавия – самоуверенной, до дерзости, любопытной, бойкой и острой на язычок. Его высочество постарался, и к возвращению Алисы ее коттедж и небольшую трехэтажную квадратную башню в Южном саду закончили отделывать и обставлять, и графиня Июсская торжественно заселилась в нее со своей личной свитой: тремя подругами в качестве придворных дам, новенькими Дженни и Вирсавией, несколькими пажами и пятью служанками помимо верной Розы. Служанки еще прежде были лично допрошены Гэбриэлом, и каждая получила предупреждение: если, не дай Бог, что-то случится с их госпожой по их вине, пусть сами топятся или вешаются, он их не пожалеет. Девушки полдня потратили на то, чтобы все разглядеть, потрогать, повосхищаться и поизумляться. Коттедж, башня и сад были построены и заложены для марокканской любовницы давнего Хлоринга, который обожал свою черноокую красавицу и постарался создать для нее в холодном Нордланде кусочек юга. И коттедж, и башня, и небольшой сад были построены в южном стиле, с изящными пропорциями, из мрамора, белоснежного и цвета слоновой кости, покрытого восточной резьбой, с воздушными колоннами, резными перилами, и огромными вазонами, в которых росли южные растения: магнолии, апельсиновые деревья, виноград, инжир и фуксии. Эти растения зимой убирали под стеклянную крышу, в теплую пристройку с южной стороны, а летом они пытались честно цвести под чужим небом, но до появления лавви у них это получалось бедно. Зато Алиса, которая полюбила Южный сад еще задолго до того, как были готовы ее покои, превратила его в настоящий райский уголок, где постепенно полюбили бывать все ее друзья. Даже его высочество нередко заходил теперь сюда, чтобы посидеть в тени, наслаждаясь ароматами экзотических цветов и вполне себе местных жасмина и роз. У коттеджа была просторная терраса, вымощенная светлым камнем, вместо крыши у которой была решетка, по которой вились хмель и девичий виноград, с восточными диванами, с массой узорчатых подушек. В саду были большие качели, на которых обожали сидеть и девушки, и братья, небольшой искусственный пруд, в котором цвели лотосы и жили лягушки, и даже искусственный грот в углу сада, в зарослях гикори и дикой розы. Внутри грота находилась эльфийская статуя лавви с кувшином, из которого текла вода в каменную чашу. Алиса настояла на том, чтобы в дальнем углу сада поставили ульи для ее друзей, пчел, шмелей и ос. Их было много в ее саду; а вот бабочек не было вовсе, Алиса не любила их, как не любила их другую ипостась, гусениц. Вредоносных насекомых и их личинок в саду Алисы не было. Не было там мух, комаров, блох и прочих неприятных тварей. Дорожки были посыпаны крупным морским песком, привезенным баржей с побережья, обложены морскими камнями, и вдоль них, а так же в ветвях деревьев расставлены и развешаны были эльфийские фонарики, которые днем накапливали солнечный свет, а ночью светились сами таинственным голубовато-белым свечением. Здесь, на юге Острова, ночи белыми не были, хотя темнело только после полуночи, а светать начинало уже в три часа.

И внутри было роскошно. Гэбриэл не пожалел средств, да и его высочество, и герцог расстарались и выделили для Алисы массу изящных и дорогих предметов обстановки; многое было заказано в свое время из Европы, многое сделано эльфами. Здесь были эльфийские часы, огромная в те времена редкость, приятно тикающие и каждые полчаса издающие мелодичный переливчатый звон, эльфийские гобелены и панно, чешская посуда из особого стекла и хрусталя, панели, отделанные яшмой и малахитом, с серебряной инкрустацией; великолепное новшество: люстры с подвесками из горного хрусталя, и многое, многое другое. Спальня Алисы находилась в пристроенной к главной башне комнате-фонарике, с огромными мозаичными окнами, куда из каминного зала вело несколько ступенек, с маленьким изящным камином, как пообещал Гарет – самым теплым и бездымным в замке. И всюду, по карнизам, по панелям, вились марокканские удивительные узоры, бело-синие, сочных, чужеземных цветов. Гэбриэл особенно гордился библиотекой, которую подбирал по принципу: все самое богатое и красивое. Книги были и в самом деле, в роскошных переплетах и с богатыми инкрустациями, и, как и положено, большинство – религиозные. Но попадались и романы, и книги об удивительных странах и животных, о чудесных тварях, а так же Апулей, Овидий, Публий и другие разрешенные Римом античные авторы. Принадлежности для девичьего рукоделия хранились в малахитовых шкатулках, отделанных серебром и слоновой костью, повсюду были развешаны дорогие, словно ювелирные изделия, венецианские зеркала, и маленькие овальные, и огромные, в полный рост. Два зеркала в холле у входа висели друг против друга, и девушки готовы были вечно вертеться перед ними, разглядывая себя со спины. При виде всей этой роскоши обомлели от восторга даже подруги Алисы, что уж говорить о двух новеньких! Даже бойкая Вирсавия присмирела и благоговейно оглядывалась, бродя по комнатам и залам. Свите достался второй этаж коттеджа, служанкам – третий, простенькие комнаты под самой крышей, почти чердак; Аврору Алиса поселила подле себя, почти в таких же, как у нее самой, богатых покоях, с общей гостиной. Впрочем, и Юна, и Мина, и Евгения с Вирсавией обижены на свои покои тоже не были. Мина забрала с собой свою служанку, приехавшую с нею в Хефлинуэлл еще из дома ее родителей, а Юна и Аврора наконец-то избавились от нерадивой Жанны.

