Легенда Арагона. Издание второе

Глава XIX

Герардо помог слугам донести бесчувственного дона Эстебана до его комнаты и пошёл вниз. Проходя вновь мимо большого зала, он задержался – из-за приоткрытых дверей слышен был крик какой-то сеньоры:

– …Это переходит границы приличия! Как Вы могли, сеньор граф, позволить Вашей дочери унизиться до такого?! А Вы, сеньорита, стыдитесь! Ваше поведение никак нельзя назвать детской шалостью. Вы взрослая девушка. Неужели Ваш отец не воспитал у Вас чувство собственного достоинства? Где это видано: выходить на танец к грязному простолюдину!

– Почему «грязному»? – спросил голосок Алетеи Долорес, и Герардо понял, что в эту минуту девушка улыбалась.

– Вы смеетесь надо мной?! – взвизгнула сеньора. – Полное падение нравов!

– Ах, донья Еухения, зачем Вы так? – сказал другой женский голос. – Мне совершенно непонятен Ваш гнев. И сеньорита Алетея Долорес и её партнёр были просто великолепны! Я и сама не прочь была бы потанцевать с таким красивым юношей.

– Замолчите, донья Мерседес!.. Ах, мне плохо. Воды! Дайте воды!..

Герардо показалось, что кто-то идёт к выходу из зала, и он поспешно отошёл. Постояв какое-то время в нише коридора, он убедился, что тревога его была напрасной, и он зря ушёл от двери: может быть, посчастливилось бы ещё раз услышать голос той, что имела прекрасный облик и чарующее имя: Алетея Долорес…

Но Герардо поборол соблазн: подслушивать было не в его правилах. Он нехотя спустился вниз и до самого вечера просидел в старой беседке, ожидая, что его снова позовут.

Вдруг со стороны поварской донеслись крики. Герардо тотчас вскочил, спеша на помощь отчаянно кричащему, несомненно, ребёнку, и столкнулся с несколькими воинами, которые преградили ему путь.

– Что здесь происходит? – резко спросил он.

– А почему мы должны тебе объяснять? – грубо ответил один.

– Да потому, что кричит ребенок! – возмутился Герардо.

– Раз кричит, значит, так надо.

– Что ты несёшь! Ну-ка, пусти меня.

– Ишь, какой!.. Этот поварёнок, если хочешь знать, облил нашего сеньора горячей подливой и при этом наступил ему на больную ногу. Вот сеньор и приказал всыпать мальчишке двадцать пять плетей.

Герардо похолодел и, расшвыривая в стороны воинов, ринулся в поварскую, где совершалась казнь. Глазам его предстало жуткое зрелище: двое воинов держали извивающегося на скамье худенького мальчонку, а третий мочалил его ударами кнута. Рубашка несчастного уже была изрезана кнутом на полосы, и эти полосы влипли в окровавленную спину, которую и спиной-то уже нельзя было назвать.

Ударами тяжёлого кулака Герардо уложил всех троих палачей и бросился к мальчику. Тот бессмысленно посмотрел на неожиданного защитника, и глаза его закатились…

– Кто ты такой?!

– Наш сеньор будет недоволен!

– Может, тебя положить на скамью вместо него? – кричали вокруг воины, а Герардо держал тонкую, как стебелёк, руку ребенка и чувствовал, как под его пальцами исчезает ниточка пульса…

Отпустив безжизненную руку, Герардо обвёл всех тяжёлым взглядом и молча направился к выходу. Вдруг прямо на него налетел только что прибежавший человек с безумным взглядом. Он бросился к мальчику и, поняв, что тот уже мёртв, неистово закричал:

– Граф ответит, сынок! Ответит за твою смерть! – и завыл так, что Герардо показалось, будто в его жилах останавливается кровь, а по коже головы пробегает холодок, шевеля волосы.

Герардо выбежал из поварской и опомнился только во дворе.