О которой Алиса не собиралась забывать ни на минуту. Она даже решила для себя, что и Гэбриэла привлекать к этому не будет. Если он узнает, кто обесчестил Аврору, он его убьет. Алиса же этого не хотела. Мерзавец, думалось ей, должен поплатиться иначе. Когда боль и бесчестье причинили ей, Алиса была напугана и подавлена, страдала, плакала, но такого холодного, нечеловеческого гнева не испытывала. Но когда пострадала ее любимая подруга, гнев лавви разгорелся с пугающей силой. Алиса готова была на все, чтобы покарать виновных! И первой в очереди была Жанна.

В честь новоселья графини Июсской был затеян вечерний праздник с фейерверком. Габи все еще была в Гранствилле, и в сад Алисы с легким сердцем пришли почти все обитательницы Девичьей башни, кто не оставался с госпожой. Многие рыцари и их оруженосцы тоже были здесь, и это стало настоящим испытанием для Авроры, которая, будучи по натуре девушкой веселой и уравновешенной, с утра уже пребывала в довольно хорошем настроении, но теперь вновь была напряжена. Любой из мужчин в саду, исключая братьев и Иво, мог быть тем, самым! Иво Аврора исключала потому, что не верила, что он будет так извращаться ради обладания девушкой, хоть бы и такой красивой, как она. Иво сам не знал, куда деваться от женского внимания, из-за чего на него скрежетали зубами практически все мужчины Хефлинуэлла и половина, как минимум, мужского населения Гранствилла и окрестностей. И мужья, и женихи, и, особенно, отцы девиц на выданье, просто слюной бешенства исходили при одном упоминании красавчика-сквайра. Как его только не называли! И распутником, и проклятым грешником, и инкубом дьявольским, прельстителем бесстыдным, и это были только самые мягкие имена. Особенно переживали отцы, мужья и женихи тех девушек и молодых женщин, кто был во вкусе красавчика-Фанна, о котором очень скоро стало известно всем: тоненькие и темноволосые. Мужчины даже отправлялись к герцогу целой делегацией, с требованием унять распутника, иначе они сами его кастрируют. Гарет и злился, и смеялся: он отлично понимал, что Иво вовсе не охотник на женщин, скорее, это они открыли сезон охоты на него. Армигер Гэбриэла просто не отказывал почти никому, кто ему казался привлекательной, и не видел в этом ничего дурного. Он ведь не принуждает, не обманывает, не соблазняет и не насилует! Гэбриэл, когда с жалобой попытались обратиться к нему, отрезал: «Завидуйте молча!». И ведь в основном-то был прав! В Иво сочеталось несочетаемое: изящество и мужественность, хрупкая внешность и здоровая мужская сила. Он не любил насилие, но умел постоять за себя, в нем, помимо почти женственной красоты, душевной тонкости и некоторой экзальтированности были и харизма, и твердая основа, и вполне мужественная дерзость. Он был отважен, честен, и Гэбриэл давно, еще с Садов Мечты, распознал и оценил в нем эти качества, которые превыше всего ценил в других мужчинах.