– Наш сеньор… граф… – вслух сказал он, недобро усмехаясь. – Так вот он каков, граф де Ла Роса! Быть благосклонным и казнить – всё прихоти… Какие доброта и справедливость могут быть у сеньоров?!

Он с ненавистью окинул взглядом величественную Главную башню с разноцветными витражами в окнах и, чувствуя себя совершенно опустошённым, быстро зашагал к воротам, даже не повернувшись на голос звавшего его Пабло Лопеса.

Была хотя и холодная, но ясная ночь. Герардо не замечал ни крупных звезд, ни аромата роз, все ещё доносящегося из-за высоких стен замка. Он шёл, не зная куда, просто по дороге, без всякой цели.

Чудовищный обман нестерпимо жёг его грудь. Граф де Ла Роса, дон Эрнесто, седовласый человек с открытым и честным взглядом, оказывается, мог отдать приказание засечь маленького поварёнка только за то, что тот наступил ему на ногу! Парадокс!..

Зачем он поверил этим людям? Зачем дал обмануть себя? Сеньор дель Гуарда, от которого ему пришлось уйти, несомненно, лучше: он, по крайней мере, не скрывает своей ненависти к простым людям, а эти так ловко разыгрывают добропорядочных и справедливых!

Но если отец – чудовище, таковы и дети его! И этот невменяемый сеньор Рафаэль Эрнесто, готовый зарубить его мечом… И она… Она из той же семьи… А её учтивая речь, румянец смущения и ласковые взгляды – не что иное, как… Да, да! Ему следовало бы сразу догадаться: сеньорита хотела поразвлечься с ним! Такое уже было в его жизни…

И Герардо ясно представил лицо молодой женщины, той, что помешала ему разделаться с сеньором дель Гуарда.

…Донью Августу втайне называли распутницей. И это было правдой. Может быть, сказывался возраст сеньора, который был гораздо старше её; может быть, он вёл себя с нею слишком холодно и отчуждённо; а может быть, похотливость была в характере молодой особы, но только она не упускала случая затащить к себе в постель кого-нибудь из слуг, воинов или крестьян, отдавая предпочтение рослым и крепким.

Герардо донья Августа не могла не заметить, но на все её ужимки и намёки он отвечал удивлённым взглядом и старался не оставаться с сеньорой наедине. Этот единственный недоступный крестьянин сводил её с ума. Она думала только о нём. Донья Августа даже с лица сошла, страдая по Герардо.

В тот день, едва увидев его в воротах замка, она решила подойти и прямо предложить ему встречу нынешней ночью. Не видя никого вокруг, кроме Герардо Рамиреса, донья Августа приблизилась и сказала заранее подготовленные слова.

Юноша, не долго думая, отвесил ей звонкую пощёчину… И эту сцену наблюдал сеньор дель Гуарда.

Он подошёл к несостоявшимся любовникам, грубо взял супругу за руку, молча привёл к её комнате и, втолкнув туда, запер дверь.

А на Герардо тотчас набросились двое воинов, скрутили ему руки и бросили в подземелье.

Во второй раз Герардо оказался среди сырых стен, на мокром и скользком каменном полу, он снова слышал вопли, стоны, проклятья и плач несчастных узников.

Через три дня он узнал от воинов, что сеньор собирается судить его и, вероятно, смертной казни ему не избежать.

А ещё через день к нему спустился Маэстро Антонио, со всею осторожностью отодвинул тяжёлый засов на дверях и, приложив палец к губам, поманил за собой. Стражники подземелья, которых Антонио угостил специально приготовленным настоем из трав, крепко спали.

Была безлунная ночь. Маэстро отвёл Герардо в глубину сада, к самой крепостной стене. Здесь они простились, и через потайной ход, ощупью, по заржавевшей винтовой лестнице Герардо поднялся на стену, а оттуда по веревке спустился на другую сторону. Внизу у стены лежал приготовленный для него узелок с продуктами и одеждой.

Оставалось только попрощаться с мамой Марией, о которой Маэстро Антонио обещал заботиться, пока Герардо сможет вернуться и забрать её в те края, где он найдёт более спокойную жизнь и новый дом…

– Madre, madre, – обведя взглядом очертания горных отрогов, проговорил вслух юноша. – Господь Иисус сжалился над тобой, когда решил забрать тебя к себе. Я всё равно не смог бы жить с тобой. Нигде, ни у какого сеньора я не найду спокойной жизни. У меня нет дома. Видимо, мне суждены вечные скитания… – он сделал над собой усилие и медленно повернулся, чтобы в последний раз увидеть замок, который оказался, по сути дела, просто миражом.

Чёрная громадина с резкими очертаниями зубчатых стен и остроконечных башен проступала из темноты на фоне мерцающих звезд. Замок был нем, величествен и совсем не походил на мираж.

Сердце Герардо сжалось от боли.

– Ты красив, Ла Роса, – сказал он замку. – А сеньоров… сеньоров я ненавижу.

В эту минуту до его слуха донёсся отдалённый топот копыт. «Наверное, все угомонились, и я снова понадобился, – усмехнувшись, подумал Герардо. – Вот и послали за мной кого-то. Только какое мне до них дело! Туда я больше не вернусь».

И он продолжил свой путь, не оборачиваясь. Всадник был уже близко. Герардо приготовился дать ему отпор, хотя неосознанно боролся с желанием вернуться, чтобы опять увидеть прекрасное лицо в ореоле светлых волос… Внезапный удар оборвал мысли. Герардо схватился за голову и увидел, как по дороге покатился увесистый камень, которым непонятно за что угостил его всадник. Под пальцами стало мокро и липко. Злодей торопливо спешился. Это было последнее, что видел Герардо, прежде чем провалиться в черноту бесчувственной бездны.

Ночь, совсем недавно такая ясная, вдруг резко потемнела. С гор подул обжигающий холодом ветер, поползли низкие тучи.

Дорога различалась с трудом, и всадники положились на коней, пустив их рысью. Тучи плыли по звёздному небу огромными лохматыми клочьями и надолго закрывали собой узкий серп месяца. Он показывался только временами, да и то не весь, а лишь верхушкой. Казалось, что месяц тонет в чёрном болоте туч и делает отчаянные попытки выбраться.

Деревня была далеко внизу. Она угадывалась по двум-трём еле различимым огонькам. Видимо, засиделись допоздна пряхи.

– Будь внимательна! Следи за дорогой! – сказал Рафаэль Эрнесто сестре и стал почти непрерывно, напряженно вглядываться в нагромождения камней и скал, поднимавшихся справа.

Ехали они уже довольно долго. Послышалось одинокое ленивое тявканье деревенской собаки. И сразу за тявканьем, совсем в другой стороне – отдалённое, едва слышное ржание.

Рафаэль Эрнесто быстро обернулся на этот звук и увидел, как далеко в горах между огромными валунами мелькнуло и исчезло светлое пятно.

– Видела? – крикнул он.

– Что? – прозвенел испуганный вопрос.

– Сворачиваем! – последовал ответ. Рафаэль Эрнесто развернул коня вправо. Алетея Долорес без лишних вопросов последовала за ним.

Кони, отыскивая проходы между острыми камнями и скалами, часто спотыкались.

– Быстрее, миленькая, – шептала Алетея Долорес своей белой лошади, гладя её по сильной шее. Животное хорошо понимало ласку хозяйки и старалось изо всех сил.

Выглянувший на мгновение месяц осветил впереди два могучих дерева, неизвестно как выросших в этой каменной пустыне, и рядом с деревьями – силуэт осёдланного коня.