Но и девушки, почти непрерывно обсуждающие всех видных мужчин Хефлинуэлла, не обошли вниманием эти его качества. Они, конечно, судили несколько иначе, и заостряли внимание несколько на иных вещах, но в целом оценивали Иво верно, благодаря Алисе, которая очень хорошо успела его узнать и по-своему полюбить. И потому Аврора исключала его, вместе с герцогом и женихом Алисы, из числа возможных насильников. Зато остальные, каждый, были под подозрением. Она понимала, что это будет ужасно, но только сейчас поняла, насколько. Когда начались танцы на просторной террасе, Аврора забилась в угол, потому, что была просто не в состоянии с кем-то танцевать. А что, если ее партнером и окажется ЭТОТ, и он будет вновь к ней прикасаться, пожирать ее глазами, вспоминая при этом ее тело, и… НЕТ!!! Даже думать об этом было стыдно и больно, до ужаса. Девушка чувствовала себя грязной и испытывала почти что отвращение к самой себе, к своему телу, которое неведомо, кто трогал и использовал. А если он теперь еще и бахвалится своим «подвигом», и Аврору про себя обсуждают все?! Благодаря своему спокойному нраву она убедила себя забыть об этом, и вот теперь страдания нахлынули вновь. «Будь ты проклят, негодяй, – твердила она, мысленно обращаясь к своему неведомому пока обидчику, – будь ты проклят навеки, сдохни, сдохни, тварь!».

– Все мы помним, – сказала Алиса, беря в руки эльфийскую гитару, на которой научилась играть совсем недавно, – нашего любимого барда, Орри Гёрансона из Лэнгвилла. Какой-то негодяй убил его в Гранствилле на днях. Это очень больно: когда убивают талантливых людей, чье искусство делало нашу жизнь красивее! Я хочу, – она тронула струны, – спеть его песню, чтобы его талант продолжал жить и после его смерти. Я не хочу, чтобы всем было грустно. – Алиса заиграла негромко. – Станцуем в память о нем? – И запела:

– Я пел о богах, и пел о героях,

О звоне клинков и кровавых битвах,

Покуда сокол мой был со мною,

Мне клекот его заменял молитвы.

Но вот уже год, как он улетел,

Его унесла колдовская метель.

Милого друга похитила вьюга,

Пришедшая из далеких земель…

Все притихли, заслушавшись: Алиса пела волшебно. По мнению Гэбриэла, не сводившего с нее глаз, – куда лучше этого хлыща Орри, которого Гэбриэл, в отличие от брата, недолюбливал. И песню эту не помнил… Но почему-то, неведомо, почему, слушая сейчас Алису, он чувствовал, что ему безумно, до боли, жаль… Гарета.

– Стань моей душою, птица,

Дай на время ветер в крылья.

Каждую ночь полет мне снится,

Холодные фьорды миля за милей.

Шелком твои рукава, королевна,

Белым вереском вышиты горы,

Знаю, что там никогда я не был,

А если и был, то себе на горе…

Мне бы вспомнить, что случилось

Не со мной и не с тобою,

Я мечусь, как палый лист,

И нет моей душе покоя… – Алиса пела, в вечеряющем саду зажигались эльфийские фонарики. Даже Амалия и дон Хуан Фернандо притихли вместе со всеми, так красиво это было.

– Просыпайся, королевна,

Надевай-ка оперенье,

Полетим с тобой в ненастье,

Тонок лед твоих запястий.

Как больно знать, что все случилось

Не с тобой и не со мною.

Время не остановилось,

Чтоб взглянуть в окно лесное.

О тебе, моя радость, я мечтал ночами,

Но ты печали плащом одета.

Я, конечно, еще спою на прощанье,

Но покину твой дом

Я с лучом рассвета…

«Он же тоже мечтает свободным стать, податься куда-нибудь… в горы. – Думал Гэбриэл, и сердце его сжималось от любви и сострадания. – Но не может, никогда он так не сделает, он верен отцу, герцогству, долбаным этим правилам. И если он Марию любит, он даже любить ее не посмеет, потому, что это нельзя, это навредит, это не для него… Неужели он ее любит, Господи! Я знал, знал, что она особенная для меня, но я думал – она моя, а она – моего брата… За что нам это?! Почему так?! Как нам быть, она моего ребенка носит, и как нам с этим быть всем троим?! Что ж я за тварью-то был тогда, Боже, как, КАК я допустил это?!». В какой-то миг он даже понял, что жалеет, что Мария не потеряла их ребенка, и ужаснулся сам себе.

– Я отдал бы все, чтобы быть с тобою,

Но может, тебя и на свете нету?.. – Алиса нежно перебрала струны в прощальном аккорде, возникла тишина, и взорвалась аплодисментами. Гэбриэл, очнувшись, взглянул на нее, Алиса встретила его взгляд, и сердечко лавви сжалось: она увидела в глазах своего жениха смятение и боль. Таким Алиса видела его второй раз за все время, что они были вместе, и в первый раз это было, когда он ушел к воротам, чтобы пожертвовать собой, спасая ее и Иво. И испугалась за него.