Рафаэль Эрнесто и Алетея Долорес молча переглянулись. Сердце девушки болезненно сжалось. Она вцепилась немеющими пальцами в гриву лошади и боялась одного: как бы не лишиться чувств!

Конь Хуана был привязан к толстому суку гигантского тиса. В горах свистел и завывал ветер, но никаких других звуков не было слышно. Рафаэль Эрнесто привстал на стременах и огляделся. Вон там, между теми двумя валунами, он видел мелькнувшее светлое пятно. Это близко, но верхом туда не проехать – слишком круто. Он спешился и, подавая руку сестре, ощутил мертвенный холод её пальцев. Только сейчас юноша понял, что горностаевый плащ слишком лёгок для такой холодной ночи. Не раздумывая, он сбросил сайяль Пабло и завернул в него Алетею Долорес.

– Держись, сестрёнка, – шепнул он ей на ухо. – Что бы ни было, держись!

Она благодарно улыбнулась и поспешила за ним, стараясь не отставать.

Рафаэль Эрнесто осторожно взбирался по камням, часто оглядываясь и подавая руку Алетее Долорес. Вдруг девушка вскрикнула и указала на пучок травы.

За камнем тускло блестело что-то круглое, похожее на большую монету. Рафаэль Эрнесто присел на корточки и увидел медальон с изображением меча и солнца, с чёткой надписью по-латыни: «Ex umbra in solem»1 Он протянул руку и взял находку. Трава была мокрой, юноша не придал этому значения, полагая, что коснулся росы. Но когда он раскрыл ладонь, чтобы лучше рассмотреть медальон, то увидел, что его рука в крови…

Губы Алетеи Долорес, лихорадочно следившей за ним, задрожали.

– Хуан потерял какой-то медальон, – хмуро сказал Рафаэль Эрнесто, доставая платок, чтобы вытереть ладонь.

– Не Хуан, – тихо возразила Алетея Долорес. – Это медальон Герардо: я видела на нём во время танца… Скажи, мы опоздали?

– Мне этого не хотелось бы… У нас есть надежда, Лета: Хуан ещё не возвращался… Что это?

– Да, я тоже слышала стук. Скорее, Рафаэль Эрнесто!

Они снова стали взбираться вверх, пока не достигли гребня между валунами. Перед ними открылась ложбина, на дне которой двигался человек. Ножны его меча тускло поблёскивали при свете выглядывавшего из-за туч месяца. Без всякого сомнения, это был Хуан, слуга дона Эстебана Доминго-и-Хименеса. Он стаскивал камни в одно место, где уже была внушительная горка.

Под большими и малыми камнями можно было разглядеть лежащего на земле человека в светлой рубахе.

Рафаэль Эрнесто стиснул руку сестры и шепнул:

– Оставайся здесь. Я разделаюсь с мерзавцем.

Он вскочил, выхватил из ножен меч и сбежал вниз, увлекая за собой лавину мелких камешков. От неожиданности Хуан уронил очередной камень прямо себе на ноги. Он закричал от боли, а Рафаэль Эрнесто, не дав злодею опомниться, приставил остриё меча к его горлу:

– За что ты убил его? Только не молчи, мерзавец!

– Мне приказал мой сеньор, – хрипло ответил Хуан, корчась от боли.

– Зачем твоему сеньору нужна была смерть этого человека?

– Не знаю.

– Врёшь! Говори, иначе я отрежу тебе уши!

– Делайте, что хотите, сеньор, тем более, что у меня в руке нет меча, – хмуро заметил Хуан.

– Ты предлагаешь мне поединок, негодяй?! – вскричал Рафаэль Эрнесто. – Да я просто заколю тебя, как свинью!

– Рафаэль Эрнесто! – раздался вдруг крик Алетеи Долорес. – Он, кажется, жив!

Юноша обернулся, и Хуан тотчас этим воспользовался. Он отпрянул назад и обнажил свой меч. Рафаэль Эрнесто сделал резкий выпад, и сталь его оружия мягко вошла в человеческую плоть. Испугавшись, он рванул меч на себя и увидел, что его Колада на целую треть в крови.

Хуан, вытаращив глаза, схватился за живот и упал ничком, потом вдруг перевернулся на спину, его тело передёрнула конвульсия, и он затих.

Молодой граф, не веря тому, что он только что убил человека, в растерянности склонился над Хуаном.

– Рафаэль Эрнесто! – опять позвала Алетея Долорес. – Помоги же мне!

Покачиваясь и чувствуя подступающую к горлу дурноту, юноша пошёл к сестре, которая пыталась освободить Герардо из-под камней.

В эти минуты Алетея Долорес была похожа на безумную: длинные волосы выбились из-под шали и спутались, капюшон плаща и сайяль были испачканы, на руках появились ссадины; она то и дело убирала волосы с лица, от этого весь лоб её и щёки были в полосках грязи.

Алетея Долорес обернулась к подошедшему брату и увидела меч, который он позабыл убрать в ножны. Перехватив её взгляд, Рафаэль Эрнесто стал ожесточённо вытирать меч пучками травы.

В это время раненый крестьянин, грудь которого уже была освобождена, застонал. Рафаэль Эрнесто, бросив своё занятие, снял с его ног последние камни и приподнял голову. Герардо пошевелился, но не пришёл в сознание. Он был в той же праздничной одежде, которую швеи замка приготовили ему для выступления. Недоставало только шляпы. Лицо его было залито кровью, волосы слиплись.

«Неужели Хуан ударил его мечом? – подумал Рафаэль Эрнесто, осторожно щупая голову раненого. – Нет, не похоже… Скорее, камнем».

Не раздумывая больше, он снял с себя рубаху, решительно разорвал её на широкие полосы и, накинув камзол на голое тело, принялся бинтовать рану Герардо. Сердце молодого графа наполняла искренняя жалость, но он боялся признаться самому себе, что этот крестьянин ему нравится, что в нём есть какая-то внутренняя сила, которая притягивает.

Герардо снова застонал и очнулся. Алетея Долорес стояла рядом с ним на коленях и зачем-то гладила его плечо.

В первую минуту Герардо не узнал девушку, и только встретившись с ней глазами, понял, что перед ним графиня де Ла Роса.

Он почувствовал прикосновение других рук и, запрокинув лицо, увидел дона Рафаэля Эрнесто.

Молодой граф встал и подошёл к лежащему так, чтобы тому удобнее было смотреть на него.

Герардо медленно поднял руку и потрогал забинтованный лоб.

– Санта Мария!..Что с моей головой? – спросил он, переводя взгляд с одного своего спасителя на другого.

– Кажется, в неё угодил камнем Хуан, – решил пояснить Рафаэль Эрнесто.

– Какой Хуан? – не понял Герардо.

– Слуга дона Эстебана.

– Дона Эстебана? … – силился вспомнить Герардо. – Это… тот пожилой человек… которому стало дурно?

Крестьянин говорил с усилием, губы его пересохли и потрескались, но он не просил воды, зная, что её здесь нет – иначе ему давно бы уже позволили утомить жажду.

– Меня хотели убить? – снова спросил Герардо, приподнимаясь на локте.

Рафаэль Эрнесто видел, как мужественно он переносит боль, как старается скрыть свою слабость, поэтому продолжал терпеливо отвечать на его вопросы:

– Да, Хуан хотел тебя убить.

– Почему?

– Ему приказал дон Эстебан.

– Но чем я не угодил… дону Эстебану? Я видел… этого человека сегодня… первый раз в жизни.

– А уж это тебе лучше знать… Ты уверен, что когда-нибудь раньше не сделал ему ничего плохого?

Черёд спрашивать теперь пришёл для Рафаэля Эрнесто.

– Уверен, – спокойно ответил Герардо и сел рядом со всё ещё стоящей на коленях Алетеей Долорес.

Рафаэль Эрнесто подал руку сестре и помог ей подняться. Потом он вынул из кармана камзола найденный в траве медальон и показал его Герардо:

– Это твоя вещь?

– Да, сеньор! – Герардо явно обрадовался.

– Где же ты взял золотой медальон с гербом наверняка знатной фамилии?

– Мне дала его моя несчастная матушка перед самой своей смертью.

– Так, значит, твоя матушка принадлежала к знатному роду? – усмехнулся Рафаэль Эрнесто.

Насмешливые слова молодого графа больно кольнули Герардо в самое сердце. Он вспомнил всё, что думал о графах де Ла Роса, вспомнил смерть мальчика и стиснул зубы.

Так и не ответив, он устало закрыл глаза и подумал: «Зачем вам знать что-то о моей матери и об этом медальоне? Разве вам это интересно?.. Да я и сам толком ничего не знаю».

В его памяти всплыла ночь, когда он перебрался через стену замка Гуарда и оказался у своей хижины.

Сразу войти в хижину ему не удалось: в окне, освещённая лучиной, двигалась старуха соседка, принявшая на себя по просьбе Маэстро Антонио заботы о больной. Но сейчас Герардо был не рад ей. Он не находил себе места, боясь, что в замке его хватятся, и он вынужден будет уйти в лес, так и не попрощавшись с мамой Марией.

Но вот соседка задула лучину и вышла.

Герардо подождал несколько минут и с волнением перешагнул порог. В очаге ещё горел огонь, языки пламени плясали по стенам и низкому потолку. Герардо бросился к постели матери и похолодел: в чертах её исхудавшего лица с заострёнными носом, скулами и подбородком сквозила смерть. Не в силах сдержать слёзы, юноша припал губами к дорогой прозрачной руке.

Мария вздохнула, с трудом раскрыла глаза и не удивилась тому, что видит сына. Она ничему уже не могла удивляться: взоры несчастной были обращены к потустороннему миру…

Но слёзы Герардо, обжёгшие ей руку, заставили Марию сделать над собой усилие. Она провела дрожащими пальцами по жёстким волосам юноши, а потом указала на старый сундук.

Поняв, что мать хочет о чём-то попросить его, юноша попытался угадать её мысли:

– Нужно открыть сундук?

Мария едва заметно кивнула.

Герардо выполнил её просьбу и вернулся к постели. Больная обрисовала ладонями небольшой прямоугольный предмет.

В сундуке, кроме старой одежды, был всего один предмет – шкатулка, которую Мария всегда держала закрытой, объяснив сыну, что потеряла от неё ключ, а ломать не хочет, так как это память о погибшем отце Герардо: шкатулку он подарил Марии в день их свадьбы.

Порывшись в сундуке, юноша извлёк шкатулку и перенёс её на стол у постели матери. Взмахом руки она приказала ему открыть крышку.

– Но ведь я сломаю замок, – осторожно возразил Герардо. Однако Мария настаивала, и он повиновался.

Замок был довольно крепкий, и ему пришлось какое-то время повозиться с ним. Наконец, крышка поддалась, и Герардо увидел внутри единственную вещь: круглый большой медальон на тонкой цепочке. Юноша вынул его, чтобы лучше рассмотреть изображение.

Поднеся медальон к огню, Герардо увидел вертикально стоящий остриём вниз меч; из-за него выглядывала половина солнечного диска с расходящимся во все стороны лучами. Один луч был наиболее рельефным, и вместе с мечом и полуокружностью солнца он составлял легко угадывающуюся букву R. На медальоне были и другие буквы, вернее, надпись. Юноша знал латынь и прочитал: «Ex umbra in solem».

Герардо вопросительно оглянулся на мать. Она знаком подозвала его к себе, попросила наклониться ближе, слабыми руками взяла медальон и надела цепочку на шею сына.